XXVIII.

4385

Отпуск.

М. В. Д.

ЗАБАЙКАЛЬСКОЕ

ОБЛАСТНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

Отделение I.

Стол I.

Донесение

9 декабря 1863 г.

№ 4592.

Г. Чита.

Господину Исправляющему должность

Генерал-Губернатора Восточной Сибири.

Воисполнение предписания Вашего Высокопревосходительства от 17 ч. Октября за № 2702, имею честь донести:

1-е, что в минувшем 1862 году 28 Ноября Дворянином Дмитрием Завалишиным, подано объявление в Чит. Полицию, о случившейся у него с 27 на 28 чисел Ноября краже: значительного количества яришной муки, вследствие чего, тогдаже поручено по горячим следам произвести следствие бывшему Квартальному Надзирателю Кайдалову. Вовремя производства, Обыска по другому делу Кайдалов случайно нашел у Поселенца Татауровской волости Ивана Бродяги муку, которая в присутствии Зауряд-Хорунжего Ловцова и Экспертов была сличаема с остатками украденной муки у Г. Завалишина и оказалось чрезвычайно схожею, а потому на Ивана Бродягу пало сильное подозрение в участии в краже из амбара у Завалишина муки; но как ясных доказательств в сем небыло, то по поводу спрошенных по этому делу людей не согласно подтвердивших показание Бродяги, кроме казака Иванова, на основании 313 ст. XV т. к. II, оставила Ивана Бродягу в подозрении и освободив его из под ареста, дальнейшее производство к раскрытию помянутого воровству 2-го Июля 1863 года окончено и мука неразыскана;

2-ое, что вследствие поданного в полицию объявления дворянином Дмитрием Завалишиным от 3-го Мая текущего года о случившейся ночью у него в амбаре краже вещей, Читинским Полициймейстером было поручено Квартальному Надзирателю произвести, по горячим следам, расследование, в присутствии городского депутата купца Карякина, что немедленно и было им исполнено: осмотром амбара, где хранились украденные вещи, обысками в домах: у Канцелярского служителя Глазунова подозреваемого Завалишиным, так-как он прежде у него находился в услужении, и у других лиц состоящих на замечании Полиции; но так как последствия розыска были не удовлетворительны к открытию вещей и воров, то дело это оставлено без дальнейшего производства до первого случая - могущего обнаружить похищенные вещи и самых воров.

3, Оставленное семейство дворянином Дмитрием Завалишиным состоящее из его тещи Филанцеты Смоляниновой и двух сестер покойной его жены: здоровы, нужды не имеют, ибо Г. Завалишин оставил им в полное распоряжение прочно-построенный довольно обширный и вполне удобный для хозяйства деревянный дом со службами, огородом и местом годным для посева хлеба, - все это стоит до двух тысяч рублей; на продажу сего имения по их усмотрению он выдал им доверенность и сверх того Г-жа Смолянинова получает за службу мужа пенсию из оклада 500 руб. ассигнациями в год

и 4-е, На заведение теплой одежды по просьбе Завалишина выдана ему вторая половина пособия на этот год в количестве 115 рублей, на которые он купил все необходимое для предстоящей ему дороги, имея в виду быть застигнутым в пути зимнем временем года.

494

пер. 26 по

Под. Г. М. Шелашников.

Скр. Управ. Отдел. Веденский.

Верно - За Стол Кропачев.

Копия.

В Читинскую Городскую Полицию.

Потомственного Дворянина

Дмитрия Завалишина.

ОБЪЯВЛЕНИЕ.

В сию ночь, из находящегося возле кухни амбара разобрав из городу наулицу прямо против караула у Горных Магазинов, и отодрав наружную ивнутреннюю ставню выкрадены ворами, поколичеству украденных вещей целою шайкою, моя шуба волчая, три теплых меховых солопа, драдедамом крытых, один мех белий хребтовый, другой песцовый, третий песцовый пестрый лапчатый, пальто - песцовый белый мех, крыша терновая темная икакие другие вещи, вдруг сообразить неможно вдруг. - Все обстоятельства показывают, что если не в числе воров, то указателем был человек которому хорошо было известно, что где лежит; таким указателем мог быть по моему подозрению только кто нибудь из недавно живших работников, как например Архип Глазунов, заподозренный и в первой краже при взломе уменя амбара.

Потомственный дворянин Дмитрий Завалишин. 1863 г. Мая 3 дня г. Чита.

Верно: Квартальный Надзиратель Лоншаков.

Копия.

Список выкраденным вещам, из амбара при доме потомственного Дворянина Дмитрия Завалишина.

