Декабрист Демьян Искрицкий

Н. Кирсанов

Подпоручик Гвардейского генерального штаба Демьян Александрович Искрицкий родился 23 сентября 1803 года в селе Душатин Суражского уезда Черниговской губернии (ныне Брянская область). Он был сыном обер-секретаря Сената Александра Михайловича Искрицкого (1782 - 1.06.1843, похоронен в Черниговском Елецком монастыре), женатого на сестре Ф.В. Булгарина Антонине Степановне Менджинской (она была сестрой Булгарина по матери).

Семейные традиции в области военного дела и образования передавались здесь из поколения в поколение и это накладывало определённый отпечаток на формирование мировоззрения того поколения Искрицких, к которому принадлежал будущий декабрист. Его дедом был Михаил Петрович Искрицкий (11.09.1745 - 21.05.1803), секунд-майор суворовской армии, прошедший со своим фельдмаршалом по многим дорогам Европы: штурмовал Измаил, пробирался через заснеженные Альпы. При взятии турецкой крепости Бендеры М.П. Искрицкий был ранен и вскоре вышел в отставку.

Три сына Михаила Петровича - Пётр (ск. 1835), Семён (ск. 1812) и Алексей (ск. 1807) - участвовали в войне против Наполеона. Молодые офицеры Семён и Алексей, только что закончившие кадетский корпус, сложили свои головы в боях с французами, а Пётр Искрицкий в чине полковника вступил с русскими войсками в Париж.

Четвёртый сын Фёдор (17.02.1798 - 1855) был полковником артиллерии русской армии, участвовал в сражениях под Силистрией, в Валахии. «Следуя везде за пушкою, исходил из конца в конец почти всю Европейскую Россию, Турцию и Польшу... Линейка и циркуль, штык, медное жерло и чугунный шар, клинки Тулы и Златоуста - всё наше, всё на погибель неприятеля», - так писал в 1848 году артиллерийский полковник Фёдор Михайлович Искрицкий в семейной хронике.

Отец декабриста Александр Михайлович Искрицкий воспитывался в Московском Университетском пансионе. Это был широко образованный человек, знавший несколько иностранных языков и имевший большую библиотеку современных русских книг. Он дослужился до обер-секретаря Сената и был знаком со многими выдающимися людьми своего времени.

Недюжинные способности проявил и двоюродный брат декабриста военный инженер-капитан Михаил Фёдорович Искрицкий. Двадцати семи лет он руководит работами по сооружению одного из крупных фортов на большом Кронштадтском рейде. Его статья в инженерном журнале получила первую премию как лучшая работа по инженерному корпусу. Ранняя смерть (в возрасте 29 лет) прервала его многообещающую деятельность.

Большой интерес представляет и родной брат Д.А. Искрицкого - Александр (р. 15.09.1806 г. в Петербурге). Он участвовал в русско-турецкой войне (1828-1829) и был тяжело ранен. Награждён золотой шпагой за храбрость. Александр Александрович был высокообразованным офицером Генерального штаба, членом русского Географического общества. Его подпись стоит на плане Санкт-Петербурга, снятом после наводнения 1824 года. Им написаны книги «Опыт стенографии» в 1834 году и «Памятная книжка для офицера в поле» - в 1848 году.

В августе 1840 года он был начальником военно-топографического депо и с этой должности ушёл в отставку в чине генерал-майора. Умер А.А. Искрицкий 16 марта 1867 года и был похоронен в селе Далисичи Суражского уезда. О его незаурядных способностях и смелой деятельности рассказывается в восьмом томе «Русского биографического словаря», изданного в 1897 году.

Но особое место в семейной династии Искрицких занимает один из первых русских революционеров декабрист Демьян Александрович Искрицкий. Уже в юные годы Д.А. Искрицкий являлся членом так называемой «Священной артели», которая, как пишет М.В. Нечкина «состояла из братьев Муравьёвых - Александра и Михаила, Ивана Бурцева, Петра и Павла Колошиных, Ивана и Михаила Пущиных, Владимира Вольховского, Вильгельма Кюхельбекера, Антона Дельвига, Алексея Семёнова, Александра Рачинского, Демьяна Искрицкого и, по-видимому, Мещерского».

Д.А. Искрицкий был в Священной артели, которая являлась кружком молодых «вольнодумцев». Она безусловно оказала большое влияние на мировоззрение Искрицкого и в какой-то степени содействовала тому, что он вскоре вступает в тайное общество.

Искрицкий воспитывался в Петербурге в иезуитском пансионе и пансионе Шабо, до вступления на службу готовился к экзамену дома, гувернёр итальянец Джильи. В службу вступил колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части - 14 июля 1820 года и спустя несколько месяцев стал членом тайного общества, именуемого в исторической литературе как «Общество Глинки-Перетца», по сути дела, управой Союза благоденствия.

Отвечая позднее на вопрос следственной комиссии о вступлении в тайное общество и целях его, Д.А. Искрицкий в своём показании от 12 февраля 1826 года засвидетельствует:

«Перетц сначала долго беседовал со мной об управлении государством, говорил о выгоде представительного правления, давал читать конституции разных стран. Потом он сказал мне о существовании какого-то тайного общества (Союза благоденствия. - Н.К.), имеющего целью ввести конституционное правление в России».

Получив задание Перетца вовлечь лучших из своих товарищей в тайное общество, Д.А. Искрицкий в 1820 году принял в тайное общество своего приятеля М.Д. Лаппу, с которым тесно общается по делам общества до осени 1822 года.

О том, что Искрицкий принял Лаппу, подтвердил на следствии и Г.А. Перетц.

«В 1820 году я принял прапорщика Искрицкого, Сенявина, Дребуша и Данченко: двое последних уже умерли. Впоследствии времени узнал, что Искрицкий принял Лаппу».

Из объяснения титулярного советника Григория Перетца Следственному комитету мы видим, что Искрицкий хорошо был знаком с ним. Перетц даже бывал у Искрицкого на квартире: «С Лаппой и Данченко я имел свидание у Искрицкого, с которым я жил в одном доме».

Согласно указателям петербургских адресов декабристов, Г.А. Перетц , осенью 1820 года принятый Ф.Н. Глинкой в созданное им небольшое тайное общество, в 1817-1825 гг. «проживал в доме отца» А.И. Перетца, находившемся на Английском проспекте (Английский пр., уч. д. 40 - пр. Римского-Корсакова, уч. д. 71). Однако в период существования Общества Фёдора Глинки Перетц нанимал квартиру в доме графа Гудовича, расположенном рядом с домом своего отца.

Дом Гудовича находился «близ Аларчина моста», рядом с которым стоял и дом Перетцев. Оба дома состояли во 2-м квартале 4-й Адмиралтейской части (которую называли также Коломной). Дом Перетцев числился под № 115 (с 1823 г. - под № 114) и находился на углу Английского и Екатерингофского проспектов, а дом Гудовича примыкал к нему с востока, числился под № 113 и 114 (с 1823 г. - под № 112 и 113) и находился на Екатерингофском проспекте (пр. Римского-Корсакова, д. 69).

