82.

Тобольск. 21 июля 1833.

Любезный брат и друг Николай!

Поздравляю тебя, из глубины сердца поздравляю с монаршею к тебе милостью. Ты генерал адъютантом! - Как не служить, как не стараться, как не пролить последней капли крови своей за нашего великого государя, столь щедро награждающего; обращающего столь милостивое внимание на верноподданных своих! Желаю тебе, любезный брат, более и более успехов; Теперь-то можешь ты особенно открыть достоинства свои, и ты не упустишь ни одного случая доказать каким священным пламенем горит сердце твое к августейшему государю. Конечно не нужно тебе напоминать, что чем ты становишься возвышеннее, чем ближе подводишься ты к престолу помазанника, тем чаще должен ты соделыватъся, чтобы принимать и сообщать благотворные действия того, которого сердце в руце божией!

Но мне-ли, мой друг, напоминать тебе о сем, тебе покрывшему уже себя честью и славою; тебе уже заслужившему милостивое благоволение государя. Мне-ли, тщетно томящемуся в круге моих действий, и вместе с тем и от того подвергающемуся величайшей опасности, которая для верноподданного только быть может, а именно: лишения того милостивого о[бо] мне мнения государя императора, о котором ты, любезный брат, меня перед поездом1 твоим в Египет извещал. Для тебя может быть загадкою покажется сие; и потому, я должен тебе как другу, как брату пояснить мое положение, тем более, что ты не простил-бы мне, если бы я скрыл от тебя, что либо до меня касающееся.

Как здесь нет губернатора, то по месту мною занимаемому, я управляю губерниею вот уже около девяти месяцев. Сия губерния преисполнена почти во всех частях управления величайших злоупотреблений и беспорядков. Совесть, присяга и пламеннейшее стремление мое к оправданию доверенности милосердого государя нашего скоро заставили меня обратиться к средствам для искоренения или по крайней мере, для уменьшения уже столь сильно распространенного зла в губернии.

Я начал действовать с уверенностью, что генерал губернатор Иван Александрович Вельяминов, которого ты знаешь, меня не токмо поддержит в том, но похвалит мою ревность; но какое было мое удивление, когда я стал получать от него замечания и бумаги бранные в делах самых чистых и ясных, по которым открывались величайшие и многие беспорядки и злоупотребления, и самые злоупотребители.

Нерасположение его ко мне дошло до того, что он теперь гонит меня, и всех тех чиновников, которые могли быть употреблены мною к раскрытию зла и пресечению оного; и что всего для меня больнее, прискорбнее и опаснее есть то - что он грозит мне худою аттестациею у государя, и хочет самым черным образом меня замарать во мнении его императорского величества.

И так я, оживший милосердием государя, я готовый положить жизнь свою за него, я, который со всею свежестию чувств верного подданного, думал оправдать высочайшее доверие ко мне, теперь должен хладнокровно смотреть на грабительства полицейских чиновников в губернии, на жалобы и слезы вверенных управлению моему людей, на расхищение казенного имущества, на жесточайшие гонения производимые лучшим чиновникам в губернии - и сверх того ожидать себе, может быть, гнева моего государя! ибо генерал губернатора как худая, так и хорошая аттестация всегда бывает уважана.

Вот, мой любезный Николай, в каком я ужасно стесненном положении! Надежда моя на одного бога, он, в руках которого сердце царя, может быть, не допустит клевету совершить свое намерение. Господь, покровитель слабых и ненадежных спаситель, может быть, откроет помазаннику своему прямую истину, и положит конец насильям, несправедливо[стя]м и гонениям ныне столь бесстрашно здесь производящимся!

Но вообрази себе, любезный друг, можно ли было ожидать сего от Ивана Александровича Вельяминова? Он, который имел репутацию честнейшего, доброго и умного человека! - Сие для тебя разрешится, когда ты узнаешь, что он совершенно управляем состоящим при нем чиновником особых поручений надв[орным] сов[етником] Кованькою, который взял над ним волшебное господство и сам оставаясь в стороне, заставляет его покровительствовать злу, гнать добро и все сие из личных видов самых низких, самых противузаконных; и доколе этот злостный человек будет при нем, нельзя ожидать никакой перемены на лучшее.

Я слышал, что когда он был в Грузии, то и тогда был при нем некто Медокс, игравший такую же ролю; но тогда он был моложе и тверже, теперь же совсем ослабел и отдался в плен Кованьки, который завлекает его в такие дела, которые не сообразны ни с званием его, ни слетами, ни с законом! - Я не могу описать в письме все, что здесь делается; и повторяю: вообрази, что я должен на сие смотреть, я, который за все отвечать должен, и не имею средств ничего поправить; ибо только что я прикоснусь к чему либо, что испорчено, что худо, очень худо, то получаю от генер[ал] губернатора, или замечание, или бранную бумагу, и вместе с тем грозятся, а может быть уже и худо меня рекоменд[уют]!

