Д.И. Завалишин и Мануэль Кальдерон де ла Барка
(К вопросу о революционных связях декабристов. По материалам III отделения)
С.Н. Романова
Движение декабристов - первых дворянских революционеров России - представляет собой одну из героических страниц в истории не только русского, но и западноевропейского революционного движения. Именно декабристы первыми подняли знамя борьбы с царизмом и крепостничеством. Формирование революционной мысли и освободительного движения в России нельзя понять вне связи с его общеевропейским революционным процессом.
Известно, что декабристы глубоко изучали опыт революционного движения других стран, пристально следили за национально-освободительными движениями в мире: революциями в Португалии и Испании, Бразилии, Сан-Доминго и Греции.
Изучение связей декабристов с представителями передовой мысли Западной Европы позволяет выяснить общественный политический уровень развития передовой части русского общества, даёт понять как сходные черты в революционном движении России и стран Западной Европы, порождённые общностью ряда задач, стоявших перед ними, так и существенные различия, специфику каждой из стран. Декабристы стремились извлечь уроки из деятельности европейских тайных обществ, учитывали их опыт, анализировали причины поражения западноевропейского революционного движения.
Декабрист Н.В. Басаргин в последствии вспоминал: «Народы, убедясь, что нечего ждать им от правительств, стали действовать сами; а умы нетерпеливые, которых всегда и везде найдётся много, решились ускорить и продвинуть общественное дело образованием и распространением тайных обществ. Во Франции, Германии, Италии учредились таковые под разными наименованиями: карбонариев, тугендбунда и т. д.» Русские революционеры были одними из первых в Европе, высказавшими мысль об объединении, консолидации революционных сил всей Европы для борьбы с международной реакцией.
К числу таких связей относятся и сведения, касающиеся отношений одного из декабристов - Д.И. Завалишина с секретарём испанского посольства Мануэлем Кальдероном де ла Баркою, обнаруженные в ЦГАОР СССР. Дело это, довольно загадочное, так и осталось незавершённым.
Всё началось с того, что декабрист лейтенант Д.И. Завалишин, отвечая на один из вопросных пунктов Следственной комиссии, имел неосторожность упомянуть, что был знаком с испанцем по фамилии Кальдерон де ля Барка. Следственная комиссия, заинтересованная в выявлении зарубежных связей декабристов, тут же ухватилась за эту нить.
Вот что писал декабрист о своём знакомстве с испанцем: «...я не хотел, - говорит Завалишин, - позабыть испанского языка, и по неупотребительности оного должен был искать практики между испанцами. Я был давно знаком с Моласом (Сальвадором, купцом, торгующим здесь винами) и у него в доме познакомился и со всеми другими. Между тем был один только Кальдерон, с коим можно было рассуждать; но как и тот считал, что для России рано думать о конституции, то это меня и бесило, и я беспрестанно хвастал, что это скоро будет».
Здесь важен один момент: хотя Завалишин и пытается убедить Следственную комиссию в том, что ему была необходима лишь словесная практика, он невольно выдаёт себя, говоря, что «только с Кальдероном можно было рассуждать», подразумевая, как явствует из последующей фразы, разговоры политические. Ясно, что Завалишин искал политического общения.
Возможно, что де ла Барка был не во всём единомышленником, но, видимо, человеком, трезво оценивавшим действительность, а следовательно, критиковавшим её; кроме того, ещё неизвестно, из каких побуждений он не соглашался с Завалишиным. Может быть, он таким образом хотел как можно больше узнать о русском тайном обществе. «...Я приводил себе на память все обстоятельства и разговоры с иностранцами, - пишет Завалишин, - и твёрдо уверяюсь, что никогда прямого влияния, и словесного даже не было, да и не могло бы быть...
...Одно, что только я допустить могу, это то, что заметивши мою горячность, ещё более искали раздражить меня противоречиями. Но в сём коварстве могу подозревать я одного только Кальдерона. Впрочем, и с ним знакомство моё было совершенно случайное. Я был давно знаком с Моласами, но никого у них не видал, кроме Онореса, в прошлом же году пристал у него Хайме Ребека, но это были такие люди, с коими я и не думал, равно как и с Моласами, разговаривать о политике, и потому был весьма рад встретится с Кальдероном, как потому, что с ним можно было рассуждать, так и потому, что я мог узнать от него многое, касающееся Испании, и, наконец, от него хорошо выучиться испанскому языку и произношению».
