Из показаний лейтенанта Д.И. Завалишина Следственному комитету о деятельности в Калифорнии

С.-Петербург, 29 июня 1826 г.

В Высочайше учрежденный Комитет Лейтенанта Дмитрия Завалишина:

…

Независимо от дел Ордена Восстановления я занимался в то же время и колониями; я уже издавна обращал внимание на Калифорнию; и хотел явиться в оную, чтобы быть в состоянии бросить на нее уже беспристрастный определительной взгляд - в сем намерении я старался собрать об оной все возможные сведения и изучить сколько можно самоучкою испанскому языку; в чем по возможности и успел.

В начале декабря прибыл я в Калифорнию и вот в каком положении ее нашел: Итурбид был свержен в Мексике, безначалие там царствовало. Все провинции хотели сами управлять собой и Калифорния была забыта. Она и не принадлежала к Мексике и не была независимою. Юнта ее ничего не определила кроме того, что собрала несколько денежных вспоможений, чтоб удовлетворить солдат, и выбрала губернатора или президента. Калифорния населена крещеными индейцами, поселенными в миссиях, состоящих под управлением монахов францисканского ордена; несколько президий или военных постов, населены солдатами, служащими и охраняющими провинцию; и несколько деревень, в коих живут уволенные солдаты с их семействами - составляют ее народонаселение.

Две партии было тогда в Калифорнии, мексиканская и испанская. Партия мексиканская заключала в себе всех старших военных чиновников; королевская или испанская, всех миссионеров и живущих в деревнях. Последняя сия партия была слабее первой, потому что миссионеры не умели обращаться с индейцами; жестокостию своею и ложною ревностию к вере раздражив их против себя. Слабость испанской партии производила и слабость всей провинции - ибо есть ли бы индейцы были привязаны к миссионерам, то могли бы поставить провинцию в положение, что не боялись бы внешних покушений. Но в настоящем их положении, почитая миссионеров своими врагами, они готовы были поддаться всякому кто бы только обещал их освободить от них.

Когда я пожелал, для ограничения влияния Англии и Соединенных Штатов, для приобретения самим оного на Тихом море, для безопасности колоний и обеспечения оных, и по многим другим причинам; когда я пожелал, говорю, присоединения Калифорнии к России - то настоящее положение, в коем я нашел провинцию, было бы, конечно, выгодно, есть ли б присоединение сей должно было быть сделано вооруженною рукою. Но как политика держав, в особенности Англии, не допустила бы нас до сего; то единственное средство, против коего бы никто не мог возражать и самое при том надежнейшее и выгоднейшее было, добровольное поддание Калифорнии под зависимость России. К сей то цели и устремились все мои действия.

Достичь оной возможно было токмо приобретением влияния над классом мыслящим в Калифорнии. Партию мексиканскую нельзя было привлечь к себе - надлежало усилить королевскую или испанскую. Миссионеры испанские, будучи ревностные фанатики, приезжают сюда единственно для распространения христианской веры. Следовательно, показав им обширнейший круг действий и обещая доставить его можно было привлечь их на свою сторону, тем легче что они не расположены были к независимости, ни к республиканскому правлению. Я надеялся достигнуть сего введением Ордена Восстановления, и не ошибся, ибо с первого разу увидел, что учреждение такового Ордена весьма согласно с желанием и намерением миссионеров.

Итак, я должен был токмо убедить ко вступлению в Орден миссионеров и президента, и приобрести доверие нижнего класса людей, солдат и индейцев - я приступил к сему так. Надлежало ознакомиться с характерами. Для сего я вступил в тесную связь с одним миссионером, Jose Altimira (к коему писаны многие письма) - человеком умным и честолюбивым. Он совершенно вошел во все мои виды и разделил намерения - и был мне колючем к узнанию всех лиц значущих в провинции.

Тогда сделаны были следующие предположения: убедить в выгоде пребывания Ордена Восстановления в Калифорнии и покровительства России миссионеров; иных по фанатизму, других по корыстолюбию, иных по ненависти к республиканскому правлению, остальных внуша опасение со стороны Англии. Когда в сем успеем, то внушить им облегчить участь индейцев лучшим с ними обхождением и привязать их себе. И дать в то же время лучшее направление ревности, худо почитаемой, к распространению веры.

Сие последние действие и начато тотчас выше упомянутым миссионером со своей миссии. Между тем я старался приобрести любовь и доверие между солдатами и поселянами - довольно большое жалованье дозволяло мне им делать подарки; также всякое вспоможение было мною оказываемо, как офицером фрегата, по разным работам. Чтоб более узнать их, я старался проникнуть в семейственные связи и действиями своими успел, пошлюсь на свидетельство капитана и офицеров фрегата, сильно привязать к себе нижний класс.