Я не могу и не должен отставать от своего дела по долгу при[с]яги и совести и службы; но что из того выходит. Если я буду продолжать, то действия мои представлены будут как будто-бы я иду против своего начальника, если я сложу руки и буду смотреть хладнокровно, что скажут: слабая служба, худое, неисправное действие, и я попаду под ответ. И так в обеих случаях худо, очень худо! Повторяю, полагаюсь на одного бога, который допуская сие по премудрому своему промыслу, в свое время откроет истину. А я буду следовать правилу: fait ce que droit, - advienne ce que pourra.

Обращаясь к Сергею, не могу не сожалеть об ошибке им сделанной, и которую усматриваю из твоего письма из лагеря при Султанской пристани от 21 мая. За приятное письмо сие благодарю тебя, любезный друг; и хотя ты долго молчал, но я не сомневался в твоей дружбе. Ты, конечно, скоро будешь в Петербурге. Правда, не ранее же зимы, ибо тебе надобно отправить свою команду, что будет в несколько транспортов, и, конечно, продолжится несколько месяцев, а сверх того и карантины.

Моя любезная жена и все дети, в том числе и Ваня, которому уже скоро три года, слава богу, здоровы и в горьких минутах тобольских неприятностей много облегчают скорбь мою. Мы вчера пили на твое здоровье и Ваня особенно горячился, говоря: на здоровье дяди Война! Батька, пусти меня в полк, хочу в полк!

Обнимаю тебя всем сердцем, любезный друг и брат Николай, и остаюсь много любящий тебя брат

Александр Муравьев.

84.

Тобольск. 16 ноября 1833.

Любезный брат и друг Николай.

Не получая от тебя ни одного письма, с самого времени возвращения твоего в Петербург, я остаюсь в величайшем недоумении о том, чтобы то значило? Прошу тебя, любезный друг, вывести меня из оного, хотя несколькими строчками, если некогда тебе написать длинного письма.

После всего писанного мною Министру внутренних дел формально и за номерами, невозможно, чтобы ничего не было сделано нащет здешней угнетаемой Тобольской губернии. Перевод отсюда в Петербург Кардинала или иначе Кованьки, служит доказательством, что и конфиденциальное мое письмо к Димитрию Николаевичу Блудову было уважено. Не менее того, сей Кованько, не взирая на высочайшее повеление о переводе его, все попрежнему находится при генерал губернаторе Вельяминове, носит прежний свой мундир публично, открыт; с ним повсюду ездит, никого попрежнему к нему не допускает, попрежнему ворочает делами и управляет им; чрез него определяет и переводит чиновников и проч[ее] и проч[ее] и когда это кончится - бог знает!

Между тем, генерал губернатор, полагая, что Кованько переведен по моим проискам, теснит меня выше всякой меры и положил, в домашнем совете своем, меня во что бы mо ни стало - погубить. Хотя сделать сие с одной стороны трудно, потому что я во всем чист, и что придраться ко мне невозможно по службе, не менее того с другой стороны клевета начальника в виде худой аттестации может быть чрезвычайно вредна. И чуть-ли он не написал чего нибудь с сим фельдъегерем.

Генерал- Губернатор Вельяминов меня еще и потому теснит, что я открываю и преследую ужаснейшие злоупотребления, чинимые градскими и особенно земскими полициями, которые вопреки закона определяются не мною, а им или лучше сказать Кованькою за деньги, и которым Кованько покровительствует, а меня - гонит. Этот порядок вещей - есть сущий беспорядок, вреден в высшей степени для губернии.

Я не смею жаловаться ни государю, ни министру внутренних дел потому единственно, чтобы не причли меня к числу беспокойных людей и не умеющих уживаться с начальством, и потому должен терпеть молча и оскорбления личные, и грубости, и преследования, и что всего сего больнее, должен хладнокровно смотреть на m, как грабят исправники бедных поселян безгласных и застращенных! Это, любезный брат, положение ужасное! Закон, честь, совесть, присяга, все здесь попирается и нарушается, и я видя сие -должен молчать!

Не можешь-ли, любезный брат, довести о сем до сведения почтеннейшего моего начальника Димитрия Николаевича Блудова, я сам не смею к нему об этом писать, по вышесказанной причине; но я имею в руках своих документы о многом и особенно о сем покровительстве ворам и грабителям. Ежели бы ему угодно было спросить меня хотя косвенно об этом, тогда бы я имел повод все раскрыть формальным образом, иначе, я не могу решиться писать.

