№ 8 (9)
Высочайше учреждённому Комитету
квартирмейстерской части поручика
Бобрищева-Пушкина 1-го
Рапорт
В прежнем моём донесении я уверял в своём раскаянии, что вступил в общество, и это уверение готов подтвердить всякому на суде господнем; если же что не показал, то по причине сострадания к ближнему; да и то намеревался было после вскоре объявить, но опасался без требования высочайше учреждённого Комитета и без его уверения, что мне простится эта нерешимость, почему и представил всё судьбе божеской.
К тому же об этих бумагах должен был донести сперва Заикин, а потом я, потому что он их принял, и я не хотел отнять у него средства к своему оправданию, воспользовавшись оным, сказав прежде его, а также и брата, ибо я не знал, решатся ли они объявить о них прямо или нет. Скрыть же оные Заикину помогли мы единственно для него, по дружбе к нему; конечно, входило сюда и желание собственного спасения, о котором по естественной необходимости каждый из нас, много ли, мало ли виноватый, помышлять был должен.
Наконец, извините меня, если скажу полную правду (вы сами изволите требовать чистосердечия), несколько остановило меня во многом и то, что я не совершенно был уверен, что откровенность моя послужит мне в пользу, особенно потому, что его величество на меня прогневался. Впрочем, что мог для моего ближнего, то я сделал и слишком много за это заплатил, можно сказать, умирал всякий из этих 90 дней, в которые томлюсь в моей душной темнице; если не умер, то, видно, бог хочет, чтобы я говорил всё, что знаю. Один бог в силах был подкрепить меня до сих пор святою своею благодатию; теперь, кажется, имею полное право быть откровенным.
К членам, ещё мне известным различными образами, в которых, впрочем, полного отчёта себе дать не могу, хотя и уверен, что они точно состояли в обществе, должен присовокупить.
Квартирмейстерской части поручика Аврамова.
Квартирмейстерской части подпоручика Заикина. // (л. 20 об.)
Квартирмейстерской части подполковника Фаленберга, с которым, впрочем, полуслова и вообще о политике не говорил.
Брата генерала Юшневского чиновника Юшневского 2-го.
Не помню от кого, узнал я о майоре или подполковнике Днепровского, кажется мне, полка Поджио, который уже не в отставке ли.
Квартирмейстерской части поручика Лачинова, о принятии которого в последнее время сказывал мне князь Барятинский.
Майора Мартынова, брата полковника Мартынова.
Слышал, что полковник Пермского полка Леман принят недавно, с которым лично не знаком.
Адъютанта г[осподина] главнокомандующего, зятя супруги его, Горленку, о принятии которого в последнее время сказывал мне также князь Барятинский.
Генерал-майора князя Волконского, командира бригады 19 дивизии.
Капитана или штабс-капитана Азовского полка Фохта.
Сына г[осподина] главнокомандующего 2 армии флигель-адъютанта графа Людвига Витгенштейна.
Квартирмейстерской части прапорщика Юрасова, которого принял Крюков 2-й или князь Барятинский. История в Тульчине, известная его превосходительству генерал-адъютанту Чернышёву, оттого и приключилась, ибо ему предложили вступить в общество в слабости продолжительной его болезни; он принял предложение, потом начал об этом думать, как видно, раскаивался, оттого и сделался с ним известный припадок сумасшествия.
Ещё взят некто Рынкевич, живший у генерала Юшневского, которого кто-то из них принял в последнее время для того, чтобы послать к Пестелю с каким-то известием.
Поручик Загорецкий ездил в Немиров верхом с каким-то поручением, которое исполнил он, говорю перед богом, с большою неохотою, я - свидетель, и по всему видно было, что он это делает, увлечённый опасением, чтобы его не почли за труса.
Кроме этих, в Тульчине не находится, можете быть вполне уверены, разве из каких-нибудь чиновников по интендантской части, чего, однако, никак не думаю, ибо генерал-интендант при мне однажды сказал, что // (л. 23) он, к счастию, никого не принял, кроме одного Вольфа; ещё думаю, что он же принял и своего брата.