Я выше сказал, что президента нужно было иметь на своей стороне, ибо он имел по конституции Калифорнии значительную власть. Но настоящего президента нельзя было привлечь; будучи ограниченных способностей он управлялся секретарем и был предан мексиканской партии, находясь в то же время под сильным влиянием агентов Англии и Соединенных Штатов. Попытавшись освободить его от оного и не успевши, я не видел иного средства как сменить его. Сие было возможно, ибо второе собрание Совещательной Юнты приближалось, и посему был сделан следующий план. Которой виден весь из письма к Альтимире.

Из всех военных чиновников, имевших право на избрание в президенты, один только Нориега был испанской партии, человек весьма умной, которой и был уже выбран, но отказался, ибо партия мексиканская была тогда торжествующая, и он боялся, что не будет довольно в силах скрывать свое к ней отвращение. Необходимо было убедить его принять президентство, а членов Секретной Юнты выбрать его. Сие все было возможно. Когда сие бы удалось - то Калифорния должна бы была объявить себя независимою от Мексики, под предлогом, что там еще не установилось правление и что (для успокоения партии мексиканской) независимость сия только будет до того времени, когда оно установится.

За сим следовала свобода селиться иностранцам, чем преднамеревалось вводить русских, ибо им легче других было приезжать в Калифорнию, и прочие действия, описанные как в письме к Альтимире, так и в письме к Секретной Юнте. В сем последнем большею частию находятся наставления о усилении провинции, дабы в состоянии независимости быть ей безопасну от влияния Англии и Соединенных Штатов - а дабы достигнуть моей цели, Калифорния должна непременно была быть независимою; дабы могла быть в состоянии располагать своею участью.

В следствие предположенного плана я предпринял путешествие по Калифорнии - виделся и советовался со многими миссионерами; преклонил на свою сторону двух членов (из четырех) Секретной Юнты (третий был также согласен чрез посредство Альтимиры). Назначил свидание Нориеге - всё приходило уже к окончанию - но скорое отбытие фрегата положило конец действиям моим в Калифорнии, кои все словесные и письменные, остались в тайне и сохранились токмо в моих и их бумагах.

Хотя я исполнения своих намерений и не достиг, но цель моя была достижена отчасти. Я расположил всех в пользу России, раздражил противу Англии и Соединенных Штатов; - приуготовил их к принятию Ордена советами, увещаниями и просьбами убедить многих облегчить участь индейцев; пример поспешил мне на помощь, южные миссии взбунтовались. Советы мои стали приниматься с уважением; а деятельное посредничество в доставлении военных снарядов для прекращения бунта заслужили общую признательность, уверив их, что все мои намерения и действия служили к их пользе; что и было мне засвидетельствовано письмом президента, полученном в прошлом году.

Нижний класс меня любил - и воспоминание обо мне не изгладилось и поныне, что заверят все офицеры фрегата, бывшие гораздо после меня уже в Калифорнии. Еще большее я заслужил у них уважение, когда все, что я предвидел, сбылось. Купер, гражданин Соединенных Штатов, о коем упоминается во многих письмах, коему поручено было завести от президента торговые сношения с Китаем, обманул их и нанес им немаловажной ущерб.

Калифорния была в отношении ко мне в таком положении, что есть ли б я получа утверждение от покойного Императора и вспоможение явилось туда, то сей час был бы принят с орденом - тогда от меня бы зависело, по воле Государя присоединить ли ее к России или возвратить Испании. В первом случае выгоды для России бесчисленны. Во втором, партия королевская в Мексике, которая была в особенности сильна в Гвадалахаре (провинции) ободрилась бы - ей можно было бы подать помощь - и тогда есть ли бы Мексика и не была возвращена Испании, то по крайней мере мексиканцы призвали бы на престол одного из принцев испанского дома, и своеволие было бы побеждено законностию. А сие было бы важно, ибо борьба идет теперь не против лиц, но дух воюет с духом.

Я заключу сие, что Альтимире известно было все, что касается до Ордена, т.е. что сей еще учреждается - он первой признал меня, в миссии своей 5/17 февраля, почему я и стал считать себя магистром с сего времени, ибо до сих пор не было известно даже и преднамереваемое образование Ордена - к Нориеге же я писал как о существующем, хотя в письме и показано что новоучрежденном. Оставив Калифорнию, я продолжал иметь с нею сношения, чтобы поддерживать свой кредит там. Посылая им подарки, сколько жалованье мое позволяло мне делать, и писав к ним всякой раз как имел случай.

Последнее письмо, на языке французском и испанском, было послано в прошлом году - и имело целью раздражить их против Англии, вследствие пронесшихся тогда слухов, о чем будет сказано в своем месте. Во время плавания из Ситхи в Охотск я, собразя всё касающееся до Ордена Восстановления, привел в порядок, сделав небольшую перемену. Разность языков не дозволяла присутствовать в одном капитуле членам Ордена разных наций - посему я сделал разделение по языкам, определил каждому языку иметь свой капитул и своего тальи, т.е. начальника или судью, под именем просто магистра или великого магистра такого-то языка.

Впрочем, сие точно еще не определялось мною. Я считал уже Орден существующим и почитал себя имеющим право быть тальи русского языка, ожидать утверждения от Государя в верховном сане. В сие же плавание я получил объяснение моим действиям прошедшим и предсказание участи будущей - что изложено в письме к Хлебникову.