Я готов служить моему государю, до последней капли крови; готов, ревную о исполнении священной его воли во всем, готов все переносить для пользы его службы, что и делаю беспрерывно - но кто меня защитит, если я буду оклеветан? Конечно бог, конечно бог не попустит, чтобы невинный долго страдал; не менее того доколе истина не откроется, дотоле будешь на худом щету! Но я не один, у меня жена и дети; - погубят меня - и их погубят! Вот, любезный Николай, мое двусмысленное положение здесь.

Иные пишут из Петербурга, что меня здесь утвердят губернатором, другие, что переведут в Россию; но я ничего притом не знаю положительного, и сие состояние крайне неудобно как для управляемых мною, так и для меня, ибо никто не знает с какой ноги выступать и под чью дудку плясать. По моей-ли или по дудке Г[енерал-]Г[убернатора], а обе сии дудки играют совершенно противные песни. Я бы и рад приладиться к его напеву; но ни по совести, ни по присяге, ни по закону сего сделать не могу, несмотря на готовность мою повиноваться начальнику. - Прошу тебя на все сие отвечать, любезный брат, если можешь. - Впрочем, как богу угодно!

Прошу тебя съездить к генерал губернатору Восточной Сибири Александру Степановичу Лавинскому и поблагодарить его за все оказанные мне милости, во все пребывание мое в Восточной Сибири на службе. Сделай сие, любезный друг, от сердца, ибо я от чистого и благодарного сердца тебя о сем прошу. Он точно отечески и дружески со мною обращался и я ему и его доброй рекомендации много обязан был.

Уведомь хоть словом о получении сего письма немедленно; я посылаю оное с фельдъегерем Логиновым, возвращающимся в Петербург.

Обнимаю тебя, любезный друг, всем сердцем и мою любезную племянницу. Твой адъютант Ваня свидетельсвует свое почтение.

А. Муравьев

86.

Тобольск. 9 декабря 1833.

Любезный брат и друг Николай,

Податель сего письма г[осподин] надворный советник Семен Трофимович Аргамаков, председатель здешней Ясачной Коммиссии, просил меня познакомить его с тобою, любезный друг, к которому он питает величайшее уважение, зная о тебе по подвигам твоим отличным. Он человек добрый, честный и весьма хороший. Рекомендую его тебе и прошу принять его в твое расположение. Я с ним очень знаком, он часто бывал у нас в доме; знает все до меня касающееся и словесно может передать тебе все, что со мною здесь делают. - Прошу тебя, обласкай его, любезный брат, прими его дружески и позволь к себе ездить. - Если можно, то познакомь его и с братом А. Мордвиновым и также отрекомендуй от меня. Познакомь также с любезным Андреем, которого он так же есть великий почитатель.

Он сам (Аргамаков) очень близок с Сперанским и может быть и мне полезным. Прошу же, друг мой, принять его дружески.

Чрез почту тебе много уже должно быть обо мне известно. Г[осподин] Аргамаков может дополнить сведения сии. Мне здесь ежедневно делают оскорбления и личные и по службе; первые я терпеть должен; вторых же не должен бы сносить; но опасаясь, чтобы не сделали обо мне невыгодных заключений в Петербурге, переношу и те по возможности. - Дай господи терпения! Не знаю, чем все это кончится!

Я слышал, что Вельяминов уже оклеветал меня. Ужели ему поверят? Вить все это делает известный тебе Кованько, которому давно бы пора отсюда ехать; но он ко всеобщему удивлению пренебрегает высочайшим о нем повелением, и все здесь, при прежней должности. Сего дня послал я к вам чрез Травинского (которому усерднейше прошу пособлять во всем без исключения, ибо он терпит за меня) письмо мое к Вельяминову и рапорт Министру. Ты увидишь из сего, что со мной сделали 6 декабря, и все сие для того, как очень понятно, чтобы меня выставить грубияном, непокорным начальству и даже не уважающим императорского величества. Прощай, мой любезный брат и друг, обнимаю тебя всем сердцем. Твой адъютант целует руку у своего генерала.

А. Муравьев,

10 декабря.

Я наверное узнал, что Вельяминов меня с сею почтою еще оклеветал министру внутренних дел; и еще прежде сего с фельдъегерем Логиновым, о котором я писал 18 ноября. Фельдъегерь сей выехал отсюда 16 ноября, а 15-го писано отношение к министру. Ты можешь обо всем узнать у Димитрия Николаевича Блудова, если ты с ним знаком.

Это ужасно! что за злоба на меня, и за что!

Клевета с нынешнею почтою посланная придет в Петербург к 29 декабря, она идет при моем формулярном списке.

88.

Тобольск. 27 января 1834.

Любезный брат и друг Николай,

Получив письмо твое от 5 января сего года, коим ты извещаешь меня о переводе моем в Вятку Председателем Уголовной Палаты, я более нежели когда нибудь убедился в дружеском твоем ко мне расположении и в нежных братских чувствах твоих ко мне. Хотя я никогда в оных, не сомневался, но никогда они столь ясно не выражались. Благодарю тебя за любовь твою, любезный Николай!