Относительно пунктов, вновь мне предложенных, имею отвечать:
Квартирмейстерской части подпоручик Заикин, точно привёз бумаги из Немирова в таком виде, и все зашитые в подушке повёз он в с. Кирнасовку, не согласившись со мною, а это, или его мысль, или кто другой ему её подал, что были они спрятаны на его квартире под полом - это правда, и что две открыты были - также; их он сжёг в Кирнасовке же. Содержание их именно то, какое упомянуто в запросных пунктах; ещё надобно прибавить, что в одной из них было написано, что эти господа насилу могут удержать остервенение солдат, именно, помнится мне, в той, где говорилось о принятии членов. И надобно сказать, что это известие нас, по крайней мере меня, весьма удивило, ибо мы никак не думали, чтобы вещи были в таком положении.
Не я и брат мой именно вздумали зарыть их в поле, особенно не я, тем более, что я тут некоторым образом в стороне оставался, ибо жил совершенно на отдельной квартире, следственно, мог сказать, что я не знал, что они спрятаны у Заикина (что Заикин сам мне объяснил), но сам Заикин этого весьма хотел и мы по приязни исполнили это; по обстоятельствам этого не случилось тут с нами, дожидаться его было нельзя, ибо у Крюкова уже отобрали бумаги; сделали это, наконец, для того, что Барятинского отправили в Тирасполь; он знал, что бумаги в комнате Заикина, также и другие знали, могли воспользоваться этим для того, чтобы спасти Заикина, чтобы сии бумаги не тотчас и не прямо попались в руки правительства, а по крайней мере вручены были кем-нибудь из нас, на кого падёт жребий по ходу дела.
Бумаги, открытые были, как мне кажется, копии; они были посланы полковником Пестелем для того, чтобы дав известие внезапным образом о состоянии духа в войске, что нам совершенно было ново, возбудить живость в членах Тульчина, в // (л. 23 об.) недостатке которой он давно нас подозревал, особенно Юшневского. Для чего, как догадываюсь, вместо Юшневского и старался он назначить князя Барятинского (которого во всё время всячески старался он привязать к себе, пользуясь чем только можно), думаю так, в начальники Тульчинской управы.
Заикин мне именно сказывал, что он не доволен Юшневским. Так как я езжал обыкновенно всякое воскресенье в м. Тульчин, то Заикин мне их отдал передать вскоре после привоза, однако, как помнится, не тотчас и в то время, как уже мы подозревали, что мы в большом подозрении, особенно Пестель, ибо Заикин сказывал, что когда он пришёл к Пестелю, то он сказал, кажется, майору Лореру: «Нет! Это наш, а я всякую минуту ожидаю, что меня едут хватать!». И перед этим, не знаю, как это приметил Заикин, отдал оному поспешно какой-то свёрток, вероятно, спрятать.
Что касается до меня, то я положил те бумаги в карман, потом не через две недели, кажется мне, что это точно так, а через день или через два, не более, в точности мудрено вспомнить, и отдал ему их назад, не возивши в Тульчин, говоря, что эдакие бумаги носить и возить опасно, и положили все вместе, что лучше их сжечь, а что в них написано, сказал я ему, можно вспомнить на память и пересказать, в чём, впрочем, и большой надобности нет. Он их сжёг. И мы после этого, тот же, кажется, день вместе с ним в одной повозке поехали в Тульчин.
Поехали мы 6 декабря, окончив присягу его высочеству государю цесаревичу; известие об этом и понудило его ехать, ибо он прежде ехать был не намерен. Он, не знаю кому, пересказал о них, а я сказал о них Юшневскому, не 6, а 8 или 9 декабря, пришедши к нему ненарочно за тем, а обедать, именно, помнится, почти сими словами сказал ему, между прочим: «Представьте, там пишут, что едва удерживают остервенение солдат». На что он отвечал: «Неужели? Вот как!». И спросил, сожгли ли эти бумаги, или советовал сжечь - одно что-нибудь из этого.