Д.А. Искрицкий нанимал квартиру в доме Гудовича в одно время с Перетцем, к которому заходили принятые в Общество Фёдора Глинки поручик лейб-гвардии Финляндского полка Н.Д. Сенявин, подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Е.П. Немирович-Данченко, офицер лейб-гвардии Егерского полка А.Ф. фон Дребуш и служивший в Департаменте духовных дел Министерства духовных дел и народного просвещения титулярный советник С.М. Семёнов, а на квартиру Искрицкого - Е.П. Немирович-Данченко и член того же общества подпрапорщик лейб-гвардии Измайловского полка М.Д. Лаппа.

Можно сказать, что дом Гудовича стал местом постоянных собраний членов Общества Фёдора Глинки. Эти собрания происходили стихийно, без участия руководителей общества Ф.Н. Глинки, С.М. Семёнова и поручика лейб-гвардии Измайловского полка Н.И. Кутузова.

На квартире Искрицкого в доме Гудовича «в одной почти комнате» с ним проживал итальянец Мариано Джильи, его «гувернёр», продолжавший обучать 17-летнего колонновожатого «математическим наукам и итальянскому языку». После того, как Перетц принял Искрицкого в тайное общество, последний сообщил Джильи, что «в России есть общество, имеющее целию ввести конституцию».

На это Джильи отвечал, «что подобные существуют во всей Европе и что в Италии члены оного называются карбонарии». Позднее Искрицкий говорил Перетцу о Джильи, что он «карбонари, бежавший из своего отечества». Джильи был знаком с другими членами Общества Фёдора Глинки Перетцем и Лаппой. В литературе высказывалось предположение о приёме Джильи в Общество Фёдора Глинки Искрицким.

Точных сведений о времени проживания Перетца и Искрицкого в доме Гудовича не имеется, однако известно, что это было в период деятельности Общества Фёдора Глинки, то есть в 1820-1822 годах. В первой половине 1822 года Перетц «от дел общества удалился». «Вскоре обстоятельства службы переменили мой образ занятий и прекратили наше с ним знакомство, - писал Искрицкий о Перетце. - С самого начала 1822 года я посвятил себя военным наукам и г. Перетца совсем потерял из вида и встречался с ним только на улицах. Он мне уже более никогда не напоминал об обществе».

В конце 1823 - начале 1824 гг. прапорщик Гвардейского генерального штаба Д.А. Искрицкий жил в доме № 142 во 2-м квартале 1-й Адмиралтейской части. Это был дом «иностранца» Понжиса, находившийся на Мойке у Красного моста. Дом Понжиса был четвёртым от моста по Мойке на её правом берегу. Однако четыре дома со стороны Красного моста позднее были перестроены, поэтому положение бывшего дома Понжиса удобнее определить, учитывая, что он находился через дом от сохранившегося дома генерал-губернатора (Мойка, д. 83). Таким образом, дом Понжиса, в котором жил Искрицкий, находился на месте дома № 79 по набережной Мойки.

После разгрома восстания на Сенатской площади Искрицкий встречался с Перетцем «четыре раза». Для нас представляет интерес тема их разговоров. Сущность её содержится в откровенной исповеди Перетца: «В продолжение последних четырёх свиданий с Искрицким, бывших все дни после происшествий 14 декабря и никакого предприятия против правительства целью не имевших, следующие были между нами разговоры: рассуждая об ошибках в день 14 декабря с обоих сторон, говорил я, что бунтовщики весьма глупо сделали, начав дело, не быв уверены в войске, и без артиллерии, самого решительного орудия... Искрицкий сказал, что они надеялись на артиллерию, кажется конную, но что бывшие в оной на их стороне офицеры были арестованы».

Из этого показания Перетца явствует, что Искрицкий знал о планах заговорщиков. И действительно, накануне восстания 13 декабря он был на квартире К.Ф. Рылеева и «находился в той комнате и между теми лицами, кто готовил восстание». Рылеев поручил ему наблюдать за движением полков, расположившихся вдоль Фонтанки.

Членом Северного общества, Искрицкий, по-видимому не был. Да и в самом восстании участия не принимал, хотя 14 декабря 1825 г. был на площади. Тем не менее, 29 января 1826 г., Искрицкий был арестован, помещён на главную гауптвахту и в тот же день препровождён в Петропавловскую крепость («посадить по усмотрению и содержать строго») в № 17 Невской куртины.

О членстве Искрицкого в тайном обществе показывал на следствии К.Ф. Рылеев: «Гвардейский Генерального штаба подпоручик Искрицкий к тайному обществу принадлежал, об чём он сам меня уведомил дня за два до 14 декабря, когда зашёл ко мне и когда завёл я с ним разговор о положении России. Кто же его принял, и равно принадлежал ли к числу членов общества брат его, мне не известно. О предприятии 14 декабря он тогда не был извещён мною.

Какое принимал участие в намерениях и действии общества не знаю».

Когда Искрицкий говорил Рылееву о своём членстве в тайном обществе он, скорее всего, имел в виду Общество Глинки-Перетца, хотя в ряде источников упоминается о том, что Искрицкий был знаком с некоторыми офицерами тайных европейских обществ. Так в своей работе «Декабристы и европейское освободительное движение» автор О.В. Орлик утверждает:

«Декабрист М.Ф. Орлов, М.Д. Лаппа, Д.А. Искрицкий, возможно М.С. Лунин, а также Н.И. Тургенев, Н.А. Старынкевич были связаны с французскими революционерами».

Ссылаясь на самого Искрицкого, Г.А. Перетц показывал на следствии, что «гувернёр» Джильи посвящал Искрицкого в деятельность тайных зарубежных обществ, особенно карбонариев.

Эти свидетельства не проливают свет на принадлежность Д.А. Искрицкого к какому-либо тайному обществу, кроме как к Обществу Глинки-Перетца (участие в котором признавал сам Искрицкий), однако обращает на себя внимание показание Рылеева, из которого можно сделать вывод, что какое-то отношение, по-видимому, к декабристскому движению имел и брат Искрицкого Александр. Рылеев мог умышленно не сообщать о нём, чувствуя, что Следственному комитету почти ничего о нём не известно.

Так поступали многие декабристы. Они старались говорить то, что Следственному комитету было уже известно. Ну а что касается самого Д.А. Искрицкого, то вне зависимости от того, являлся ли он членом того или иного тайного общества официально, он так или иначе, в течение пяти лет тесно общался с декабристами и, по определению Е.П. Оболенского, хотел «лично содействовать намерениям общества».