Но почему, друг мой, усумнился ты в моем смирении, в моей надежде на промысл божий? Кажется мне, что я не подавал и не подам ни малейшего повода к тому. Если ты так заключаешь по письмам моим от 16 декабря и предшествовавшим, то позволь себе сказать, что я не мог не опасаться клеветы Вельяминова как начальника моего, потому что принято правилом и то, весьма мудро, чтобы основываться на рекомендации главного начальника.

И хотя по сему правилу, может пострадать и невинный, не менее того, это есть только одно частное бедствие, которое всякий верноподданный переносить должен для сохранения общей для всего государства пользы, от сего коренного правила произойти долженствующей. Со всем тем, не запрещается ни законом божиим, ни законом человеческим тому, кого гнетут, сказать, что ему больно, что ему тяжко! И я более ничего к тебе не писал.

К сему, по долгу присяги, я обязан был присовокупить, что от сего давления генерал губернатором много теряет служба государя, а что это есть сущая истина, то покажут последствия. - Но я никогда не сомневался в премудрости промысла, и если бы государю императору угодно было переместить меня еще на низшую должность чем должность председателя уголовной палаты, то я также бы благоговел пред священною его волею как и теперь благоговею, уверен будучи, что я везде могу и должен ему служить с той-же верностью, как и служил доселе. Вить это не наше дело избирать себе должности, наше дело только в том состоит, чтобы хорошо исполнять ту, которую нам дадут.

Если совесть покойна, то мы носим в себе мир внутренний и спокойствие душевное; а дух спокойный и употребляющий все средства ему данные к очищению себя от ржавчины порока может удостоиться быть некогда обителью самого бога; и при этой уверенности все хорошо!

Ты уже знаешь, мой друг, об ужасной для нас потере. Мы лишились нашей любезной шестилетней дочери Пашиньки 20 декабря прошлого 1833 года. Той самой, которая пришла в мир сей, чтобы усладить наше изгнание за Байкалом, проводила нас по всей Сибири, составляла утешение наше, и накануне подписания Указа о возвращении нашем в Россию, нас оставила и обратилась в небесное свое отечество.

Сей великий удар повергнул особенно бедную мою жену в прежнее ее болезненное состояние; она несколько дней была как лишенная ума, потом сделались с нею ужаснейшие нервические припадки, потом стала она плевать кровью, потом образовался у ней нарыв в легких, по выплевании которого стало ей несколько полегче. Но здоровье ее чрезвычайно рас[с]троено и она ни за что приняться не может.

Вот, любезный друг, как господь испытывает нас многими способами. Он научает нас смирению, поражая нашу гордость; он отвлекает сердца наши от прилепления к предметам преходящим – лишая нас милого нашего дитяти. Он много для нас и над нами совершает! Слава ему во веки веков! Праведны судьи твои, господи!

Ты проникнул сердца наши глубочайшею благодарностью к августейшему государю нашему, известив меня о том, что мне оставлено все содержание получаемое мною в Тобольске; это значит - 10.500 рублей в год! Но не знаю, извещен-ли я буду о том официально, чтобы мог я письменно благодарить милостивого моего ходатая. Прошу тебя поспешить меня уведомить о том, и пиши уже в Вятку, ибо мы надеемся отправиться около половины февраля отсюда. Ранее, при всей готовности моей, при всем нетерпении моем, ехать нельзя будет, ибо осталось у меня только 200 рублей. Надобно кое с кем расплатиться, надобно с чем ехать, прогонов не дают, потому что Вятка от Тобольска менее 1500 верст; надобно ехать на своих прогонах, а денег нет. Не пришлет ли Валентин из Москвы, когда узнает о переводе?

В продолжение письма от 16 декабря, по коему твоя дружба меня обвиняет, имею прибавить: что Вельяминов велел по переводе моем сделать ревизию делам Тобольского губернатора; сие есть, как видно, для того; чтобы к чему нибудь придраться. А кто захочет придираться, тот всегда что нибудь найти может. Он начал уже мне переведенному делать еще разные другие неприятности; я теперь совершенно перед ним без защиты доколе останусь в Тобольске. Уехал-бы поскорее - да не с чем. Поверь однако, что я не жалуюсь и не ропщу даже на него.

Скажи любезному брату Александру Мордвинову, что Маслову уже житья нет от Вельяминова. Что он ему публичные делает оскорбления. Это нужно знать и графу Александру Христофоровичу. Ни на что не похоже то, что Вельяминов себе позволяет теперь. Он столько торжествует моим переводом, что еще грозит мне сделать мне еще зло здесь в Тобольске.

Обнимаю тебя всем сердцем

А. Муравьев.