Касательно предложения о их сожжении - вот что было. Я, шедши по улице в Кирнасовке, вижу, что кто-то подъезжает к моей квартире верхом - это был поручик Аврамов. Спрашиваю, зачем он, он говорит мне: «Я приехал сказать, что бумаги Пестелевы должно сжечь непременно». Я ему тут же порывно сказал: «Помилуй! Как можно жечь эдакие бумаги! // (л. 24) Уговори, чтобы не жгли». Он мне сказал, что и ему тоже кажется. Он поехал рысью на заикинскую квартиру, отстоявшую оттуда с версту, а я пошёл туда пешком.
Дорогою ещё более утвердился в мысли, что их жечь не надобно, ибо, если доищутся, что они у Заикина, то он, а с ним и мы будем гораздо виноватее, если сожжём, нежели сохранив их, ибо эти бумаги, по всей вероятности, заключают в себе вещи замечательные. Почему и сам, как мог, сообразуясь с их характерами и со временем, старался их остановить, к чему, впрочем, и они были наклонны, тем более, что жечь их было также опасно, ибо кипу такую сжечь нелегко так, чтобы и люди не видали.
Аврамову же опять не я особенно, а все, и с его согласия, предложили рассказать в Тульчине, что их сожгли, дабы никто не воспользовался этим случаем, а открылись бы они естественным порядком, и именно вот, как они должны были открыться, что или сам Заикин о них сказал, или дознались об этом от пестелева человека, который, я слышал, приходил к князю Барятинскому осведомляться о его бумагах, и ему сказано было, я слышал, что Пестель не должен за них опасаться. О человеке сём никак я не думал, чтобы при допросе не показал он этого случая, хотя меня и раза три уверяли в его верности; после даже слышал, что пестелевы люди увезены в Петербург, именно потому, что знают, где его бумаги.
Аврамову же поручил рассказать, что бумаги сожжены; дозволили это рассказать разве только барону Черкасову, ибо мы были уверены, что барон Черкасов по честности своих правил, нам известных, не захочет воспользоваться этим случаем, и, будучи сам подвержен взысканию, для того чтобы выпутаться, не захочет, говорю, объявлять о них неправильным образом, узнав об этом случайно, тогда как ему нет следа объявлять о них, ибо не он за них отвечает.
Полагали тогда, что он лучше согласиться умереть, нежели погубить другого под предлогом личного только самосохранения, сказав прежде того, кому сказать о них должно. (Этот жребий пал на нас с братом, ибо, полагаю, что и с ним должно случиться что-нибудь подобное моему, ибо едва ли с первого удара решится и он губить другого, спасая лично себя; доносить, так доносить прежде, а не тогда, как уже всё известно во всех концах, о чём мы совершенно почти знали).
Перед этим же случаем ещё один раз Черкасов сказывал, // (л. 24 об.) что к нему штаб-лекарь Вольф поспешно приехал и говорит: «Я важную вещь имею вам сказать; скорее велите сжечь бумаги Пестеля», и уехал. Когда Черкасов рассказывал, то все, которые там находились, не помню кто, причли это тому, что Вольф, и особенно Юшневский, потерялись и что крайней ещё опасности нет, тем более опять, что их жечь трудно.
Других поручений о сожжении не было и не могло быть, потому что после второго все уверились, что они сожжены. В доказательство же того, что у меня особенного желания сохранить их не было, может послужить то, что, когда мы с братом решились непременно вынести их из комнаты Заикина, особенно для него, то я ему сказал: «Или лучше сжечь, как ты думаешь?» Он отвечал мне: «Да это гораздо труднее, то есть опаснее, потому что люди увидят. Из двух опасностей лучше выбрать меньшую».
Что брат сказал подпрапорщику Заикину, не знаю; что же до меня касается, то я точно просил его, чтобы он поглядывал на место, целы ли, нет ли; тут приметы, что зарыто что-нибудь, и старался бы изгладить их, если можно; промолвил и то, что он говорит: «прибавь и по крайней мере для убеждения», и прочее, и ещё: «или там для употребления, какое он сделать за благо рассудит, это уже не ваше дело, а того, кому отдадите».