В книге «Записки о моей жизни» журналист Н.И. Греч (до 1825 года близкий к декабристам) подробно описывает, как был арестован Д.А. Искрицкий. Факт этот небезынтересен потому, что аресту Искрицкого способствовал его дядя, реакционный журналист Фаддей Булгарин.

Вот как это произошло по воспоминаниям Н.И. Греча:

«После восстания декабристов Д.А. Искрицкий доверился по праву родственника Ф. Булгарину некоторыми вольнолюбивыми мыслями по поводу восстания на Сенатской площади. После этого Фаддей Булгарин состряпал донос на своего племянника. Вскоре он обратился к Искрицкому: «Смотри, Демьян, осьмой стакан холодной воды пью и не могу утолить огня, который жжёт меня. Тебя возьмут завтра». - «Покорнейше благодарю Вас за донос». - ответил ему Искрицкий. Бросившись на колени, Булгарин стал клясться, что это не он донёс на него.

- Так почему же вы это знаете? - обратился к нему Искрицкий.

- Узнал случайно, - сказал Булгарин, - но от кого, сказать не смею. Поверь мне, клянусь.

- Дудки! - промолвил Искрицкий и пошёл домой.

На другой день в Чертёжное топографическое депо явился адъютант Кутузов и полковник Манзей. Увидев ряд офицеров, Кутузов спросил:

- Кто из вас господин Искрицкий?

- Я, - отвечал Демьян Александрович, - что вам угодно?

- Пожалуйте со мною.

- Куда? В крепость?

- Точно так.

- Иду! Прощайте, господа, - сказал он товарищам. - Это шутка Булгарина».

Когда Греч, по его словам, в марте 1826 года заговорил с отцом Д.А. Искрицкого о возможности примирения с их дальним родственником - Булгариным, то А.М. Искрицкий, отец декабриста, ответил Гречу:

«Ради бога, Николай Иванович, не говорите мне об этом подлеце, которого я одевал, обувал, кормил, когда он возвратился из плена нагой, босой и голодный. Не верю никаким доказательствам».

Во время Отечественной войны 1812 года Булгарин был в плену у французов. После освобождения из плена его приютил А.М. Искрицкий, отец декабриста.

29 июня в 4 часа дня Д.А. Искрицкому, томившемуся в казематах Петропавловской крепости, было разрешено свидание с отцом. Свидание было непродолжительным. Демьян Александрович сообщил отцу, что самочувствие его хорошее и он будет, как и его товарищи, с достоинством ожидать своей участи.

Через год после восстания на Сенатской площади Д.А. Искрицкого ссылают в Оренбургскую крепость, а затем в отдельный Кавказский корпус. Здесь он служит в 42-м егерском полку под командованием другого, сосланного чуть раньше, декабриста А.М. Миклашевского.

Искрицкий принимает участие в русско-персидской и русско-турецкой войнах. Числясь в полку, он несёт службу офицера главного штаба Кавказского корпуса. В течение всей войны с Персией Искрицкий находился там, где требовали интересы дела армейской службы. Он всегда отличался храбростью и безукоризненным выполнением своего воинского долга.

В 1828 году он сражается под Карсом, а в августе того же года - под Ахалцихом. Командир 4-го егерского полка полковник Реут (до принятия полка Миклашевским) в июле 1828 года рапортовал командующему корпусом генералу Паскевичу о том, что подпоручик Искрицкий «в сражении с неприятелем 19 и 22 числа минувшего июня и 23 при взятии города и крепости Карса показал себя отлично храбрым».

В другом официальном документе говорится, что Искрицкий «во всех делах при взятии Ахалциха оказал храбрость, деятельность и знание дела».

Искрицкий отличился и в 1829 году. Его начальники рапортовали, что «весной этого года он, исполняя должность квартирмейстерского офицера при отряде генерал-майора Бурцева (декабриста, тоже сосланного на Кавказ) и во всех происходивших с неприятелем делах в Поцховском санджаке оказывал отличное знание своего дела, храбрость и распорядительность».

Служба в отряде генерал-майора И.Г. Бурцева имела для Искрицкого большое значение, так как Бурцев был известен своей человечностью, высокой образованностью, дружелюбием по отношению к сосланным на Кавказ офицерам. В письме к декабристу В.Д. Вольховскому от 6 сентября 1829 года из Эрзерума Искрицкий пишет о генерале Бурцеве:

«Извините меня, что до сих пор не писал Вам о покойном Иване Григорьевиче. Сожалею весьма, что будучи в продолжение всей нынешней кампании при покойном генерале Бурцеве, судьба определила меня не быть при последних его минутах. Всё, что я мог узнать от окружающих его, ограничивается тем, что он кончил военную жизнь свою героем».

Вместе с Искрицким о безвременной гибели генерал-майора И.Г. Бурцева скорбили и другие декабристы.

Некоторые сведения о жизни декабриста Д.А. Искрицкого на Кавказе, а точнее в Закавказье, мы узнаём из воспоминаний декабриста А.С. Гангеблова. На страницах книги его воспоминаний имя Искрицкого встречается неоднократно. Они хорошо знали друг друга и даже временами жили вместе. Из воспоминаний А.С. Гангеблова мы узнаём, что Искрицкий был знаком с братьями Павлом и Петром Бестужевыми, Н.Н. Оржицким, М.И. Пущиным, Е.С. Мусиным-Пушкиным и другими сосланными на Кавказ декабристами.

Описывает А.С. Гангеблов храбрость и незаурядные военные способности Искрицкого во время русско-турецкой компании 1829 года:

«Искрицкий особенно отличился в деле 9-го августа. Паскевич предположил с главными силами обойти во фланг турок... Приведение в исполнение этого плана Паскевич поручил Искрицкому. С конвоем из нескольких казаков обозрев местность, Искрицкий, в тёмную, хоть глаз выколи, ночь с 8-го на 9-го августа провёл отряд по горам и крутым каменистым оврагам, через которые во многих местах артиллерия перетаскиваема была с помощью людей, и с выходом солнца поставил атакующий отряд лицом к лицу с неприятелем».

О некоторых сторонах жизни Д.А. Искрицкого на Кавказе этого периода мы узнаём из сохранившихся до наших дней его писем к родителям, проживавшим в суражском селе Душатин. Они существенно дополняют образ декабриста. Известны пока шесть писем, посланных Д.А. Искрицким в село Душатин.

Первое датируется 3 января 1828 года и отправлено из г. Лори.

«Любезные родители, в последнем письме моём я извещал вас, что я командирован в Муганскую степь для рекогносцировки дороги... Не имею в Грузии до сих пор приюта, мой дом заключается в моей палатке...»

В этом же письме Д.А. Искрицкий сетует на то, что у него нет книг. А «пустые разговоры мне весьма неприятны, и вы можете из всего заключить, что мы не весьма весело проводим время».