Лейтенант Завалишин* 1826-го года июня 29-го дня.

Опубликовано: Россия в Калифорнии: Русские документы о колонии Росс и российско-калифорнийских связях, 1803-1850: В 2-х тт. / сост. и подгот. А.А. Истомина, Дж. Р. Гибсона, В.А. Тишкова. М., 2005. Т. 1. С. 572-77.

*Дмитрий Иринархович Завлишин родился в Астрахани в семье шефа Астраханского гарнизонного полка Иринарха Завалишина. В 1821 году закончил Морской кадетский корпус. В 1822-24 годах на фрегате «Крейсер». под командованием Михаила Лазарева совершил кругосветное путешествие. Находясь в Англии написал письмо императору Алeксандру I, в котором указал на извращение Веронским конгрессом идей Священного Союза. Завалишин был приглашен на аудиенцию, но когда он прибыл в столицу, последняя переживала наводнение, вследствие чего личное свидание Александра с Завалишиным не состоялось. Письмо было передано на обсуждение особого комитета.

В этот же комитет поступила просьба Завалишина о разрешении учредить особый «Орден Восстановления». Завалишину было передано, что государь находит идею этого общества увлекательной, но неудобоисполнимой, хотя формально ему не запрещается учредить этот орден. Из учрежденного «Ордена Восстановления» получилось общество полумистического характера, облеченное всеми атрибутами масонства и задавшееся целью личным примером своих членов содействовать поднятию нравственности и бороться со злом всеми законными средствами. (К слову сказать, членов в обществе было один человек).

В 1824 году Кондратий Рылеев привлек Дмитрия к участию в «Северном тайном обществе». В конце декабря 1825 года по доносу родного брата Ипполита Завалишин арестован в Симбирске, доставлен в Санкт-Петербург и в августе 1826 года за участие в государственном преступлении сослан на каторжные работы в Сибирь сроком на 20 лет.

В течение 13 лет отбывал каторгу в Нерчинских рудниках. В 1839 году отправлен на поселение в Читу. После амнистии 1856 года занялся изучением Восточной Сибири. Участвовал в исследовании бассейна Амура, рек Ингода, Онона и Шилки, помогал Павлу Казакевичу готовить первый сплав войск по Амуру. Написал несколько работ о Восточной Сибири, Дальнем Востоке и Русской Америке.

За обличительные статьи против местной администрации в 1863 году выслан из Читы в Казань; в том же году переехал в Москву, где и умер, пережив всех остальных декабристов.

Описываемые далее события заняли в бурной молодости декабриста Дмитрия Завалишина всего несколько месяцев, во время его нахождения в составе экипажа кругосветного фрегата «Крейсер», посещавшего в 1823 году Русскую Америку и Калифорнию. Обо всем, что произошло с ним за 79 дней, проведенные в Калифорнии зимой 1823-1824 годов, Завалишин рассказал в ходе следствия по делу декабристов и в своих статьях, написанных после амнистии 1856 года.

Характеристику последнему типу источников дал российский исследователь истории Русской Калифорнии Алексей Истомин: «К воспоминаниям Завалишина необходимо относиться с большой осторожностью, учитывая не только возможные ошибки мемуариста, но прежде всего глубочайший и, как иногда считают, болезненный субъективизм Завалишина, склонного к преувеличению собственной роли. … Вместе с тем, по нашим предварительным наблюдениям, Завалишин в своих текстах редко обманывает сознательно: искажение информации, как правило, происходит непроизвольно и, видимо, незаметно для самого автора».

Калифорния, по показаниям Завалишина, находилась в состоянии безначалия, не подчинялась Мексике и в то же время не считалась независимой. Сложившаяся ситуация позволила Завалишину всерьез задуматься о добровольном присоединении этой мексиканской провинции к России.

Русский лейтенант стал готовить заговор с целью свержения Луиса Аргуэльо - президента «тайной хунты», управлявшей Калифорнией. Новый президент, по плану заговорщика, должен будет разрешить русское заселение Калифорнии и обратиться к Александру I с просьбой о принятии провинции в российское подданство. Опорой заговора Завалишин видел настоятелей миссий, а кандидатом в президенты - коменданта Санта-Барбары Хосе Антонио де ла Герра-и-Нориегу.

Великолепно владея испанским языком, Завалишин нашел среди монахов очень внимательных слушателей, которые в целом одобряли его замыслы, хотя и выражали опасение, что «Александр слишком занят, чтобы помнить о таком бедном уголке земли, как Калифорния».

«Великий магистр Ордена Восстановления» предложил своим калифорнийским «соратникам» вступить в «Орден», существовавший только в его воображении. Их реакция на предложение самозванного магистра неизвестна. Переписка, которую «магистр» вел с «участниками» заговора была односторонней, каких-либо письменных ответов от своих адресатов Завалишин не получил. (А с «главным кандидатом» на пост президента Нориегой лично даже не встречался.)