Сказал я это для того, чтобы заставить прилежнее их сохранять и непременно вырыть, ибо на новой земле может какой-нибудь мужик подумать, что это клад, вырыть их, показать священнику или управителю, а тот отвезти в Тульчин или в другое какое-нибудь место, а так как это близ самой деревни, то подозрение прямо падёт на нас, чего мы и все трое опасались; притом и для того, чтобы вырывши не скоро истребили, ибо по ходу дела могут они и понадобиться.
К тому же признаюсь откровенно, что и во всяком случае мне хотелось лучше сохранить их, нежели истребить, для того чтобы, если удастся, после посмотреть, нет ли в них чего-нибудь любопытного и замечательного. Впрочем, я весьма был уверен, что они по рукам ходить не могут, ибо таковые вещи уйдут недалеко. Мысль же о кладе особенно получил я или от Вольфа, или от барона Черкасова, говоря нечто о зарытии бумаг. // (л. 25)
Относительно того, что Пестель намерен придти в Тульчин, если я ему сказывал, то это сказывали мы слухи тульчинские, или по тульчинским слухам, что говорил, как я слышал, даже и генерал-квартирмейстер 2 армии, - впрочем, не при мне, и многие другие; достоверного же известия об этом, то есть через членов, я никакого не имел и не знаю, как брат, а я, как помню, не назначал ему 1 генваря и сам узнал об этом числе от брата же, который, шедши по улице на двор его сиятельства главнокомандующего, сказал мне, что говорят, что сегодня Пестель будто бы должен был придти в Тульчин.
Я его на это спросил: «Разве это говорят?» «Говорят», - отвечал он мне. Да и теперь, впрочем, думаю, что это были сплетни, подобные тому, как говорили в Тульчине, что будто бы он хотел сделаться императором, что будто бы мы все хотели разделить между собою Уманщину, и прочие вздоры, которые ни к чему и упоминать.
О положении Пестеля был я скорее противного мнения, по словам Заикина, что он всякую минуту ожидает, что его схватят, и ещё полковник Пестель сказал подпоручику Заикину, «что они (Кто - они? Бог ведает!) ещё и сами не согласились относительно своих действий; думаю, однако, что лучше начать действовать в марте месяце, ибо весною несравненно способнее делать кампанию; впрочем, - сказал он, - как я слышал, если начнут, что легко может быть и чего ожидают беспрестанно, забирать членов в Тульчине или где-нибудь, то немудрено, что и тотчас начнут они свои действия».
Впрочем, ещё сказывал Заикин, что Пестель ему мельком, не как поручение, сказал, что если бы начались какие-нибудь действия, когда бы то ни было, то дело всех в Тульчине должно быть наблюдать, чтобы главнокомандующий и генерал Киселёв не скрылись и тайком не уехали. Это привёл я к тому, что он в горячке едва ли сам знает, что говорит, не сообразуясь с силами, что, вероятно, так и было, ибо именно опять, говорю, что, по словам Заикина, он всякую минуту ожидал быть схваченным. Почему, какой бы не имел характер, а вероятно, не знал, что делать.
И Фёдору Заикину не по этому известию рассказывано было. Это самое, помнится, и заставило с первого порыва одну минуту думать, что в самом деле не довольно ли они сильны для того, чтобы начать свои действия, и не пришли ли в Тульчин внезапно, покамест того хорошенько не разжевали, а на минуту, вместе с известием о смерти блаж[енной] памяти государя императора, под дуло князя Барятинского для принятия вновь членов, покамест он не пришёл в себя, после чего и бросил дальнейшие действия совершенно.