Письмо второе датируется 29 января 1828 года. Оно послано из г. Ардебиль. Д.А. Искрицкий рассказывает родителям о своих военных делах:

«Военные действия вновь начались, и нашим отрядом левого фланга приехал командовать граф Сухтелен... Всем приятно будет узнать, что во время сего похода граф употреблял меня как офицера генерального штаба. Во время движения я находился в авангарде, которым командовал подполковник Миклашевский, и в приказе от 26 января по отряду граф Сухтелен изъявил нам благодарность за труды и деятельность. Перед самым выступлением получил много писем из петербурга от братьев и одно ваше из Душатино».

Письмо третье, от 9 февраля 1828 года, из того же города Ардебиль. В нём Д.А. Искрицкий рассказывает о своём путешествии по Закавказью:

«Я проехал более 350 вёрст верхом в неделю, видел прекрасную долину реки Кизил-Озана.., сделал карту... Будучи употреблён во все времена пребывания моего в отряде как офицер Генерального штаба, я объехал почти всю восточную часть Азербайджана, познакомился с нравами персиян, курдов, шахширванцев и могу даже насчёт дороги объясниться с ними на турецком языке. Если бы с весной открылась кампания на берегах Дуная, то нельзя ли для служения с братом проситься участвовать в новых победах храброго Российского войска?»

В четвёртом и пятом письмах Д.А. Искрицкого, написанных в мае и июне 1828 года, рассказывается о переселении армян в Закавказье. Особенную ценность имеет пятое письмо. Д.А. Искрицкий сочувствует народу-изгнаннику, пишет о нём с трогательной теплотой и пониманием.

«Каждому, кто был в Персии, известно жалкое положение тамошних армян. У них отняты были все права гражданства. Отец не мог ожидать в сыне опоры семейству, мать должна была часто проклинать красоту дочерей, желание мусульманина было законом для армянина».

Далее Искрицкий описывает подробности переселения армян.

«Я отправился в конце марта из Шуши в Персию, куда назначен был состоять при полковнике Лазареве, получившем от корпусного командира поручение переселить армян, изъявивших желание перейти в наши пределы. Поручение начальства исполнил с желанным успехом - более 700 семейств армянских перешли в пределы России».

Вместе с полковником Лазаревым Д.А. Искрицкий оставил в конце мая Персию и направился в Нахичевань. «Я с особенным удовольствием проезжал любопытную страну. Постоянный предмет во всё время был Арарат, покрытый вечным снегом. Здесь, гласит Библия, остановился ковчег, в Нахичевани поселился Ной после потопа.

По-армянски Нахичевань значит первое жилище - и точно нет лучшего места в сей знойной стране. Какие виды! Какое местожительство!»

В шестом письме, датированном 6 июля 1828 года, в отличие от всех предыдущих, Д.А. Искрицкий указывает не просто город, а «лагерь при Карсе». Самое главное в письме - это сообщение о взятии крепости:

«Любезные родители! Вы, вероятно, получили моё пространное письмо из Эривани и краткое извещение о взятии приступом крепости Карса».

Летом 1829 года Искрицкий вместе со своей частью вступил в Арзрум. За храбрость в турецкой кампании он был произведён в поручики и награждён орденом.

Образованный и энергичный офицер, Д.А. Искрицкий выполнял в армии множество работ специального назначения. Им был снят план Боржомского и некоторых других ущелий, описана дорога от Тифлиса до урочища «Карагач».

О последних днях жизни Искрицкого в Закавказье мы узнаём также из воспоминаний упомянутого выше А.С. Гангеблова, который, рассказывая о своей дружбе с Искрицким, пишет:

«Я жил очень уединённо, на краю города, в так называемой Артиллерийской Слободке, где жил и Коновницын (имеется в виду декабрист П.П. Коновницын. - Н.К.). Искрицкий находился в продолжительной откомандировке во Владикавказе, но когда приезжал в Тифлис, что бывало часто, останавливался у меня; с ним, в это время, я ещё более сблизился. Этому сближению способствовало одно особенное обстоятельство.

Проживая подолгу во Владикавказе, он часто посещал то семейство, в котором и я когда-то был принимаем с отличным радушием, но с тех пор там произошла большая перемена: дочь почтенных хозяев этого дома, воспитывавшаяся, во время моей там бытности, в Смольном монастыре, находилась уже среди своих родных. В этой девушке Искрицкий нашёл все те качества, от которых он мог ожидать полного счастья в жизни. Искрицкий объяснился, и его объяснение было принято. После этого легко понять, какой богатый сюжет представлялся для наших интимных бесед, и на сколько такие беседы могли ещё более скреплять нашу дружбу.

Кроме меня, никто не знал о его планах и надеждах, осуществление которых было отложено до возвращения из экспедиции».

С грустью читаешь в воспоминаниях А.С. Гангеблова о последних днях жизни декабриста Д.А. Искрицкого.

«За несколько дней до отъезда в отряд, Искрицкий, всегда далёкий от всяких суеверий, вдруг впал в уныние; он сознался в своём предчувствии, что ему не вернуться уже из этого похода. Как ни старался я заглушить в нём эту мысль, она сильнее и сильнее им овладела».

Перед расставанием Д.А. Искрицкий подарил Гангеблову книгу со словами: «Это возьми на память обо мне». - «Я рассмеялся над его пустой фантазией, - вспоминает Гангеблов, - и решительно отказался взять книжку». - «Ну как хочешь, - сказал он. - Не берёшь теперь, возьмёшь после, я заранее распоряжусь, чтоб после моей смерти этот знак памяти был передан тебе». С таким странным предчувствием он отправился в отряд.

Далее Гангеблов пишет:

«Не помню через сколько времени, вечером я пришёл к Краббе, в семействе которых Искрицкий был очень любим... Перед тем, как я хотел от них уйти, к ним вошёл генерал Владимир Дмитриевич Вольховский, в тот же день приехавший из отряда; от него я узнал, что Искрицкий умер. Вскоре я услышал о похоронах и той, которой занято было его сердце».

Свои воспоминания об Искрицком Гангеблов заканчивает упоминанием о том, что крепостной слуга выполнил распоряжение своего господина и передал ему книгу, которую он не взял от Искрицкого перед последним расставанием с ним.

Демьян Александрович Искрицкий скончался от малярии в чине штабс-капитана 27 сентября 1831 года. Похоронен на русском кладбище в Царских Колодцах (ныне Дедоплис-Цкаро, Кахетия). Было ему в это время всего лишь 28 лет...

Декабрист Демьян Искрицкий

Е.А. Искрицкий

Демьян Александрович Искрицкий родился в 1803 г. в дворянской семье. Поместья Искрицких находились на севере Черниговской губернии в Суражском уезде (ныне Брянская область). Почти все предки Демьяна были военными.