Сложно сказать, чем закончилась бы авантюра с переворотом, если бы не внезапное отплытие фрегата «Крейсер» из Сан-Франциско в Русскую Америку. Оттуда Завалишин срочно отбыл в Санкт-Петербург на аудиенцию к императору.

В столице Дмитрий познакомился с адмиралом Николаем Мордвиновым, который рекомендовал калифорнийского фантазера правителю канцелярии Главного правления Российско-американской компании поэту Кондратию Рылееву. Идеи Завалишина оказали сильное впечатление на директоров РАК, которые самостоятельно изыскивали возможности закрепления русского присутствия в Калифорнии.

Завалишин с его связями и опытом общения в среде калифорнийцев виделся директорам идеальной кандидатурой на пост правителя конторы селения Росс. В ночь после восстания декабристов директор компании Иван Прокофьев сжег большую часть документов и писем, которые связывали руководство компании с заговорщиками. В число уничтоженных попали многие автографы Завалишина. Но сохранилась записка о колонии Росс, датированная 1825 годом, которую можно считать программным заявлением Завалишина по вопросу территориальной экспансии в Калифорнии.

В записке предлагалось расширить русские владения от 42-й параллели до залива Сан-Франциско, а вглубь материка - до реки Сакраменто.

Главными проблемами русской экспансии Завалишин видел нехватку людей и медлительность в занятии новых мест. Первую проблему он предлагал решать за счет крепостных крестьян, выкупленных РАК у бедных и малоземельных помещиков (это решение давно вынашивалось руководством компании). Дмитрий предупреждал, что «места сии должны быть заняты немедленно, ибо уже последнее ныне время основаниям колоний, и ежели в самом скором времени она не будет основана, исчезает надежда, чтоб когда-либо можно сие было сделать».

В середине 1825 года Завалишин поступает на службу в РАК и начинает готовиться к исполнению своей новой должности, но встречает препятствие в лице императора, который не решился отпустить нового правителя в колонии, опасаясь, «чтобы какою-нибудь самовольною попыткою Завалишина привести в исполнение обширные его планы он не вовлек Россию в столкновение с Англией и Соединенными Штатами».

Завалишин остался в России.

Д. Завалишин

Воспоминание о графе А.И. Остермане-Толстом

У нас, к сожалению, слишком мало еще известно подробностей о жизни многих наших государственных и общественных деятелей. У нас даже нет подробных жизнеописаний ни многих героев славной Отечественной войны, напр., Багратиона, Раевского, Остермана-Толстого, Васильчикова и др. и даже самого Кутузова; ни многих знаменитых адмиралов, Чичагова, Ушакова, Сенявина, Лазарева и др., тогда как в Англии для одного флота существует многотомное сочинение: Lives of the British Admirals, бывшее обычным моим чтением в походе кругом света и которое я начал было переводить по поручению М.П. Лазарева.

Все, что мы имеем, это большею частию краткие некрологи, извлекаемые преимущественно из послужных списков и помещаемые вслед за известием о смерти значительного лица, а затем теряющиеся в бросаемых газетах и забываемые, да отрывочные упоминания в реляциях и некоторых сочинениях, относящихся к другим предметам. Правда, появляются иногда некоторые предания об известных лицах, но большею частию перешедшие уже через несколько рук, а потому затемненные, а нередко и вполне искаженные.

В числе лиц, о которых весьма мало было говорено в печати, нельзя также не назвать героя Кульма, графа Александра Ивановича Остермана-Толстого; а между тем мужество, стойкость и распорядительность его под Кульмом, где ему оторвало руку и где он спас от поражения нашу армию, а Богемию от вторжения неприятеля и опустошения, его заботы о нижних чинах, откровенное всегда заявление своего мнения, гордое отношение к Аракчееву, пред которым всё раболепствовало, руководство победами Ибрагима-Паши в Сирии и Малой Азии, предполагавшееся назначение его командующим армией на помощь грекам, самостоятельное мнение о Восточном вопросе и пр. показали, что относительно мужества, военного таланта и нравственного характера он далеко выдавался из ряда современных ему государственных деятелей.

Бесспорно, что Остерман имел много странностей, даже чудачеств, которые давали повод противникам его вредить ему в общественном мнении (а противников он имел много за свои неуклончивые отзывы), но это не должно вести к непризнанию неоспоримых его достоинств. В то время нелегко было занять видное место по военной репутации среди тех талантов, которых выдвинули войны с Францией, с 1805 по 1814 год.

Александр Иванович Толстой получил титул и майорат графа Остермана потому, что бездетный, последний граф Остерман, был женат на Толстой, Варваре Васильевне, родной тетке моей мачехи, дочери Льва Васильевича Толстого*). Александр Иванович был женат на княжне Елисавете Алексеевне Голицыной, родной сестре Марьи Алексеевны, супруги графа Петра Александровича Толстого, бывшего послом во Франции при Наполеоне I.