Надобно сказать, что сведение о том, что известно это общество уже давно, достигнуть должно было до полковника Пестеля, ибо сперва долго подозревали доносчиком полковника Аврамова, и это было даже до самого конца, когда уже все мы, которые не были задержаны, точно уверились, что доносчик Вятского полка капитан или майор Майборода. Чему прежде не совсем, говорят, верили, хотя известие о том получили, кажется, с полгода назад, как я слышал, от к[нязя] Барятинского через графа Витта, узнавшего это едва ли не через генерала Киселёва, и который захотел быть принят в обществе, потому мне сказывал к[нязь] Барятинский, что ему будто бы хотелось, чтобы это общество возвратило ему репутацию.
Ещё // (л. 25 об.) может подтвердить это вот какой случай. Прошедшим летом встретился я с штаб-лекарем Вольфом, и он позвал меня с собою в сад графа Мечислава Потоцкого, сказав, что имеет сказать мне нечто; когда мы шли по аллее, он мне начал говорить: «Я должен вам сказать, а вы предуведомите о том, кого знаете, чтобы были весьма осторожны, ибо общество, наверное, открыто и преследуемо». Я после этого, за некоторыми ещё другими словами об этом, сказал ему: «Знаете, что я думаю, что мы бы сделали преблагое дело, если бы разрушили его загодя, не подвергаясь опасности ни за что, ни про что». Он на это сказал мне, что это не нужно, ибо мы и так ничего не делаем и как бы не стоим в обществе.
Я замолчал на это время, но эта мысль всё у меня вертелась, и я даже в последнее время покоротился несколько более с генералом Юшневским с этим видом и, заметя в нём некоторую холодность к обществу, о чём я и прежде сказывал, очень был тому рад и бил, впрочем, не слишком явно, на ту руку, чтобы её ещё поувеличить, да, соединившись с ним и ещё настроив кого-нибудь, если только возможно будет, разрушить наконец, то, что находилося в Тульчине, но обстоятельства вскоре иначе обратились и уже нельзя было об этом думать.
Этого, разумеется, доказать я хорошо (впрочем, насколько могу) не могу и потому мимоходом только упоминаю. Уверяю, впрочем, что это справедливо. К этому весьма надеялся я склонить и брата, ибо однажды, идучи по улицы около этого времени и разговаривая со мною о сём известии, он мне, [как] перед Богом, сказал: «Кто сам, может быть, бьётся из чего-нибудь, из честолюбия или из чего-нибудь другого, а мы с тобою истинно подвергаем одни свои головы».
Что сам Пестель произведёт возмущение в различных местах государства, этого мы не говорили и не могли сказать; для этого надобно, чтобы мы уверены были, что полковник Пестель играет первое лицо по мере в этом обществе, чего мы никак не полагали; - и кто в самом деле играл главные тут роли, до сих пор не ведаю, напротив, думали, что, вероятно, есть кто-нибудь гораздо значительнее Пестеля, о чём догадки свои не скрывали // (л. 26) и перед посторонними.
Говорили же, что в это время, то есть после кончины блаженной памяти государя императора, легко может произойти что-нибудь важное для России и вообще какая-нибудь перемена в правлении. Эту мысль или по крайней мере опасение разделяли с нами и самое начальство, как было видно из его действий. Люди, не имеющие достаточного понятия о различных родах правления, обыкновенно называют всякое, кроме существующего, Республиканским, почему и полагаю, что подпрапорщик Фёдор Заикин не довольно точно выразился, ибо это название, как я помню, в разговоре с ним едва ли упоминалось.
Я и сам не ведаю, какое могло произойти, если бы что случилось в России. Когда бы меня несколько Пестелей уверяли, что им угодно, что произойдёт именно то, которого им хочется, то я бы им не поверил, ибо эти вещи делаются в мире не как кто хочет, а как Бог велит, который сам располагает происшествиями мира и которому никто из людей ни указать, ни воспротивиться не в силах. Наше дело ходить только пред ним во правоте сердца во всех случаях жизни, как бы они ужасны ни были, елико можем.