Дед Михаил Петрович Искрицкий воспитывался в сухопутном шляхетском корпусе в Санкт-Петербурге. Суворовский секунд-майор, он прошёл со своим фельдмаршалом по многим дорогам войны. Семеро сыновей Михаила Петровича стали военными, трое из них погибли совсем молодыми в Отечественную войну 1812 г. Четвёртый сын - полковник Пётр Михайлович вошёл с русскими войсками в Париж.

Отец Демьяна Александр Михайлович родился в 1782 г. и был самым старшим сыном. Он получил хорошее образование и был определён в 1797 г. на гражданскую службу в правительствующий Сенат. Постепенно продвигаясь по службе, он занял довольно ответственный пост обер-секретаря в третьем департаменте Сената. Ему принадлежала деревня Душатино Суражского уезда Черниговской губернии. Женился Александр Михайлович на Антонине Степановне Менжинской. По матери она была родной сестрой печально известного Ф.В. Булгарина.

Демьян был старшим из четырёх сыновей Александра Михайловича. Второй сын Александр тоже стал военным и впоследствии героем русско-турецкой войны. Третий сын Михаил воспитывался в Царскосельском лицее.

Детские годы Демьяна прошли в деревне и в Петербурге. Описание помещичьего дома и деревни Душатино, где родился и провёл детство Демьян, а также описание усадьбы Ляличи можно найти в мемуарах француза Де-Ла-Флиза, который служил военным врачом в наполеоновской армии и, попав в плен в 1812 г., побывал в этих местах.

В частном пансионе Шабо на Искрицкого большое влияние оказал преподаватель математики итальянец Джильи. И если раньше он увлекался только гуманитарными науками и читал книги великих полководцев, то теперь он почувствовал строгую красоту формул, увлёкся логикой и изяществом математических доказательств. Отношения с Джильи перерастают в дружбу с наставником. Имея блестящие способности к языкам, Демьян изучает с помощью своего учителя итальянский язык.

Самые сильные впечатления детства связаны у Демьяна с наполеоновским нашествием. Ему в 1812 г. было 9 лет. Из четверых братьев отца вернулся с войны только полковник Пётр Михайлович. От него Демьян услышал рассказы о вступлении русских войск в Париж. А о буржуазной революционной волне, захлестнувшей Европу, он узнал уже в Священной артели от своих старших товарищей, побывавших за границей.

Мальчишеское увлечение, возникшее в 1812 г., не прошло, и он стремится поступить на военную службу. Отец, занимая видное место в гражданской администрации, хочет видеть сына гвардейским офицером. Поскольку Демьян показывает большие успехи в науках, отец стремится определить его не в кавалерию или пехоту, а в гвардейский Генеральный штаб. Для этого надо сдавать трудные экзамены. Окрылённый отцовским поощрением, Демьян целыми днями просиживает за книгами и конспектами лекций. В качестве репетитора на дом приглашён Джильи.

Но вот экзамены успешно сданы. 14 июля 1820 г. Демьян Александрович Искрицкий вступил колонновожатым в свиту его величества по квартирмейстерской части.

После скромной жизни в пансионе жизнь гвардейского офицера была бурной и давала массу впечатлений. Появилось много новых товарищей. Особенное влияние имели на него старшие по возрасту Бурцов и Вольховский (оба впоследствии декабристы). По вторникам собирались сослуживцы и их приятели на так называемые холостые вечера. Декабрист А.С. Гангеблов писал об этих вечеринках:

«Впоследствии, когда мы служили уже за Кавказом, Искрицкий мне говорил, что благодаря дяде его Ф.В. Булгарину сходки эти у него заподозрены были в связях с тайным обществом. Это совершенная ложь. Искрицкий хотя и оказался прикосновенным к декабрьскому делу, но на его вторниках друзья его сходились не для чего иного, как только чтоб повидаться между собой нараспашку; на этих вечеринках было много шума от болтовни, шуток, острот и т.п., но ничего в этих сходках не происходило серьёзного, а тем более вредного для правительства».

То была артель, основанная молодыми офицерами гвардейского Генерального штаба. Эта артель получила название Священной. М.В. Нечкина пишет о ней: «Священная артель состояла из братьев Муравьёвых - Александра и Михаила, Ивана Бурцова, Петра и Павла Колошиных, Ивана и Михаила Пущиных, Владимира Вольховского, Вильгельма Кюхельбекера, Антона Дельвига, Алексея Семёнова, Александра Рачинского, Демьяна Искрицкого и, по-видимому, Мещевского. К этим четырнадцати лицам необходимо добавить пятнадцатого члена кружка - Николая Муравьёва, позже наименованного за военные подвиги Карским, брата Александра и Михаила Муравьёвых. Николай Муравьёв описал артель в своих «Записках» и сохранил для историка её эпитет - Священная».

В 1820 г. Григорий Перетц принял в Союз благоденствия Демьяна Искрицкого, который был подготовлен к этому Священной артелью. Демьян дал присягу. Это важное событие очень взволновало семнадцатилетнего юношу. Он хочет поделиться своими переживаниями с близкими людьми. Таким человеком оказывается его наставник Джильи, связь с которым он не порывает. В своих показаниях Следственной комиссии он пишет: «Когда г. Перетц ввёл меня в общество, я сказал г. Джильи без всяких намерений, что в России есть общество, имеющее целью ввести конституцию, что члены оного не знают друг друга. На что он ответил мне, что подобные общества существуют во всей Европе и что в Италии члены оного называются «карбонары».

На вопрос Следственного комитета: «В чём заключалась настоящая цель общества и в чёс состояла ваша обязанность?» Искрицкий ответил: «Цель общества, объявленная мне, состояла в распространении наук, в приготовлении России принять конституцию. Говорить о пользе оной моим товарищам - вот в чём состояла моя обязанность».

В апреле 1823 г. прапорщик Искрицкий переводится из свиты в гвардейский Генеральный штаб. Он много работает над собой, изучает фортификацию, топографию, совершенствуется в языках, посещает различные лекции. Усердие в службе не остаётся незамеченным, 6 апреля 1824 г. он награждён подарком в 400 рублей. В июне 1825 г. Д.А. Искрицкий был прикомандирован к Гвардейскому корпусу на время больших маневров и исполнял обязанности офицера Генерального штаба. Этот военный опыт очень пригодился на Кавказе.

В 1825 г. Д. Искрицкий получил приглашение преподавать в Петербургском военном училище колонновожатых. Перед восстанием П.П. Коновницын предложил Е.П. Оболенскому привлечь в общество своего приятеля и коллегу по училищу колонновожатых подпоручика Д. Искрицкого. Коновницын не знал, что тот являлся членом Союза благоденствия, завёл с ним разговор о конституции и сказал, что ему велено узнать его мнение о ней. Искрицкий ответил, что уже шесть лет назад ему говорили об этом и что он сторонник конституции. Тут же Коновницын объявил ему о Северном обществе, Искрицкий изъявил желание к нему присоединиться.