Я пользовался большим расположением со стороны Остермана, хотя, как видно из вышеизложенного, если он и был родственником моей мачехи, то собственно между мною и им никакого родства не было; но граф не по родству и любил меня. Еще в то время, когда я находился на службе в Морском корпусе преподавателем высших математических наук и астрономии и вместе с тем и кадетским офицером, Остерман давал уже мне многие важные поручения и посылал для переговоров с важными лицами; а во возвращении моем из похода вокруг света он настоял, чтоб я перешел жить в его доме, и дал мне лучшее в нем помещение, а именно комнаты находившейся в отсутствии супруги своей и воспитывавшейся у нее графини Ольги Сен-При (Saint Priest) [1], бывшей потом замужем за князем Василием Андреевичем Долгоруким, военным министром и шефом жандармов.

Окна гостиной и кабинета моего помещения выходили на Английскую набережную и на Неву; из них прямо были видны Румянцевская площадь и первая линия Васильевского острова, одна из огромнейших улиц Петербурга. Осенью, когда зажигались фонари на улицах и на стоявших на Неве против наших окон судах, - вид был великолепный. В гостиной и стены, и мебель были обиты голубым штофом, а в кабинете - зеленым. При толщине стен дома амбразуры окон были очень глубоки, и в них устроены были диваны.

Окна были (что тогда составляло редкость) цельные, зеркальные, богемского стекла (каждое стекло стоило 700 р. асс.), и представляли то удобство, что если из комнаты все было так отлично видно, как бы не существовало вовсе стекла, то с улицы, днем, не было ничего видно, что делается в комнате, потому что зеркальные стекла отражали внешний вид, закрывавший собою вид во внутренность комнаты. Остерман был всегда так деликатен, что никогда не входил в занимаемые мною комнаты, не спросив предварительно из-за портьеры, можно ли войти и не помешает ли он моим занятиям?

Когда же Остерман уехал в Ильинское (купленное в последнее время для императрицы) и затем в Москву, а я собирался в отпуск, то для следующего года, в который ожидали возвращения графини в Петербурга, Остерман отвел мне, Валериану и Леониду Голицыным**) целый флигель, в котором у нас гостиная и зала были общие, а кабинеты, спальни, прихожая и входы были у каждого особые; кроме того, до самого моего отъезда были в распоряжении моем стол и один из экипажей.

Остерман требовал, чтоб я и в Москве остановился у него в его доме, проданном потом под семинарию, а когда я не мог этого сделать, будучи обязан остановиться у родных, то все же должен был всякий день, хоть ненадолго, бывать у него, и он сам возил меня знакомить с некоторыми важными лицами, с которыми я не был еще знаком: с кн. Сергеем Михайловичем Голицыным (с Дмитрием Владимировичем, главнокомандующим в Москве, я был знаком еще в Петербурге, по дому Васильчиковых), с гр. Евгением Ивановичем Марковым, бывшим посланником в Париже, Ив. Ив. Дмитриевым, известным писателем, министром юстиции и др.

Дом гр. Остермана в Петербурге, на Английской набережной, был отделан едва ли не великолепнее тогда всех зданий столицы. Отделка одной «белой» залы стоила 46,000 рублей. Надо сказать, что Остерман в императоре Александре I чтил не только государя, но и полководца, и что белая зала, где стояла статуя императора, была скорее похожа на храм, чем на комнату. Она была в два света, занимая по высоте второй и третий этажи, и сами по себе очень высокие, и выходила окнами также на Английскую набережную на Неву.

В глухих боковых стенах с одной стороны в нише стояла статуя во весь рост (работы Кановы) императора Александра I, пред которою ставились две курильницы в виде больших ваз. В четырех углах залы стояли на высоких пьедесталах бюсты Петра I (как полководца), Румянцева, Суворова и Кутузова. Стены были отделаны под белый мрамор с золотою арматурою; пол был ясеневый, с огромным лавровым венком; зала освещалась большими люстрами.

На стороне, противоположной статуе императора, помещались хоры для музыки и певчих, и огромный камин. Хоры закрыты были двумя транспарантными картинами, изображавшими два главные, решительные момента войн России с Наполеоном: Лейпцигское сражение и вход союзников в Париж.

На огромной мраморной плите у камина стояли: фарфоровая ваза, севрской мануфактуры, с изображением Кульмского сражения, подаренная Остерману императором Александром, и золотой кубок, осыпанный дорогими каменьями, поднесенный победителю при Кульме богемскими и венгерскими (имевшими владения в Богемии) магнатами, имения которых были спасены от разграбления победою при Кульме. (Эти же самые магнаты присылали потом графу ежегодно лучший рейнвейн и венгерские вина). Мраморную плиту поддерживали две статуи (с портретными лицами), изображавшие тех двух гренадеров Павловского полка, которые поддержали и унесли из боя Остермана, когда ему оторвало руку. Они получали от него пенсию.