Если и подпоручик Заикин подтверждает в точности то же, то и он не соблюл совершенной точности в показании; впрочем, что мы знали, относительно этого, то и он знал - все трое - ни более, ни менее, да и все сведения чрез него дошли и через Крюкова 2-го, и когда мы вместе с ним были с Фёдором Заикиным, то он более говорил с ним, как с братом, нежели мы. Пестелевы же направления точно к Республиканскому правлению.
К сведениям ещё присовокупить я должен, что, когда поручик Крюков 2-й, ездивший к полковнику Пестелю, как мне помнится, с известием о том, что должно случиться что-нибудь важное и, может быть, для нас очень опасное, ибо генерал-адъютант Киселёв, господин начальник штаба 2 армии, внезапно уехал куда-то, чем удивил всех. Заключили мы это, то есть об этой опасности, вот из чего, мне помнится. Именно, кажется, через графа Александра Витгенштейна узнали, что он ему сказал: «Nous aurons beaucoup de fils a retordre»*.
*«Нам предстоит решить много трудных задач» (франц.).
К тому же известил его, кажется, и о том, что его сиятельство главнокомандующий заметно переменился с князем Барятинским, что и понудило, вероятно, полковника Пестеля отправить бумаги свои // (л. 26 об.) к Мартынову.
Когда, говорю, поручик Крюков 2-й воротился, то он тотчас же зашёл со мною ко мне на тульчинскую квартиру, около которой мы встретились. Я спросил у него: «Где ты был так долго, мы думали, что тебя схватили уже вместе с Пестелем?» Он мне отвечал, что был послан от полковника Пестеля к Муравьёву. Какой его точно чин не знаю. «К какому?» - «Я сам его в первый раз видел!» - «Куда? В Васильков? Что же там такое, чай, они не весьма рады твоему известию?».
Он мне сказал на это, что Муравьёв этот в таком расположении, что хоть сейчас в поле, что сказал ему: «У нас ничего не бойтесь, говорите всё и при всех; я вам это докажу». После чего вывел его перед какою-то командою и спросил: «Ребята! Пойдёте за мною, куда ни захочу?» - «Куда угодно, Ваше высокоблагородие!». И ещё, что он не дастся, если его и брать будут. Что показывало опять, что он этого опасается. Вот что я от него тут услышал.
Ещё не мне, но, кажется, через него же дошло известие, и едва ли не через барона Черкасова я узнал, что какие-то два баталиона, составленные из лейб-гвардии Семёновского полка солдат, в Черниговском ли они полку или где инде находятся, того не знаю точно, почти в таком же расположении духа. Вероятно, правительству это давно уже известно. Но всё это, как вы изволите видеть, я да, кажется, и все, узнали уже тогда, как всякую минуту опасались, что мы будем схвачены; притом и это я не почитал никак не только достаточными силами, но совершенно ничтожными, чтобы произвести что-нибудь, если не крылось чего-нибудь ещё важнейшего.
И если они только на это надеялись, тогда как уже правительству давно существование общества известно, следственно оно без сомнения приняло все свои меры, то одно отчаяние могло их заставить так думать. И если я почитал что опасным, так это внезапную смерть блаженной памяти государя императора и род междуцарствия, затем вышепоследовавшее, которое по крайней мере было для нас во 2 армии, ибо известие о присяге государю цесаревичу Константину Павловичу долго не приходило.
Сии случаи, быть может, думал я, // (л. 27) не привели бы в движение многие пружины в государстве, может быть, таящиеся, ибо, кроме того, что я знал, самые меры правительства заставляли думать не меня, но и многих посторонних, что оно опасается чего-нибудь; к тому же случаи мира неисповедимы, и не от чего-либо тайного, но и от явных сословий могли произойти по крайней мере какие-нибудь представления, если существуют какие-нибудь нужды или неудовольствия.
Известие с подпоручиком Заикиным, известие о болезни и смерти блаженной памяти государя императора и возраставшие наши опасения, усугубившиеся происшествием подпоручика Юрасова, о котором мы несколько времени полагали, что он не доносить ли ходил, и после уже от докторов уверились, что он точно в сумасшествии, и, впрочем, всё мог навести ещё большее подозрение, так воспоследовали вскорости друг за другом, что тут оставалось только ожидать, что богу угодно будет произвести.