Таким образом, сам Завалишин непроизвольно ставит на первое место необходимость для него политического общения, ибо испанские события, как известно, глубоко волновали декабристов: одно время они даже полагали возможным использовать опыт испанской революции. «Наша революция будет подобна революции испанской!» - восклицал Н.А. Бестужев. Естественно, что интерес к испанским событиям был велик, и Завалишин просто не мог упустить возможность поговорить об этом с человеком «прямо с места событий», бывшим свидетелем происшедшего в Испании.
«В разговорах с ним, - показывает далее Завалишин, - он мне всегда противоречил на счёт России, на счёт же Испании считал конституцию необходимостью. Впрочем, не одобрял и отзывался невыгодно весьма о Риего, так и о Квироге, и Лопес-Баньосе; не хвалил Мину и ещё какого-то генерала Круса (только не военного министра). Ещё называл, не помню кого, из кортесов, но считал необходимостью изменить Конституцию Кадикскую и сделать две палаты».
«...Ничто в своё время так не льстило моему тщеславию, - продолжает он далее, - как иметь огромную переписку, в особенности с иностранцами... Мне хотелось непременно вести переписку политическую, и притом дружескую, частично и литературную.
...По всем сим отношениям я старался привести сие в исполнение во время отпуска, хотел положить основание переписки начатием оной с Кальдероном, которая соединяла в глазах моих всё, что мне льстило...
...Когда я познакомился с Кальдероном, я был в самом жару своих мечтаний».
Думается, что говоря о поре «своих мечтаний», Завалишин вряд ли имел в виду мысль о той политической переписке, в которой он сознаётся; скорее, он думал об обмене политическим опытом, о необходимости расширения революционных контактов, возможно, даже сплочения всех европейских революционных сил. Вспомним, что такие же идеи вынашивал М.С. Лунин, реально пытавшийся наладить связи с французскими революционерами, использовать их революционный опыт. Он был одним из немногих декабристов, кто рассматривал деятельность русских революционеров в неразрывной связи с общеевропейским революционным движением.
«Кальдерон, как я и прежде говорил, считал для своего отечества Конституцию как необходимость для примирения всех партий; он желал такой конституции (или лучше сказать довольствовался), какова во Франции или в Баварии. Я же в то время мечтал о сильнейшем ограничении исполнительной власти (допуская, впрочем, в моих разговорах с ним одну только монархию)».
Это признание Завалишина ценно одним - степенью откровенности обоих лиц. Обычно ведущие разговоры на политические темы (если один из них не провокатор), доверяют друг другу. Выходит, что Завалишин как бы упрекает Кальдерона за его умеренность (это его свысока брошенное «довольствовался», показывающее, что он сам, Завалишин, стоит на более радикальных позициях), а с другой стороны, в своих разговорах с Кальдероном он сам «допускает только одну монархию».
Если столь осторожно ведёт себя Завалишин, то не в праве ли мы сказать то же самое о де ла Барке? Иначе чем же можно объяснить стремление Завалишина расположить к себе Кальдерона? Почему он так дорожит мнением «умеренного» Кальдерона и старается в его глазах выглядеть либералом? Не вызвано ли это желанием Завалишина растопить тот лёд конспирации и взаимного недоверия, который, видимо, ощущался самим декабристом, преодолеть искусственность отношений, когда каждый выдаёт себя не за того, кто он есть на самом деле? Не было ли это способом завоевать доверие?
Вот что пишет сам Завалишин: «Я говорю: я мечтал, - и поистине переворот представлялся мне только в мечтании. Но к несчастью, чем отдалённее казалось мне самому возможность оного, тем старался ближе представить его в глазах других, в особенности перед ним (считая в сём удовлетворение национальной гордости), ища тем самым утешать и себя в то же время. - Как бы то ни было, только я перед ним был всегда либералом. Я был довольно коротко знаком с ним, но мне хотелось быть приятелями лично (не потому ли, что это предполагает более короткие, более дружеские и, следовательно, более откровенные отношения и более доверительный обмен мнениями? - С.Р.).
