Заключение.

В результате исследования, мы пришли к выводу, что психологический портрет личности И.П. Липранди созданный исследователями XX в., далек от действительности, а обвинения в его адрес – в большинстве своем ложные. Сегодня, как мы уже сказали, интерес к личности Липранди растет. Исходя из этого, можно предполагать, что наконец-то, его трудам о Европейской Турции будет уделено должное внимание. Также продолжаются поиски дневников Липранди под литером «L», из которых можно будет почерпнуть новые факты относительно личности Ивана Петровича.

Относительно трудов И.П. Липранди о Европейской Турции мы пришли к выводу, что они являются ценным историческим источником по рассматриваемому периоду. В этих трудах приводится описание важных исторических событий, а также общего состояния Европейской Турции. Не менее интересными данные труды могут оказаться с точки зрения изучения общественно-политической обстановки на тот период в европейской части Османской империи, в особенности в Княжествах.

Если принимать во внимание нынешнее общественно-политическое мнение относительно России среди балканских народов, то в трудах Липранди можно проследить зарождение и причины этих антироссийских и прозападных взглядов. Из трудов Липранди также можно почерпнуть немало интересных фактов относительно деятельности европейских держав в Европейской Турции.

В заключение надо сказать, что существует много трудов Липранди, которые исследователям-туркологам еще предстоит изучить. В приложении в работе дается список этих трудов, взятый нами из книги «Записки умершего: (Об Иване Петровиче Липранди)» В.Л. Телицына (с. 197-207) и «Библиотеки императорского общества истории и древностей российских» (с. 440-443).

Выше упомянули об уникальной библиотеке Липранди, которую он был вынужден продать. Она была разделена на три части. Первая часть этой уникальной коллекции в 1856 г., по высочайшему повелению, была приобретена библиотекой Генерального Штаба; вторая часть попала в Императорскую публичную библиотеку, ныне Российская Национальная Библиотека; и третья часть - в Москву.

После присоединения Средней Азии по просьбе российского командования переслать в Ташкент книги по Востоку, Главный Штаб отправил туда часть приобретенной им библиотеки Липранди. Среди этих книг оказалось 189 томов с надписью «de Liprandy», на которых стояла печать королевской библиотеки Бурбонов. Также известно, что в библиотеке Государственного музея А.С. Пушкина хранятся книги с автографом Липранди. Таким образом, исследователям еще предстоит выяснить окончательную судьбу этой замечательной коллекции.

II

Далекая окраина, поздно присоединенная к Российской империи, Бессарабия привлекала (в особенности в 1820-х годах, когда она сделалась ареной крупных политических событий) большое количество международных бродяг и авантюристов, политических эмигрантов, бежавших уголовных преступников и т. п. Вместе с тем в самом составе войск 2-й армии было изрядное количество офицеров иностранного происхождения - молдаван, греков, сербов, французов. Немало находилось там штрафованных офицеров, а среди солдат - и разжалованных в рядовые за разные проступки. Наконец, во вторую армию направляли и бывших «семеновцев»...

Таким образом армейский состав был в достаточной степени и пестрым, и не слишком надежным в отношении политической лояльности. Следует отметить также, что сам бессарабский наместник, генерал И.Н. Инзов, считался лицом, происхождение которого было весьма загадочно; молва упорно делала из него незаконного сына какой-то очень высокопоставленной особы, чуть ли не самого Павла I; под стать своему начальнику и оба его адъютанта, братья Малевинские, по замечанию И.П. Липранди, «были люди скромные, подобно своему генералу; их происхождение, как тогда думали, было таинственное, как и самого И.Н. Инзова»..

Подполковник Камчатского полка И.П. Липранди также поражал умы вновь прибывающих молодых офицеров своею «таинственностью». В его прошлой служебной деятельности действительно был один «загадочный» момент, который заставил его, делавшего блестящую военную карьеру и в 24 года бывшего уже подполковником, перейти из службы по генеральному штабу (как тогда значилось - «по квартирмейстерской части свиты его величества») в один из армейских рядовых полков. Кн. С.Г. Волконский, одно время сослуживец И.П. Липранди, в своих «Записках» упомянул об этом моменте, но крайне глухо, так же, как и о характере обязанностей, которые нес И.П. Липранди за время их совместной службы в штабе корпуса Винценгероде:

«Как молодой человек, - говорит Волконский, - он приобрел уважение, любовь своих товарищей и доверенность начальников...; служа в том же генеральном штабе, состоял он при второй армии и, по неприятностям с высшим начальством по его роду службы, перешел в один из егерских полков 16-й дивизии...»

Сам И.П. Липранди также не любил говорить об этом. В позднейшем автобиографическом отрывке (1850-х годов) он упомянул о своем переходе только вскользь: «По возвращении в 1819 г. из Франции с корпусом графа Воронцова в Россию служба в 1820 году занесла меня в Бессарабию...»

Это, по-видимому, весьма неприятное по воспоминаниям происшествие, однако, может быть разгадано из одной случайной обмолвки И.П. Липранди; как ни старался скрыть он, слух о нем разнесся даже в Петербурге, и Пушкин, приехав в Бессарабию, передавал И.П. Липранди столичные о нем толки. - У И.П. Липранди была дуэль, окончившаяся смертью его противника: «Будучи еще в Петербурге, он <Пушкин> услышал о двух из моих столкновений, из коих одно в дек. 1818 года, по выходе корпуса Воронцова из Франции; об этих поединках он слышал рассказ графа А.Д. Гурьева, свидетеля катастрофы, и знал все подробности довольно верно».