1-е Шуба Американского волка, серо из желта, крытая серою нанкою с большим круглым воротником.

2, 3, 4. Дамские салопы крытые драдедамом из красно-коричневого цвета с капишонами или большими воротниками привязными (были отвязаны) на одном застежки бронзовые с перламутом, у этого салопа мех песцовый бельий с темным лапчатый, воротник соболий, другой мех песцовый темный, у третьего мех белий хребтовый воротник соболий.

5) Меховое дамское пальто, мех песцовый на криши люстрин темно-корышневый.

6) Шуба дамская мех лисий, крыша малиновая конфо.

7-е) Холодный салоп черный люстриновый подкладка холстинковая, серая с красными полосками.

8) Два чемодана кожаных красноватых длинных.

Банка со свежими нарезанными лимонами; в банке из под лимонного варения с подписью на ерлыке печатного.

Несколько штук птицы в том числе три отеребленных приготовленных к расходу теперь.

Мяса более пуда, в кусках и заготовленного к расходу, в деревянной сельнице длинной и не широкой унесено с сельницею - в сельнице на краю сучок.

Масло белое.

Лук в мешке длиною 3/4 арш. холщевый.

Верно: Квартальный Надзиратель Лоншаков.

XXX.

4651

Отпуск.

М. В. Д.

Забайкальское

Областное Управление.

Отделение 1.

Стол 1.

20 Декабря 1863 года.

№ 4786.

г. Чита.

Господину Московскому Обер Полициймейстеру.

494.

Г-н Начальник Казанской губернии от 25-го минувшего Октября за № 8185, уведомляя Г. Исправляющего должность Иркутского Гражданского Губернатора, что по случаю разрешения бывшему Государственному преступнику дворянину Дмитрию Завалишину перейти на жительство в г. Москву, он отправлен туда в том же тарантасе, в котором прибыл из Читы в Казань, и который, как объявил сопровождавший его жандарм принадлежит казне, просит сообщить Вашему Превосходительству распоряжение, какое будет сделано в отношении этого экипажа.

Вследствие этого имею честь уведомить Ваше Превосходительство, что так как тарантас при отправлении Г. Завалишина из Читы был куплен на деньги, присланные Г-м Исправляющим должность Генерал-Губернатора Восточной Сибири в пособие Г. Завалишину, то поэтому он должен быть по приезде Завалишина в Москву отдан в полное его распоряжение.

Подписал

Исправляющий должность

Военного Губернатора

Генерал-Маиор Шелашников.

Скрепил Управляющий Отд. Веденский.

Верно И. д. П. С. А. Гантимуров.

XXXII.

Министерство

Внутренних Дел.

Начальника

Казанской губернии.

По Канцелярии.

27-го Ноября 1863 года.

№ 9299.

Копия.

Господину Начальнику Иркутской Губернии.

494

От 25-го Октября сего года за № 8185, я просил Ваше Превосходительство о сообщении Г. Московскому Обер-Полициймейстеру распоряжения, относительно тарантаса, данного в г. Иркутске пересылавшемуся из г. Читы в Москву дворянину Дмитрию Завалишину.

Усматривая ныне из уведомления Московского Обер-Полициймейстера, что по отзыву дворянина Завалишина, упомянутый тарантас оставлен сопровождавшим его жандармом Бандурою в Нижнем-Новгороде на станции вольных почт, я вместе с сим сообщил о сохранении этого тарантаса до получения о нем распоряжения Вашего Превосходительства, Г. Начальнику Нижегородской губернии.

Уведомляя о сем Ваше Превосходительство, я имею честь покорнейше просить о распоряжении Вашем, какое будет угодно сделать осказанном тарантасе, сообщить Г. Нижегородскому Военному Губернатору.

Верно: Начальник Отделения П. Родионов.

Д.И. Завалишин - Е.П. Оболенскому

1.

Чита. 9 Октября 1848-го года.1

Письмо твое, любезнейший Евгений Петрович! я получил, только не знаю от чего, как-то поздно. Множество причин - к чему исчислять их? - постоянно лишающих меня нужного спокойствия духа, не дозволили мне в скорости отвечать тебе. Благодарю тебя за твое дружеское отношение, ты все сказал, что можно было сказать, хотя конечно и знаешь, что один только Бог может дать снова истинную жизнь сердцу, как дает жизнь и плоти. Я и не отчаиваюсь, но только и не обольщаю себя надеждою, потому что не знаю: почтет ли это он нужным, и будет ли на то его воля, чтоб, по надежде твоей, для меня могла быть еще будущность более светлая и отрадная.