Я не имел духу (или лучше сказать, случая) вступить с ним в одно из тех объяснений, которые обыкновенно служат переходом от короткого знакомства к дружбе (так!). Письменно сделать сие казалось мне легче. Итак, прибыв в Москву, я хотел открыть начало сей переписки, от которой ожидал себе много удовольствия. ... Я написал письмо дружеское, но дух свободомыслия находился, впрочем, в неопределённых выражениях.
Я хорошенько не помню содержания письма, но только помню, что говоря о судьбе покойного императора, приведшей ему скончаться в отдалённой от столицы стороне, и изъявляя о нём сожаление, - видел в сём определение неба, предназначившего как бы ему окончить жизнь в виду народа единоверного, которому он отказал в помощи. За сим следовали некоторые мечтания о том времени, когда права будут признаны и пр., тому подобное».
Но Завалишин так и не отправил это письмо. Как он объяснил Следственной комиссии, «рассудок победил тщеславие». Рассудок действительно возобладал, но только речь шла не о тщеславии, а об осторожности, ибо автор понимал, что доверить своё письмо почте он не может.
Следственный комитет сделал свои выводы из всего, сообщённого Завалишиным, результатом чего явилось письмо генерала В.В. Левашова к министру иностранных дел К.В. Нессельроде с просьбой уведомить обо всём, что известно о де ла Барке, «присовокупив к тому: здесь ли он теперь находится или нет, и, в последнем случае, когда уехал отсюда и что было причиной тому».
Нессельроде известил Левашова, что «Кальдерон де ла Барка находился при миссии с 1820 г... Выехал же он из России в 1823 г. и получил на отъезд паспорт 21-го генваря того года».
Разноречивость сведений, сообщённых Нессельроде, с имеющимися у него, заставила Левашова 24 октября 1826 г. обратиться к шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу с письмом, в котором он просил уточнить сведения о Кальдероне. Левашов сообщал, что хотя по данным Министерства иностранных дел Кальдерон выехал из России ещё в январе 1823 г., но «по особым, мною собранным сведениям, открылось, что Кальдерон был в Петербурге в 1825-м и в начале нынешнего года.
Если он не имел намерения и какой-нибудь тайной причины скрывать дальнейшее пребывание своё в России - в таком случае, не распуская слухов о выезде своём и не требуя паспорта на оный, остался бы при Миссии и тогда пребывание его здесь было бы известно по Министерству иностранных дел; но все вышеизложенные обстоятельства подают большое подозрение о причине пребывания его в Петербурге».
Такого же содержания письмо было послано военному генерал-губернатору Петербурга П.В. Голенищеву-Кутузову.
Ответ Бенкендорфа не дал ничего нового, зато разыскания Голенищева-Кутузова представляют значительный интерес. «Из сведений, вследствие сего собранных по полиции, - говорилось в донесении, - оказывается следующее:
1. Что испанского посольства секретарь Кальдерон де ла Барка и поверенный в делах де Арганс с 3/X 1822 г. по 1/II 1823 г. проживали 3-й Адмиралтейской части 4-го квартала в доме Штульмана, а в сие время выехали за границу по паспорту, вероятно, выданному де ла Барку от посольства, ибо такового из Иностранного отделения, как доносит мне правитель оного, выдаваемо не было.
2. Что за поверенным в делах посольства де Аргансом, вследствие предписания бывшего обер-полицмейстера Гладкова, имелся секретный надзор по день выезда за границу по 1/II 1823 года.
3. На счёт того, с кем Кальдерон имел здесь сношение, узнано, что вышеозначенный Арганс получал во время жительства в столице жалованье от купцов 1-й гильдии Жуслена и Барша для себя и для де ла Барка, от коих пред отъездом за границу получил на дорогу 16 тыс. рублей. Из них купец Барш около двух лет помер. С ними обоими был знаком и де ла Барка и ещё с статским советником флоиа Гассингом...
4. Что касается до изъяснений, якобы Кальдерон де ла Барка находился в прошлом и в начале нынешнего года здесь, в Санкт-Петербурге, то к подтверждению сего по всем разысканиям ничего не оказалось.