Вообще, начиная от самого отъезда Крюкова всё почти время было для нас временем самых грустных ожиданий и никак не приготовлением к каким-либо действиям, которых успеха, по крайней мере в моих глазах, ничто не могло надеяться, опять повторяю, кроме разве безрассудного отчаяния таких людей, которые надеялись бы несбыточного или всего скорее хотели бы умереть на штыках, как намеревался помянутый Муравьёв.
Если можно было чего-нибудь ожидать от этого общества, то разве в других местах, где все полагали главную, впрочем, небольшую его силу, а то, что подле нас - малою его частию и одну только её полагали в опасности, ибо мы в Тульчине не знали, донесено ли на прочие оного части; все же известия или опасения доносов относилися к этой стороне.
Генерал Юшневский также уверял меня около этого времени, что полковник Пестель обольщает всех, представляя достаточность сил и непременность долженствующего наступить действия; также и штаб-лекарь Вольф уверял, что он [,Пестель,] более ничего не сделает, как погубит только всех нас ни за денежку, если кто по опрометчивости послушает. На это я отвечал, что я этому весьма верю и что я и другие свитские офицеры // (л. 27 об.) дали знать князю Барятинскому через Крюкова, чтобы он никак не сообщался с нами, как разве посредством Крюкова 2-го, если что будет нужно сделать относительно нашего общего самосохранения.
Вообще, относительно силы общества вот всё, что я ведал. Знал, что оно составилось каким-то образом из какого-то Общества благоденствия, число которых не знал; какого числа было общество, вновь составившееся, тоже долго не знал; наконец, при сведении о «Русской Правде», что вы изволите увидеть после, узнал, что в нём около трёхсот человек, но не наверное, ибо я никогда не доверял полковнику Пестелю и был уверен опытом, что он, смотря по обстоятельствам, прибавляет и убавляет.
Таковое число почёл я каплею в море, и с тех же пор, то есть года за полтора или несколько более, начал весьма сомневаться, чтобы из этого что-нибудь произошло, кроме того, что это наведёт вскоре на нас со стороны Правительства погибель, а со стороны света то, что нас почтут просто за шалунов, мальчишек.
Мысль эта, вертевшись у меня в голове, и произвела то, что она вырвалась у меня для предлога подпрапорщику Фёдору Заикину. В самом деле, я достаточно читал, для того чтобы думать, что в эдаком необъятном пространстве, какова Россия, могло произвести что-нибудь такое малое число, и притом размётанное в разных сторонах, и вообще полагал всегда, что одна партия в большом государстве не произведёт ничего и никогда; если произошёл известный переворот, например во Франции, то я причитал это всегда тому, что многие различные силы, по допущению Провидения, от времени скопившись, произвели этот вулкан.
В России полагал, что если может произойти что-нибудь также, то разве эдаким образом, и вообще почитал это общество не иным чем, как партиею, соединившеюся для того, чтобы в случае нужды не оставить действовать какую-нибудь нестройную толпу, в чём ещё более утвердился // (л. 28) одним разговором с полковником Пестелем. Я именно говорил ему: «Признаюсь вам, что я опасаюсь, не произвело бы это одного вреда». Он мне на это отвечал почти следующее: «Да ведь всё же равно, должно же произойти что-нибудь, лучше же быть загодя и в порядке к тому готовым».
Относительно силы общества около времени розысков я знаю только то, что не в давнем от того времени пронёсся глухой слух, что общество в других местах, особенно в гвардии, возрастает очень успешно.
Относительно показания князя Барятинского что-то подобное мне помнится, но не могу сказать точно, если он не припомнит мне каких-нибудь местных обстоятельств и случая, через кого велел он объяснить это Пестелю. Не имеет ли это некоторого отношения, его неудовольствие, к неудовольствию на него генерала Юшневского?