Если разуметь ее, как обыкновенно, в мирском смысле, то сомневаюсь, и вот почему: если бы дело шло только о мирских утратах, то это было бы конечно возможно, даже вероятно; потому что тогда, и в собственных усилиях, и в изменении внешних обстоятельств, человеку представляются довлеющие средства постепенно к забвению, утешению, возрождению новых желаний и целей, и с тем вместе - к новым радостям земным и счастью.

Но тут совсем другое дело. Вот видишь ли! Долго нужно было бы беседовать даже изустно, чтобы объяснить тебе особенность моего положения. То, что со мною случилось, чрезвычайно важно для истории внутреннего человека; это случай не каждодневный. Не прими это за язык самолюбия.

Чтоб покончить разом со всяким подозрением на этот счет, я скажу тебе, что по строгому испытанию себя я не тот, каким хотел и стремился быть, и даже не тот, каким бывал иногда. Но это также однакож безусловно справедливо, что внутреннее развитие и совершенствование были не только главным, но даже исключительным началом меня руководившим - без сознания успеха в этом не было для меня возможности счастья; и все остальное имело всегда важность только как содействие или противодействие этому; от того и казалось может быть, что не только вещественные обстоятельства, но даже вещи, к которым в действительности я был всегда очень чувствителен, приязнь или вражда: одобрение или недоразумение; лесть или клевета, были недействительны против меня.

Я даже часто и сам себя спрашивал: не есть ли это недостаток любви? Но по строгом испытании находил сердце свое вполне любящим, вполне чувствительным к приязни или неприязни, к хвале или неодобрение Но тут же неодолимая сила заставляла меня все-таки  подчинять все главному началу, так что даже и тогда, когда немного труда стоило бы мне, чтобы приобрести хвалу или приязнь; избежать в чем вражды или хулы, я должен был подавлять самое сильное желание, постоянно напоминая себе одно, что человек есть только то, что он есть перед Богом, а не то, что во мнении людей.

Хотя с другой стороны, однако же, умышленно никогда не подавал повода к недоумению - если же поводы и случались, то это выходило само собою, не непосредственно от моей воли - причина моих действий, чувствительности к одному по-видимому неважному; равнодушие к другому, что казалось другим важным, истекало логически из начала меня руководившего - не отрекшись от него, я не мог бы поступать иначе.

Если бы чему-нибудь, или кому-нибудь, что не могло и не должно было иметь влияния на внутреннее развитие мое и усовершенствование, я допустил бы иметь это влияние, то, само собою разумеется, что подобное развитие не могло бы иметь места - а это было бы неизбежно, если бы я допустил себе, даже под увлечением любви назидающей, объясняться на каждом шаге, не только делать это, но заботе о приятных для себя отношениях.

Еще менее если бы делал что-либо только для лучшего устройства себе внешних обстоятельств или для наслаждения внешними вещами. Как вещественные, так и душевные удовольствия, радость, спокойствие могли существовать для меня только при сознании достижения внутренней цели, а вовсе не от такого или другого мнения, от обладания тем или другим; от таких-то или других обстоятельства.

Так и женитьбу, не мною возбужденную, возникшую не по преднамеренному желанию, я принял только относительно этой цели, без страсти и самообольщения, по смирению, потому только, что она явилась и предложена была мне в таких обстоятельствах и с такими проявлениями, что я имел право принять ее, как Богом посланную опору человеческой слабости, как средство ко взаимному совершенствованию, как содействие к взаимному спасению - говорю истину - отсюда и пояснение тех неимоверных трудов полного самоотвержения, какие я понес для женитьбы, лишенный до такой степени всяких мирских приманок: напротив с перспективою еще таких вещей, которые были бы способны отвратить самую слепую плотскую страсть; как напр. человеку в моем положении, без средств, решиться принять на свое попечение еще целое, и притом большое семейство моей жены.

Потому-то теперь, когда далее все это самоотречение не только, не имело тех последствий, какие я вправо был ожидать и для себя (а ее счастье и спасение я ставил еще выше своего); - но когда я чувствую, что даже очутился в худшем состоянии нежели был до того, - ты можешь понять безнадежность моего горя и невозможность, без особенной, непосредственной воли Божией, его исцеления.

Земные утраты можно все заменить и ожить для новых радостей. Если же бы какие-нибудь и были незаменимыми, то по сознанию, что все-таки и мы имели свою долю счастья и ею воспользовались, чувство справедливости и благодарности и за это должно успокоить наше сердце. Но сознание, что этот союз не привел к достижению той высшей цели, для которой одной он и был заключен - это один только Бог может изгладить из памяти, оправдав человека пред собою, - а доколе это будет в памяти, я чувствую, что не только счастье, но даже спокойствие для меня невозможно.