Постройка и отделка бальной залы, в которой Остерман давал для обновления залы бал в честь вел. кн. Елены Павловны, стоила 200 тыс. руб. асс. Все другие комнаты отделаны были также великолепно, а иные и своеобразно; так в одной комнат стены были обложены распиленными бревнами, что давало ей вид русской избы. В одной из комнат стояла, работы Кановы же, статуя супруги графа, в сидячем положении***), а в другой, того же художника, надгробный памятник Остерману****), самим им себе заготовленный, на котором он изображен лежащим, опираясь рукою на барабан, как и происходило это при операции; возле лежала оторванная рука, а в барабан были вделаны часы, на которых стрелки означали время получения тяжелой раны, и была надпись латинская: Vidit horam; nescit horam! (Видит час, но не знает час, т. е. того часа, в который человека постигнет известная участь) [2].

У Остермана обед был всегда в три часа, и в будние дни обыкновенно на 30 человек; с ударом трех часов подъезд запирался, и уже не принимали никого, кто бы ни приехал. В воскресенье стол был на 60 человек, с музыкой и певчими, которые были свои; обедали не только в полной форме, но и шляпы должны были держать на коленях. Ежедневно обедал храбрый артиллерийский генерал Костенецкий, защищавший, как известно, против неприятеля свою батарею банниками, и подававший проект, чтоб банники были железные, а то деревянных он много переломил на французах*****). За Костенецким всегда посылали экипаж, но он отклонял его и приходил пешком, какая бы ни была погода, а все-таки на другой день опять посылался к нему экипаж.

После обеда большая часть гостей приходили обыкновенно ко мне в комнату покурить и поболтать; но нередко играл кто-нибудь на фортепиано и пел (чаще всех пел французские шансонетки Ив. Мат. Толстой******); если же бывали дамы, то и танцевали; особенно охотник был затевать послеобеденные танцы датский посланник Блюм, бывавший у нас весьма часто.

Если бывали дамы, да и вообще почти всегда хозяйничали в отсутствие графини и принимали дам или Софья Петровна Апраксина, урожденная графиня Толстая, родная племянница графини Остерман по матери, или маркиза Вильруа, приезжавшая всегда с воспитывавшеюся у ней девицей Аничковой, брат которой, генерал Аничков, бывший адъютант Паскевича, долго проживал впоследствии в Чите, что обновило в памяти моей многие воспоминания давней эпохи.

Нередко бывал у нас кн. Александр Николаевич Салтыков с двумя дочерьми, на одной из которых (вышедшей впоследствии, кажется, за графа Потоцкого) Остерман имел в виду женить наследника своего титула и майората Валериана Голицына, действительно их и получившего для сына своего, несмотря на ссылку свою в Сибирь в промежуток. Часто бывал и голландский посланник Бюсси, большой охотник удить рыбу; Остерман очень любил его, и на одной из половинок дверей кабинета Остермана нарисован был карандашом Бюсси, занимающийся его любимым занятием.

Остерман очень любил общество молодежи; его обычный круг составляли, кроме меня, Голицыны, Валериан и Леонид (старший их брат, Александр, бывал реже), Иван Матвеевич Толстой, очень дружный со мною, никогда не забывавший, когда даже был главноуправляющим уже почтовою частию, посылать мне поклоны и в Сибирь при всяком удобном случае; часто Опочинин и Федор Иванович Тютчев (поэт, когда приезжал из Мюнхена); весьма часто гр. Алексей Петрович Толстой, также очень дружный со мною.

Присутствием своим Остерман никогда не стеснял оживленных разговоров молодых людей и не воспрещал толковать о высших и политических делах. Одному высокому сановнику, любившему проводить время с актрисами, за кулисами в театре, Остерман на вопрос его, отчего это ныне прапорщики пустились заниматься государственными делами, очень резко отвечал: «Понятно отчего! От того, что государственные люди не занимаются государственными делами, а занимаются делами приличными только прапорщики».

Остерман имел постоянно в театре ложу и кресло, но, насколько помню, сам в театре в Петербурге не бывал, а предоставлял ложу дамам, а кресла нам, молодым людям, жившим в его доме; сверх того, в моем специальном распоряжении были библиотека, выписка и получение книг, журналов и газет, получавшихся графом без цензуры.

Остерман имел обычное для того времени светское образование, но был мало учен, и сознавая это, всегда серьезно старался, несмотря на лета и звание свое, научиться всему, чему можно было еще.

- «Я, cher Dmitry, - говаривал он мне часто, - простой солдат, и мало имел времени учиться, но всегда желал много и серьезно учиться. Ты меня учи, пожалуйста, и если в разговорах моих заметишь или в фактах, или в суждениях явные ошибки, то не церемонься со мною, прошу тебя, а прямо останавливай и поправляй. Я не стыжусь невольного незнания, но не хочу быть вольным невеждой».

Он желал у меня учиться даже астрономии и географии (в новом ее виде), и для этого купил в английском магазине два большие, дорого стоящие глобуса. Случалось, что он приглашал молодых литераторов читать у него ненапечатанные еще их произведения.