13 декабря Рылеев поручил Искрицкому и Коновницыну наблюдать утром 14 декабря за движением полков, расположенных на Фонтанке. Искрицкий выполнил это поручение. Затем он направился на Сенатскую площадь, где находился в толпе народа у дома Лобановых. Простоял на площади до конца и видел всё, что там произошло. Его потрясла расправа, учинённая царём. Больно было видеть разгром восстания.

В первые дни после 14 числа Искрицкий встретился со своим старым товарищем по тайному обществу Г.А. Перетцем. Они горячо обсуждали события: «В одном из условленных свиданий с ним Перетц говорил ему (Искрицкому. - Е.И.), что бунтовщики весьма глупо сделали, начав дело, не быв уверены в войске и без артиллерии, оружия самого решительного; что вместо дворца пошли на площадь; что, не видев со стороны начальства артиллерии, простояли недвижно, как бы дожидавшись, чтобы её привезли на их погибель».

Искрицкий очень переживал разгром восстания и аресты товарищей. Ему хотелось поделиться своими переживаниями с близкими людьми. Родители были в это время в деревне, он отправился к своему дяде Фаддею Булгарину и рассказал ему о совещании у Рылеева. 29 января 1826 г. он был арестован.

Как Следственный комитет узнал о причастности его к обществу декабристов? Сам Искрицкий до конца своих дней считал, что на него донёс Булгарин, которому он неосторожно доверился. В ряде литературных источников есть указание, что это мнение распространилось в обществе. Вот выдержка из воспоминаний А.И. Дельвига (брата поэта): «Ещё слышал я, что известный тогда писатель, Фаддей Венедиктович Булгарин, после окончания суда над политическими преступниками, чтобы отвлечь от себя подозрение, выдал двух сыновей родной сестры, но донос не понравился императору Николаю Павловичу».

Петербургский старожил Бурнашов по этому поводу писал: «Помню, как 15 декабря утром мы с отцом в наших парных санях ездили по Дворцовой и Петровской площадям <...>. Ещё помню, как мы подъехали к воротам Главного штаба и пошли по лестнице под воротами через библиотечную прихожую в квартиру друга моего отца, директора школы колонновожатых (т. е. юнкеров Главного штаба) А.И. Хатова.

В доме Хатовых было заметно что-то неладное. И, действительно, было неладно, так как между офицерами и даже колонновожатыми открылось многое множество декабристов; почему в ночь с 14 на 15 декабря школа колонновожатых была упразднена и закрыта, а директор её оставался между небом и землёй...

Не могу ещё не припомнить того, что в это утро А.И. Хатов, высокий, плотный, бледно-жёлтый, с белыми как лунь волосами, обращаясь к моему отцу, сказал: «Вы, Пётр Алексеевич, конечно, помните двух молодых наших свитских офицеров, графа Коновницына и поручика Искрицкого, которых вы часто у меня встречали; это были превосходные люди!

Ну оба они арестованы и пока ещё на гауптвахте под строгим караулом; но им не миновать крепости и Сибири.

Об участии Искрицкого никто бы и не ведал; его спасали и берегли товарищи; но нелёгкое его дёрнуло открыться родному брату своей матери, знаменитому наполеоновскому улану и перебежчику Булгарину, который, движимый, изволите видеть, патриотизмом, верноподданнической присягой и долгом чести, предал своего родного племянника».

Н.И. Греч в своих мемуарах оправдывает своего близкого друга - Булгарина: «Искрицкий приходил ко мне 14 декабря в 12 утра, потом остановился под окнами моей квартиры в доме Бремме, на углу Исаакиевской площади и Новоисаакиевской улицы, и простоял часов до четырёх, то есть до сумерек. На третий день приходит ко мне Булгарин и рассказывает, что Искрицкий объявил ему, что накануне мятежа он был у Рылеева, видел некоторых офицеров и других, но в разговорах и суждениях не участвовал. Булгарин прибавил, что это объявление его сконфузило, потому что у него, может быть, спросят, знал ли он о присутствии Искрицкого у Рылеева: что делать в этом случае? Я отвечал: «Если спросят, то отвечай правду, а пока не спрашивают - молчи».

Между тем брат Демьяна, Александр Искрицкий, бывший тогда юнкером в Артиллерийском училище, пришёл к Булгарину в небытность его дома и попросил его жену отдать ему книги его, назвавши её Lenchen (Леночка), как называли её до свадьбы, бывшей за четыре месяца перед тем <...>. Булгарин вспылил, сел за письменный стол и настрочил Демьяну ужаснейшее письмо, назвав его отца взяточником, а мать (свою сестру) непотребною женщиной <...>.

Вскоре затем Демьян явился к Булгарину, у которого сидел тогда в гостях Владислав Максимович Княжевич, и, держа в руках письмо, спросил: «Кто это написал?» Булгарин, побледневши, отвечал: «Я». - «Так вот тебе, подлец!» - возразил племянник, ударив его по щеке. Булгарин отвечал тем же. В ожесточённой драке они приколотили друг друга. Лицо Булгарина покрылось синяками; он сорвал с Искрицкого эполету и аксельбант, и оба они слетели с лестницы <...>. Через несколько дней встретился с ним Андрей Андреевич Ивановский, чиновник канцелярии Следственной комиссии, и сказал ему: «Бедный Искрицкий! Его возьмут завтра. Доискались, что он был накануне 14-го числа в Совете у Рылеева».

Булгарин обмер и, воротясь домой, написал Д.А., что имеет сообщить ему о важном деле, и просил его прийти. Демьян думал, что случилось что-нибудь с его отцом или матерью, и прибежал немедленно. Булгарин сказал: «Смотри, Демьян, восьмой стакан холодной воды пью и не могу утолить огня, который жжёт меня. Тебя возьмут завтра». - «Покорнейше вас благодарю за донос», - отвечал Д.А. - «Нет, - возразил Булгарин, бросившись на колени и сложив пальцы на крест. - Клянусь тебе сединами моей матери, я не доносил на тебя». - «Так почему же вы это знаете?» - «Узнал случайно, - сказал Фаддей, - но от кого, сказать не смею. Поверь мне, клянусь». - «Дудки!» - промолвил Искрицкий и пошёл домой.

На другой день явился в чертёжной Топографического депо адъютант Кутузова, полковник Манзей, и спросил у бывших там офицеров: «Кто из вас господин Искрицкий?» - «Я, - отвечал Д.А., - что вам угодно?» - «Пожалуйте со мною». - «Куда? В крепость?» - «Точно так!» - Иду. Прощайте господа, - сказал он товарищам, - это шутки Булгарина» <...>.

Впоследствии узнал я от Сухтелена, что он (Демьян) до конца своей жизни называл Булгарина виновником его несчастья. Это было нехорошо; на Искрицкого показал в Следственной комиссии граф Коновницын, а Булгарин вёл себя, как безмозглый поляк, но никогда не думал доносить».