От того отьятие жены не есть главное. Этот удар потому только был для меня так силен, так страшен, что лишил надежды на исправление всего, именно в те минуты, когда это показалось возможным, когда причины зла раскрылись из ее исповеди, - потому что пока жив человек, все кажется еще возможным, но будь у нас уверенность в невозможности уже той цели, для которой было совершено все; тогда самая смерть была и для нее и для меня случаем желанным. Жизнь для нас была - лишь тою жизнью, какую предполагали и для которой соединялись - для другого она не могла иметь нужных условий, и следовательно была не нужна.

Итак мое горе не во внешнем, что может быть побеждаемо и внутреннею силою, и с изменением условий внешних, но именно в лишении внутренней силы, руководившей меня к высшей цели бытия человека - а эту силу может дать только сам Бог - от сознания этого я и не обольщаюсь надеждою на успех, ни от собственных усилий, ни от изменения внешних обстоятельств, потому что предвижу тщету всего этого для того одного, что так было бы нужно, хотя и думаю, что далек от отчаяния или уныния, потому что по внешней и умственной деятельности делаю все, что здоровье позволяет, не попуская себе умышленно упитываться горем.

И если я и обращаюсь постоянно мыслью к рассмотрению и поверке прошедшего; к испытанию своего состояния, то отнюдь не с намерением возбуждать себя к огорчению, а потому что считаю обязанностью разрешить самый важный для меня вопрос: была ли тут и моя вина и в чем она могла быть? Я испытываю себя без всякого пристрастия, но и без предубеждения, не поставляя преднамеренною целью ни самооправдание, ни самообвинение.

Я вовсе не то разумею, чтоб возможно было сомневаться, чтоб я не был виноват в таких вещах, какие свойственны обыкновенно слабости человеческой, - а говорю о той или такой вине, которая допустила или не отвратила того, что в развитии своем неизбежно должно было отклонить от цели. Все, что я знаю за собою, было только следствием, а не причиною; истекало из невозможности мне знать истину в этом деле; так что даже полное небытие всего этого способно было произвести по большей мере действие только отрицательное.

Одно, что меня беспокоит и вводит в сомнение, не было ли какой ошибки где-нибудь или в чем-нибудь с моей стороны, положим даже, что отрицательно - что я, как сказал выше, допустил что-либо, или чего не предупредил. Это то именно, что я чувствую себя, как внутренний человек, в худшем состоянии, нежели был некогда, когда самые ошибки мои не тяготили сознания, потому что по слову Апостольскому: забывая прошлое, простирался всегда вперед; и когда раскрывал сам ошибку, или пока другие толковали о ней, я имел полное сознание, что уже отрешился от нее, как от минувшей болезни, и - стоял уже на высшей степени.

Теперь же полагая себя в худшем состоянии вследствие всего бывшего, а полагая в то же время, что это внутреннее состояние не должно зависеть ни от чего внешнего или чуждого, я и сомневаюсь, не было ли моей ошибки в чем, и стараюсь ее открыть в первоначальных своих действиях, как бы чисты и безукоризненны ни являлись они мне в намерении и исполнении.

Но до сих пор я напрасно напрягаю свой ум; все что оказалось гибельным невозможно было предотвратить; потому что никакая человеческая мудрость не только не могла, но и не должна была того предусматривать иначе действия лишены были бы основания, были бы следовательно неправильны; и тогда в самых условиях является противоречие, если предположить возможность предвидения того, что открылось, потому что первым условием было бы: чтоб я не был тем, чем был и не имел бы той цели, какую имел. Потому что без этого, само собою разумеется, что я не только бы не чувствовал такого горя; но что и самого повода к нему не было бы, потому что не было бы причины к союзу.

А до какой степени безусловно я употреблял такие усилия, чтобы устранить бесчисленные препятствия, неведомо откуда возникавшая против нашего союза; я в то же самое время - говорю - непрерывно молился Богу со всем усердием и искренностью, к каким был только способен, не допускать этого союза, если он не должен служить к моему спасению, а паче того еще, ко счастью и спасению Аполинарии!

Благодарю тебя также за сведения, которые ты мне сообщаешь - до какой степени они могут быть полезны - решить трудно; я не могу пока делать предположений даже для следующего дня. Из сказанного выше тебе легко понять, что я лично для себя не могу иметь других желаний кроме так сказать отрицательных!» - отсутствие болезни, неприятностей, нужды, хлопот; дело для меня только в сравнении: от чего я больше подвергнусь тому или другому, оставаясь ли здесь, или переселяясь?