В очень поздних уже летах Остерман, по одному обстоятельству, о котором расскажу ниже, начал заниматься греческим языком и достиг замечательного успеха. Он очень внимательно следил за европейскою политикой и не жаловал Австрию. В числе частых посетителей у нас был князь Шварценберг, кажется, тот, что был впоследствии первым министром Австрии, объявивший, что он удивит мир неблагодарностию к России (после Венгерской кампании), а тогда известный пока в Петербургском обществе тем, что ввел в танцы галоп, а еще больше дерзким обращением с дамами и заносчивостию.

Графиня почему-то любила Шварценберга, но граф очень его недолюбливал и очень всегда радовался, когда молодые люди схватывались, бывало, в его присутствии с Шварценбергом и нападали на Австрию, а тот, разумеется, защищал ее и доказывал, что русские ничего не разумеют в высшей политике и должны руководиться Автриею, которая одна будто бы спасла не только Европу, но и Россию, так как последняя неминуемо погибла бы в 1812 году, если бы Австрия втайне не противодействовала Наполеону. Разумеется, мы хохотали над этим, Шварценберг бесился, но Остерман всегда держал нашу сторону.

Он был в очень дружеских сношениях с бывшим нашим посланником в Константинополе Рибопьером и хорошо знал ход политики по Восточному вопросу, желал полной независимости Греции и Египта и присоединения Молдавии и Валахии [3], по крайней мере, первой, к России (вопреки Австрии, всегда тому мешавшей), и не понимал и не признавал ни вассальных владений, ни протектората.

Имея огромный майорат (в том числе превосходное подмосковное имение Ильинское и великолепные дома в Петербурге и Москве), огромное движимое имущество в золотых и серебряных изделиях, в драгоценных камнях, редком фарфоре и проч., Остерман был, разумеется, очень богат, но делая много для Павловского полка (особенно много было у него на пенсии вдов и сирот), он в то же время требовал, чтоб из полка присылались ему на денщиков, и обмундировка, и даже провиант, на что указывали как на причуду.

Людей содержал он очень хорошо, и как начальник, как корпусный командир, особенно заботился о нижних чинах, а на войне не входил, говорили, никогда в свою палатку или другое помещение, прежде чем удостоверится, что солдаты накормлены и устроены настолько спокойно, насколько то позволяли обстоятельства.

К числу причуд его или странностей относилось еще и то, что у него в обеденной зале находились живые орлы и выдрессированные медведи, стоявшие во время стола с алебардами. Рассердившись однажды на чиновничество и дворянство одной губернии, он одел медведей в мундиры той губернии.

В жизни Остерман был очень прост и воздержан; зимой ездил всегда в открытых пошевнях, летом в коляске, закрытых экипажей не любил.

Остерман пользовался большим уважением государя и вдовствующей императрицы, которая при прогулках ее внучат приказывала нередко заводить их к Остерману: особенно часто приводили великую княжну Марию Николаевну, которая, не видя у Остермана одной руки, все доискивалась, куда он спрятал ее. Остерман между высшими лицами держал себя всегда самостоятельно и не любил шарлатанов, какой бы высокий пост они ни занимали. Он не любил и выскочек и не принимал их у себя, хотя по характеру вовсе не имел аристократической надменности.

Графиня была женщина постоянно больная и в последнее время страдала продолжительною водяною болезнию. Брак был бездетен, но говорили, что за границею Остерман имел связь с какою-то италианкою, от которой имел будто бы детей. Но все это он тщательно скрывал не только от графини, чтоб не оскорбить ее, но и от всех нас, исключая Ф.И. Тютчева, которого он употреблял, как думали, для сношении с итальянкой. Говорили (что я узнал уже впоследствии), что после 1825 года, приехавши с этою италианкою в Париж, когда и графиня была там, он жил в Париже под чужим именем и не показывался графине, а писал ей письма будто бы из Италии. Впрочем, все это доходило до меня в Сибирь только уж по слухам.

Выше было сказано, что Остерман в поздних летах начал учиться по-гречески. Поводом к этому было то обстоятельство, что было основание предполагать, что в случае если Россия решится оказать деятельное пособие грекам, Остерман получит главное начальство над предназначенным к тому войском. Он взял себе адъютанта из греков и стал приглашать к себе известных фанариотов.

А как он объявил, что в случае если предприятие состоится, он намерен непременно взять меня с собою, то начал и я учиться по новогречески, и у меня до сих пор сохранились лексиконы и грамматики этого языка, употреблявшиеся в то время. Посещавшие графа греки все, бывало, заходили и ко мне на половину; главным учителем моим по новогречески был Мано, бывший впоследствии министром, кажется, в Молдавии или Валахии; другие нередко занимались со мною чтением классиков древнего греческого языка.

Я еще и теперь помню наизусть так называемую «Военную песнь греков» соч. Ригаса, которую распевали тогда все петербургские греки. Остерман приходил поутру в мою комнату, и мы с час занимались новогреческим языком, грамматически и письменно, а за обедом и после обеда упражнялись в разговорах с греками, если кто бывал приглашен к обеду, причем, разумеется, не обходилось без смеху, но все-таки дело мало-помалу подвигалось.