В справке о деле Д.А. Искрицкого говорится: «Об участии поручика гвардейского Генерального штаба Демьяна Александровича Искрицкого 1-го в тайном обществе Следственному комитету стало известно из показаний А.А. Бестужева 26 января 1826 г.»

Однако в деле А.А. Бестужева, опубликованном в 1-м томе материалов ещё в 1925 г., таких показаний нет, но в журнале заседания Комитета они зафиксированы: <...> Александр же Бестужев, подтверждая то же самое, прибавил, что 13 декабря поутру спрашивал графа Коновницына старшего о трёх офицерах свиты, на содействие которых можно положиться, - граф Коновницын назвал, кроме того, себя, гвардейского Генерального штаба капитана Корниловича и подпоручика Искрицкого, которые вместе с ним в то же самое утро уговорили подполковника Галямина не присягать.

По сему обстоятельству, открывающему новое лицо, прикосновенное к делу злоумышленников, и были сделаны вышеозначенные запросы. Из ответов видно, что подпоручик Искрицкий к обществу принадлежит, и о цели о о намерениях оного знал и в совещаниях, бывших пред 14-м числом декабря, находился. Посему Комитет положил: на арестование гвардейского Генерального штаба поручика Искрицкого испросить высочайшее повеление <...>.

Таким образом, версия Д.А. Искрицкого о доносе Булгарина была ошибочной. 26 января Рылееву, Оболенскому, Трубецкому, Корниловичу, Коновницыну и Никита Муравьёву даются допросные листы, подписанные Бенкендорфом и содержащие вопрос о принадлежности братьев Искрицких к обществу. Трубецкой, Корнилович и Н. Муравьёв ничего об этом не знали, о чём и написали в своих листах. О брате Демьяна прапорщике Александре Искрицком Рылеев написал, что не знает, был ли он членом общества, а Оболенский показал: «Прапорщик Искрицкий в тайное общество принят не был, сие тем достовернее мне известно, что при мне брат его подпоручик Искрицкий отверг сделанное ему о сем предложение графом Коновницыным».

Бенкендорф сделал из допросных листов выборку для царя, особенно подчеркнув следующую фразу Коновницына: «что ввечеру 13 декабря он (Коновницын) был у Рылеева и в другой комнате, где происходило совещание, видел кн. Трубецкого, Ал. Бестужева, старшего Пущина, Сутгофа, Корниловича, Искрицкого, Палицына и других».

29 января полковник Манзей арестовал его и доставил в крепость. В записке царя было сказано: «Посадить по усмотрению и содержать строго».

3 февраля Бенкендорф зачитывает Д.А. Искрицкому обвинение, которое заканчивается следующими словами: «Комитет, поставляя сие на вид вам, требует чистосердечного показания вашего, предваряя, что продолжение отрицательства и необходимость улик ни к чему иному послужить может, как к усугублению вины вашей». 5 февраля Демьян Искрицкий подтвердил, что был членом тайного общества и присутствовал 13 декабря вечером на квартире у Рылеева, хотя в совещании и не участвовал.

По приказу царя, отданному в лагере при Красном Селе 7 июня 1826 г., подпоручик Искрицкий 1-й, «по выдержании в крепости ещё 6 месяцев», переводился в Орский гарнизонный батальон тем же чином.

Пробыв недолго в Орском гарнизоне, Демьян Искрицкий получил перевод в Отдельный Кавказский корпус. В это время на Кавказе шла русско-персидская война. Царское правительство избрало Кавказ местом ссылки декабристов, рассчитывая, что многие из них найдут там свою гибель. Поэтому на Кавказ переводили декабристов из отдалённых гарнизонов и из Сибири. В Отдельном корпусе Искрицкий встретил многих своих близких друзей: П. Коновницына, разжалованного в рядовые, И. Бурцова и В. Вольховского, с которыми подружился ещё в Священной артели, и других.

За декабристами был установлен строжайший надзор. В Петербург посылались донесения об их поведении. Декабристы не получали отпусков без разрешения царя, перевод их и одной части в другую тоже производился лишь с согласия Николая I. Усердие в службе и даже героизм декабристов часто не поощрялись. В то же время командование корпуса понимало, что среди ссыльных декабристов находится много высокообразованных, опытных и талантливых офицеров, использование которых, несомненно, могло положительно повлиять на весь ход кампании.

Поэтому Бурцов и Миклашевский командовали полками, Вольховский был обер-квартирмейстером, Сухоруков управлял собственной канцелярией главнокомандующего И.Ф. Паскевича, а рядовые М. Пущин и П. Коновницын использовались как руководители сапёрных работ при осаде всех крепостей. Демьян Искрицкий получил назначение в 42-й егерский полк, однако использование офицера Генерального штаба для строевой службы, учитывая недостаток в кадрах, было явно нерациональным. Паскевич решает использовать Д.А. Искрицкого по специальности.

По этому поводу декабрист А.С. Гангеблов, тоже служивший на Кавказе, пишет в своих воспоминаниях: «Когда он (Искрицкий. - Е.И.) явился к главнокомандующему, Паскевич ему сказал: «Кажется, это ты был при Жомини и у него работал; приходи ко мне вечером». В этот вечер Паскевич продержал у себя Искрицкого более часу, как бы на испытании, и приводил его в удивление своим обширным знакомством с военной литературой. Отпуская Искрицкого, он велел ему состоять при себе в качестве офицера Генерального штаба».

В начале 1828 г. Паскевич назначает Демьяна Искрицкого офицером Генерального штаба в отряд левого фланга, которым командовал генерал Сухтелен.

Много сведений об этом периоде жизни Искрицкого сообщает А.С. Гангеблов в своих «Воспоминаниях», в частности об его участии в штурме крепости Ахалцих: «Искрицкий особенно отличился в деле 9 августа. Паскевич предположил с главными силами обойти во фланг турок, которые, в числе 30 000, заняли своими завалами высоты, командующие крепостью. Приведение в исполнение этого плана Паскевич поручил Искрицкому. С конвоем из нескольких казаков, обозрев местность, Искрицкий, в тёмную, хоть глаз выколи ночь с 8 на 9 августа провёл отряд по горам и крутым каменистым оврагам, через которые во многих местах артиллерия перетаскиваема была с помощью людей; и с восходом солнца поставил атакующий отряд лицом к лицу с неприятелем».

Искрицкий не только участвовал в боевых действиях, но и выполнял много специальных работ по рекогносцировке и съёмке местностей, освобождённых от турок. Им был снят план Боржомского ущелья, окрестностей Зивина и Миллидюза, произведена рекогносцировка дороги от Тифлиса до урочища Карагач.