По сведениям, дошедшим до меня, которые, впрочем, основаны были на слухах, что будто бы де ла Барка проживал в 1-й части 4-го квартала в доме княгини Лобановой-Ростовской у испанского посланника, и что около 4-х месяцев отсель отправился в Англию, учинена была справка с книгами сего дома, но как по сему разысканию, так и по опросам управляющего оным и живущих в оном, Кальдерон де ла Барка вовсе не проживал в этом доме, да и не может быть вероятным, чтобы он мог находиться здесь с 1823 г. около 4-х лет без всякого о нём сведения; напротив, купцу Жуслену... известно, что де ла Барка, по выезде из Санкт-Петербурга в марте месяце 1823 г. был в Париже, в 1824 г. в Лондоне и потом отправился в Мадрид, где более полугода находился на службе при министерских делах в звании правителя канцелярии, также, что после выезда из Санкт-Петербурга 6 февраля 1823 г. в Россию не въезжал.
При нынешнем посланнике испанского двора находились секретарём Крузмайор и при письменных делах де ди Кастилио, кои выехали за границу 1-й около двух месяцев, а последний около четырёх месяцев. Посему как вышеизъяснённые сведения Жуслена показывают противное на счёт пребывания здесь Кальдерона, то может быть, что из них кто-либо принят ошибкою за Кальдерона де ла Барку; особливо последний, коего фамилия с первых слов несколько сходна, как говорят о де ла Барка.
Впрочем, есть слухи, что какой-то де ла Барка находится в Кронштадте; так же и у испанского посланника находится ныне камердинером какой-то де ла Барка».
Запрос, сделанный Левашовым в Кронштадт, ничего не дал, а из испанского посольства удалось узнать, что «камердинер Мануэль де ла Барка находится у испанского посла с малолетства, т. е. с 15 лет, и при нём никогда другого камердинера не было».
Все эти противоречия в показаниях заставили Следственный комитет 19/XI 1826 г. задать новые вопросные пункты Завалишину, главным из которых было: «Какие имеешь доказательства, что тот, кого называешь секретарём испанского посольства Кальдероном де ла Баркою - есть действительно он сам, и что ты не скрываешь под его именем какого-либо другого лица?»
В самом деле, здесь было бы над чем призадуматься: 1) в одном и том же посольстве существуют два человека не только с одинаковой фамилией, но даже с идентичными именами - один камердинер, другой - секретарь; 2) управляющий уверяет, что де ла Барка не мог проживать в его доме, т. к. не зарегистрирован по книгам; Завалишин же утверждает, что испанец жил именно в доме Лобановой-Ростовской; 3) за что платили деньги (и деньги немалые!) д'Аргансу и де ла Барке купцы Жуслен и Барш?
Ведь не на службе у них состояли поверенный в делах и секретарь испанского посольства? 4) и наконец, за что попал под секретный надзор полиции д'Арганс? Если де ла Барка жил вместе с находящимся под полицейским надзором д'Аргансом (как явствует из донесения полиции), не значит ли это, что он должен был разделять и политические убеждения своего соседа, за которые тот находился на подозрении у полиции? Как правило, в общении нуждаются люди сходных взглядов.
В ответах Завалишина поражает их полное несходство с полицейскими донесениями. Если агент указывает, что, по слухам, Кальдерон жил в доме Лобановой-Ростовской, но это неверно, то Завалишин своими показаниями как раз подтверждает эти слухи. Так, на вопрос о местожительстве Кальдерона де ла Барки, он пишет, что «г. Кальдерон жил у испанского посланника, на Английской набережной, в доме Лобановой-Ростовской. Я у него был один раз ввечеру и один раз поутру; заходил я тогда, чтобы условиться идти куда-нибудь вместе».
Т. е. это уже не слухи, это свидетельство очевидца, полностью опровергающее донесения агентов полиции. Увидев это несоответствие, Левашов пробует начать выяснение дела с другого конца: он пытается установить саму личность де ла Барки. 22 ноября 1826 г. им были отправлены новые вопросные пункты Завалишину, в которых он пишет: «Ответы твои неудовлетворительны.
Называя в продолжении целого следствия Кальдерона де ла Барку секретарём испанского посольства, ты, без сомнения, имел тому причины; а между тем на вопрос, от кого и как узнал ты, что Кальдерон был секретарём посольства, отвечаешь, что Антон Молас советовал тебе познакомиться с стоящим при испанском посланнике Мануэлем Кальдероном де ла Баркою.