Не знаю, занимался ли Остерман греческим языком после меня, тем более что предположения о его назначении изменились, но по имевшимся у меня позднейшим сведениям знание этого языка оказалось ему полезным во время странствования его в Палестине и пребывания в главной квартире Ибрагима-паши, которого он именно, по общему убеждению, и руководил в победах его над султанскими полководцами.

Остерман был очень огорчен участью, постигшею его племянников и меня. Для старшего племянника, Александра Голицына, он испросил прощение, но для Валериана не мог того добиться, что и было, кажется, причиною неудовольствия, вследствие которого он удалился за границу и не возвращался более, а проживал в Швейцарии, Франции и Италии и странствовал в Сирии и Малой Азии. Несмотря, однако же, на это отсутствие, он получил (кажется, при открытии Бородинского памятника) орден Андрея Первозванного*******), в память заслуг в Отечественную войну и победы под Кульмом; орден же Георгия 2-й степени он имел уже за эту самую победу.

_________________

Комментарии В. Двораковского

*Фамилию, титул и майорат Александр Иванович Толстой получил от графов Остерманов как ближайший родственник в мужском колене (он приходился им внучатым племянником), а не потому, что граф Федор Андреевич Остерман был женат на Анне (sic) Васильевне Толстой.

**Речь идет о племянниках Остермана-Толстого, Валериане и Леониде Михайловичах Голицыных, первый из которых - декабрист, член Северного общества - провел в ссылке 20 лет. К его сыну Мстиславу, уже после смерти Остермана-Толстого, перешел майорат, титул и фамилия Остерманов.

***Автор скульптуры графини Елисаветы Алексеевны Остерман-Толстой - Б. Торвальдсен. Выставлена в Государственном Эрмитаже.

****Остермана-Толстого изваял Самуил Гальберг. Скульптура хранится в фондах Государственного Исторического музея.

*****Банник - шток с деревянным цилиндром, обшитым мехом (обычно бараньим), служил для чистки канала ствола орудия. Когда во время Бородинского сражения к батарее генерала Василия Григорьевича Костенецкого вплотную подступили французы, он вступил с ними в рукопашный бой. Шпага его быстро сломалась, и тогда он схватил банник и стал биться им. Генерал был высокого роста и могучей силы, и деревянные банники быстро разлетались у него в щепки. Позднее он просил Александра I, чтобы артиллеристам делали железные банники. Император ответил: «Банники из железа делать можно. А вот где взять Костенецких, чтобы могли владеть ими?».

******Иван Матвеевич Толстой - отец Остермана-Толстого.

*******На торжество открытия памятника в честь победы при Кульме (sic) Остерман-Толстой не приезжал, и орден ему был отправлен в Женеву.

********Приведем это описание: «В августе 1819 года приехал я в Петербург и остановился в доме графа Остермана-Толстого, при котором находился адъютантом. Дом этот на Английской набережной, недалеко от Сената. В то время был он замечателен своими цельными зеркальными стеклами, которые еще считались тогда большою редкостью, и своею белою залой. В ней стояли, на одном конце, бюст императора Александра Павловича и по обеим сторонам его, мастерски изваянные из мрамора, два гренадера лейб-гвардии Павловского полка.

На другом конце залы возвышалась на пьедестале фарфоровая ваза, драгоценная сколько по живописи и сюжету, на ней изображенному, столько и по высокому значению ее. Она была подарена графу его величеством, взамен знаменитого сосуда, который благодарная Богемия поднесла, за спасение ее, герою Кульмской битвы, и который граф с таким смирением и благочестием передал в церковь Преображенского полка. В этом доме была тоже библиотека, о которой стоит упомянуть. В ней находились все творения о военном деле, какие могли только собрать до настоящего времени. Она составлялась по указаниям генерала Жомини.

Украшением дома было также высокое создание Торвальдсена, изображавшее графиню Е.А. Остерман-Толстую в полулежачем положении: мрамор в одежде ее, казалось, сквозил, а в формах дышал жизнью». (Лажечников И.И. Несколько заметок и воспоминаний по поводу статьи «Материалы для биографии А.П. Ермолова» // Лажечников И.И. Басурман. Колдун на Сухаревой башне. Очерки - воспоминания.- М., 1989.- С. 461. (Впервые опубл. в «Русском вестнике».- 1856.- № 2).

Текст воспроизводится по публикации в журнале «Исторический вестник». - 1880 г., № 5, С. 92-99.

1. Подарок графини Ольги, с собственноручной ее подписью, сохранился у меня до сих пор: это книги, по которым мы вместе учились по-английски у одного и того же учителя.

2. Помещенное некогда в «Русском Вестнике» описание Лажечниковым дома Остермана не во всех отношениях верно, что я и заметил ему при нашем свидании в Москве.

3. Он не признавал особой национальности румын, говорил, что она искусственная; впрочем, она тогда не имела литературы; язык образованных был греческий.