По заданию Паскевича Искрицкий произвёл подробное описание Ахалцихского и Эрзерумского пашалыков. В нём приводятся ценные сведения о природе, населении и экономике провинции. Это описание было опубликовано и впоследствии вошло в Историю военных действий в Азиатской Турции в 1828 и 1829 гг., опубликованную в Петербурге в 1836 г.

Если усердие и храбрость Д. Искрицкого в Персидской кампании остались без поощрения, то теперь он был произведён в поручики и награждён орденом.

«Декабристы, находившиеся на Кавказе, - писал А.С. Гангеблов, - всячески поддерживали друг друга, старались чаще видеться, служить вместе, и в настроении духа их нисколько не замечалось, чтобы они приуныли, чтоб выражали сожаление о том, что жизненные надежды каждого из них им изменили. Где ни встречались, где ни сходились они, начиная с Арзрума, всегда они казались весёлыми, приветливыми, как между собою, так и с другими».

Однако ряды декабристов, сосланных на Кавказ, редели. Героически пали на фронте И.Г. Бурцов, А.А. Бестужев, А.М. Миклашевский, А.К. Берстель, В.Н. Лихарев, Б.А. Бодиско. Умерли от болезней Н.Н. Семичев, Е.С. Мусин-Пушкин, А.И. Одоевский. В сентябре 1831 г. в Царских Колодцах, в провинции Куба (Азербайджан), скончался от малярии и Демьян Александрович Искрицкий, не дожив до тридцати лет.

№ 2 (24)

Формулярный список Гвардейского генерального штаба подпоручика Искрицкого

1826 года // (л. 38 об. - 39)

Чин, имя, отчество и прозвание, также какие имеет ордена и прочие знаки отличия

Демьян Александров сын Искрицкий

823 майя с 1 повелено производить прибавочного жалования по чину ежегодно

Сколько от роду лет

23

Из какого состояния, и буде из дворян, то не имеет ли крестьян, и если имеет, то где, в каких селениях, и сколько именно

Из дворян, сын статского советника

В службу вступил и во оной какими чинами происходил и когда

чины -- годы -- месяцы -- числа

Колонновожатым -- 820 -- Июля -- 14

Прапорщиком -- 821 -- Дек[абря] -- 12

Подпоручиком -- 825 -- Мар[та] -- 29

В течение службы в которых именно полках и баталионах по переводам и произвождениям находился

полки и баталионы -- годы -- месяцы -- числа

В свиту его величества по квартирмейстерской части

В сей же свите

По переименованию роты - в № 20 -- 817 -- Март[а] -- 22

Из оной переведён в гвардейский Генеральный штаб -- 823 -- Апр[еля] -- 21

В оном же штабе

Во время службы своей в походах и в делах против неприятеля где и когда был, также какие награды за отличие в сражениях и по службе удостоился получить

С 820 года назначен состоять при канцелярии генерал-квартирмейстера Главного штаба его величества, 824 апреля 6 за усердную службу пожалован подарок в 400 рублей. 825 июня 11 прикомандирован был на время манёвров к Гвардейскому корпусу. Того ж года в декабре месяце назначен состоять в С.-Петербурге при училище колонновожатых

Российской грамоте читать и писать и другие какие науки знает ли

По-российски, по-французски, по-немецки, часть математических наук и фортификации

В домовых отпусках был ли, когда именно, на какое время и являлся ли на срок

822 августа с 31 на 2 месяца

В штрафах был ли, по суду или без суда, за что именно и когда

Не бывал

Холост или женат и имеет ли детей

Холост

Где находиться, по чьему повелению и с которого времени

В С.-Петербурге при училище колонновожатых

К повышению достоин или зачем именно не аттестуется

Достоин

Подлинный подписал: генерал-майор Селявин

Верно: начальник отделения Гамзин // (л. 3)

№ 4 (2)1

1826 года генваря 26 дня Комитет, высочайше учреждённый, требует чрез сие от подпоручика Рылеева ответов на нижеследующие пункты:

1-е) Принадлежали ли к тайному обществу гвардейского Генерального штаба поручик и прапорщик Искрицкие2?

2-е) Какое принимали участие в намерениях и действиях общества?

3-е) Кем и когда были извещены предварительно о предприятии 14 декабря?

4-е) Кем и когда полковник Фёдор Глинка2 был извещён о предприятии 14 декабря и какое подал по сему мнение?

Г[енерал]-адъ[ютант] Бенкендорф

На 1, 2 и 3

Гвардейского Генерального штаба поручик Искрицкий2 к тайному обществу принадлежал, об чём он сам меня уведомил дни за два до 14-го числа, когда он3 зашёл ко мне4 и когда я завёл с ним разговор о положении России. Кто же его принял, а равно принадлежит ли к числу членов общества брат его, мне неизвестно. О предприятии 14 декабря он тогда же был извещён мною. Какое принимал прежде участие в намерениях и действиях общества, не знаю. // (л. 4 об.)

На 4)5

По вступлении моём в общество с Фёдором Глинкою2 я имел частые свидания и, полагая его в числе членов общества6, нарочно склонял разговор7 к цели и намерению оного, но слыша от него общие суждения и никогда ничего решительного8, уведомил о том Трубецкого, который9 сказал мне на то: «Его надо оставить в покое; он нам бесполезен». - Что я и исполнил10, несмотря на то, общие суждения при каждом свидании моём с Глинкою продолжались. Так случилось и пред 14 декабря, кажется, дни за два. Разговаривая о настоящем положении дел, я ему сказал, что общество положило непременно воспользоваться переприсягою и что оно взяло уже для того свои методы и что некоторые роты приготовлены11. Он на это мне сказал только: «Смотрите, господа». В дальнейшие суждения о предприятии 14-го числа я с ним не входил12, ибо, несмотря на слова Трубецкого, я полагал его в числе главнейших членов общества, и что ему, следовательно, все движения общества небезвестны.

Подпоручик Кондратий Рылеев13

Г[енерал]-адъ[ютант] Бенкендорф // (л. 5)

1 Вверху листа помета чернилами: «Чит[ано] 27 генв[аря]».

2 Фамилия подчёркнута карандашом.

3 Далее зачёркнуто карандашом: «когда».

4 Слова «ко мне» вписаны над строкой.

5 Около цифры поставлен карандашом крест и на полях чернилами помечено: «(Копия при деле о Глинке)».

6 Слова «и полагая... общества» подчёркнуты карандашом.

7 Слова «склонял разговор» подчёркнуты карандашом.

8 Слова «но слыша... ничего решительного» подчёркнуты карандашом.

9 Слова «Трубецкого, который» подчёркнуты карандашом.

10 Слова «что... и исполнил» подчёркнуты карандашом.

11 Пять строк от слов «сказал, что общество...» подчёркнуты карандашом.

12 Слова «Смотрите... не входил» подчёркнуты карандашом.

13 Ответы написаны К.Ф. Рылеевым собственноручно.