Ответ сей не разрешает вопроса, ибо при испанском посланнике находятся не один секретарь, но и камердинер, и швейцар, и прочие служители, а по ответу твоему нельзя определить, какую должность при посланнике исправлял Кальдерон.
Посему требуется определительное от тебя показание: 1) От кого слышал ты, что знакомый тебе Мануэль Кальдерон де ла Барка был секретарём при испанском посольстве? 2) Не подтверждается ли заключение сие другими какими-либо побочными обстоятельствами?
Например, не известно ли тебе, как Кальдерон был принят в доме посланника Татищева или в другом каком, ибо если он вхож к самому посланнику, то сие служит уже достаточным доказательством, что он не из числа служителей испанского посланника, тогда как сие весьма быть может, если он был знаком с управителем дома посланника Татищева или кем-либо из людей, находящихся к него в услужении.
Наконец, 3) Быв, как ты говоришь, неоднократно у Кальдерона, ты не мог не видать, как он был принят в доме испанского посланника, - как секретарь ли, или близкий к посланнику человек, или как находящийся в услужении у него. Словом, требуется от тебя сколь можно точные и определённые сведения о политическом характере Кальдерона».
После ответа Завалишина от 24 ноября 1826 г., Левашов, уже не имея сомнений относительно де ла Барки, просит Нессельроде прислать ему для сличения бумаги, писанные рукою де ла Барки, находящиеся в архиве МИД.
Нессельроде, найдя, по просьбе Левашова, в архиве МИД две записки, писанные рукою Кальдерона, прислал их ему, прибавив, что, по его мнению, между этими почерками «не имеется никакого сходства».
Левашову же показалось иначе: 30 ноября 1826 г. обе упомянутые записки Кальдерона де ла Барки были посланы Николаю I с заключением, что «почерк писем сих столь схож с почерком бумаг, указанных Завалишиным, что надобно большое и тщательное внимание, чтобы найти между ними разность...» Далее Левашов писал, что, несмотря на трудность сделать это, сведения о Кальдероне собрать всё же надо, его личность заслуживает того «внимания», которое проявляет к нему полиция.
Вместе с тем его окончательный вывод таков: «Политической связи между Кальдероном и Завалишиным предполагать нельзя, ибо в противном случае сей последний не указывал бы его как одного только из иностранцев, с коими он говорил о конституции в отношении России».
Кажется, вывод предельно ясен и прост; но для того, чтобы прийти к нему, вовсе не надо было проводить такого тщательного дознания, которое предпринял Левашов. Дело здесь, скорее, в другом: не имея возможности разобраться в этом сложном деле, Левашов ограничился этим, удобным для себя, заключением.
И не смотря на заявление Левашова о том, что политической связи у Завалишина с Кальдероном в тот момент не было, для нас большое значение имеет уже тот факт, что Завалишин стремился найти себе соратника среди западноевропейских революционеров, войти с ними в контакт, обменяться опытом. Здесь важна сама идея осуществления такой связи, которая была вполне реальна; кроме того, неизвестно, как бы сложились их дальнейшие отношения.
Думается, что Левашов был не совсем прав, говоря, что Завалишин не стал бы называть Кальдерона, если бы тот был его единомышленником. Известны другие примеры: так декабрист М.Д. Лаппа добровольно заявил что был принят в тайное общество итальянцем Джильи. Этот факт Лаппа мог скрыть.
Таковы данные, относящиеся к истории взаимоотношений Д.И. Завалишина с испанцем Мануэлем Кальдероном де ла Баркою. Подводя итоги, хочется отметить, что приведённые факты говорят о попытках отдельных деятелей русского революционного движения наладить контакты с представителями западноевропейского общественного и революционного движения.
Выявление таких связей позволяет говорить о возрастании интереса к идеям освободительной борьбы у русских революционеров. Подобно тому, как реакционные правительства сплачивали свои силы в борьбе с революционным движением в общеевропейском масштабе, так и революционеры, верные своим идеям, делают первые попытки консолидировать свои силы для борьбы с международной реакцией.