Положительного же чего либо, чтобы заставляло надеяться и для чего можно было бы рисковать, пока ничего нет. Подобное могло бы быть только одно: возвращение к родным. Итак единственная нить переселения была бы исполнить желание родных, которые не перестают меня упрашивать переселиться хотя бы в Иркутск; разумеется в таком случае лучше же уже было бы поближе.

Но до сих пор в этом отношении я нахожусь в безвыходном круге: первое условие для переселения, особенно с перспективою новых хлопот по устройству и существованию, есть без сомнения здоровье, - а чтобы укрепить здоровье, нужны совсем другие условия, нежели те, в которых я нахожусь. Вот и теперь, я только что оправился от опасной болезни, которая по жестокости первых приступов, могла иметь дурной конец: тем более что некому было ни лечить, ни хлопотать, кроме самого себя.

Кланяюсь Ивану Ивановичу2 - письмо его я получил еще позже твоего - в скором времени постараюсь написать и к нему. По слухам у вас давно уже холера - как то Бог вас помиловал. У нас здесь обстоятельства тоже не совсем благоприятны - много больных - род повальной горячки. Урожай собственно в нашем месте также плохой - была сильная засуха. Пшеница у меня не возвратила и семена. Хотя в других местах урожай и лучше, но цены на хлеб вероятно будут все-таки высоки, по большим закупам в казну и на золотые прииски.

Эта промышленность, кроме возвышения цен, имела еще то вредное здесь влияние на рабочих, что чрезвычайно поощрила и без того очень сильное здесь расположение к непостоянству и отвращению от оседлой жизни и занятий. Теперь в ожидании найма к лету на прииски, никто не хочет идти в годовые работники по формальному обязательству, - так что нельзя быть обеспечену в постоянных работниках, и хотя опыт каждого года и доказывает им, что в сложности они имеют менее выгоды, нежели живущие при домах или по годовым условиям, но они предпочитают, поработав несколько времени на приисках, остальное время проводить в праздности и пьянстве, забираясь в счет следующего года. Вот почему здесь хозяйство делается год от году не только более безвыгодным, но даже невозможным человеку с нашими правилами и в нашем положении.

Только тем, кто имеет свои рабочие силы, или, потворствуя дурным склонностям рабочих, держат их в постоянном заборе, и тем удерживают их на каких хотят условиях, хозяйство может еще приносить выгоду - особенно хлебопашество.

Прощай, любезный Евгений Петрович! Желаю тебе милости Божией и мира душевного. Искренно расположен[ный] и преданный тебе.

Д. 3авалишин.

P. S. Состоишь ли ты в переписке с П.С. Пушкиным?3 уведомь меня о нем.

1 Сверху, над текстом, в левом углу, написано рукою кн. Е.П. Оболенского: «Получено Ноября 12-го, отвечено - 20».

Настоящее письмо написано Завалишиным под впечатлением смерти его первой жены, дочери начальника Нерчинских горных заводов, Аполлинарии Семёновны Смольяниновой. Отец её, Семён Иванович, в виду отсутствия коменданта, принял Завалишина, по прибытии его на каторгу в Читу. Завалишин не употреблял мясной нищи и получал обед из овощей от Смольянинова, жена которого Фелицата Осиповна, женщина религиозная, обратила внимание на узника, гулявшего во дворе острога с отпущенною бородою, в шляпе с широкими полями и с библией в руках.

При посредстве жены декабриста Прасковьи Егоровны Анненковой, в 1829 году произошло сватовство, причём Завалишиину была предложена в невесты упомянутая Аполлинария Семёновна. Свадьба, однако, состоялась только в 1839 г., когда Завалишин, по его просьбе, был переведён на поселение в Читу.

Из печатаемого письма видно, что в отношениях Завалишина к жене были какие-то тягостные осложнения, была какая-то тайна, которая была открыта ему женою лишь перед смертью. Судя по запискам Завалишина, дело заключалось, будто бы, в том, что мать невесты не пожелала отпустить её в Петровский Завод, куда были переведены из Читы политические каторжане, а домогалась прибытия Завалишина в Читу (что в то время было совершенно невозможно).

Завалишин, устроивший уже в Петровском помещение для жительства с молодою женою, получил от её матери ложное известие, что невеста его больна и приехать не может. Это-то обстоятельство, тяготившее, якобы, всю жизнь Аполлинарию Семёновну и ускорившее её кончину, и было открыто ею на духу священнику, а потом и мужу.

2 Пущину.

3 Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, декабрист, отбывал каторгу в Чите, вместе с Завалишиным.