Надо полагать, что последнее обстоятельство повлекло за собой известное наказание для оставшегося в живых и заставило его перейти в число рядовых офицеров того же 6-го корпуса, в котором он делал, как увидим далее, первые этапы своей карьеры, начиная с 1812 г.

Таким образом Волконский запамятовал, полагая, что причиной недовольства высшего начальства И.П. Липранди были какие-то служебные «неприятности» «по роду его службы». Но самый «род службы» И.П. Липранди, штабного офицера, носил очень специфический характер. Впоследствии он поведал о нем с исчерпывающей откровенностью.

В 1860-1870-х годах, когда в широких кругах дебатировался с разных точек зрения так называемый «восточный вопрос», И.П. Липранди начал печатать выдержки из своего обширного сочинения о Турции, а частично и вновь составлял, на основании собранных им материалов, полупублицистические-полунаучные очерки и статьи. Одна из них, носящая несколько нескладный заголовок дидактического характера и написанная в канун Русско-Турецкой войны, трактовала о способах военной разведки и шпионажа и необходимости постановки русской контрразведки.

В большом примечании к своему «труду» И.П. Липранди шаг за шагом и изложил все свои прежние «опыты» и «заслуги» в области не только военного, но и чисто политического сыска. «Я не говорю здесь, - писал он, - о том, что в продолжение войны в Финляндии в 1808-1809 годах, состоя в разных корпусах..., в особенности при полковнике (потом посланнике в Бразилии) бар. Тейль фон-Сераскеркене, в Умео, я был близким свидетелем распоряжений названных лиц по предмету собрания сведений и не только всё по этому предмету переписывал своею рукою, но неоднократно опрашивал лиц, доставлявших те сведения.

В 1813 г., находясь при блокаде Кистрина, на меня возложено было ген.-от-кав. Капцевичем собрание через лазутчиков сведений о состоянии оной, где я по этой причине сделал связи; отсюда я был послан в Мезерич и Зеленциг к открытию тайных складов в монастырях оружия. В том же и последующих годах, исправляя должность обер-квартирмейстера пехоты корпуса ген.-ад. бар. Винценгероде, я управлял секретным отделением канцелярии оного, в котором сосредоточивалось всё, до излагаемого предмета относящееся; архив этого отделения, в начале 1826 года, был передан мною в генеральный штаб.

В 1815 году, оставаясь при кавалерии кн. Воронцова во Франции, его светлость поручил мне наблюдение за существовавшим тогда во Франции обществом заговорщиков под названием «булавок», что поставило меня в сношение с французскими начальниками высшей тайной полиции в Арденах и Шампании; составленная мною секретная статистика этих мест, представленная в 1818 г. князю, свидетельствует о сказанном мною».

«В бытность мою в Бессарабии, когда возникла гетерия, на меня возложено было ген.-от-инф. Сабанеевым и ген.-м. Орловым собрание сведений о действиях турков в Придунайских княжествах и Болгарии, для чего я неоднократно был послан под разными предлогами в турецкие крепости. Ознакомился я с этим предметом при постоянном изучении страны и свойств жителей, из коих каждого племени и разных званий находилось знатное количество в Кишиневе и в других местах Бессарабии, куда они бежали из Константинополя и разных турецких областей. В 1823 году, во время служения моего при кн. Воронцове, на меня возложено было несравненно уже в больших размерах, между другими занятиями, продолжение и этого».

Рассказав затем, как в 1826-1827 гг. он продолжал, по поручению Воронцова и Киселева, собирать подобные сведения, И.П. Липранди характеризовал и размеры этой своей деятельности: на него было сделано два покушения, иностранные консулы всячески старались заставить его удалиться из Молдавии, куда он переехал в 1827 г.

«А между тем, - горделиво прибавлял И.П. Липранди, - агенты мои в разных местах Австрии, в Турции до самого Адрианополя, успели собрать самые достоверные сведения не только о состоянии областей турецких и Австрии, но и о всех приготовлениях турков, состоянии их крепостей, флотилии, характере и свойствах пашей и других начальствующих лиц и т.п. .Независимо сего я доставлял фирманы, заключавшие распоряжения Порты. Агенты мои проникали в тайны иностранных консулов и т. п.; я умалчиваю о бесчисленном множестве других сведений о расположении умов разных классов народа, способах края и т.п.»

В 1820-1822 гг. развить свою агентуру по военной разведке в такой степени И.П. Липранди еще не мог, но и тогда он снабжал своего начальника, М.Ф. Орлова, сведениями в этом направлении.

Далее И.П. Липранди повествует, как из области военной он перешел уже в область чисто политическую, сначала охватывавшую объекты за пределами империи, а потом направленную и на изыскание «врагов внутренних». В конце 1827 г. он получил от начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева предложение составить записку «О средствах учреждения высшей тайной заграничной полиции». Записка (через И.И. Дибича) была представлена самому Николаю I, одобрена им, и в апреле 1828 г. И.П. Липранди назначили начальником этого нового учреждения. И.П. Липранди старался оправдать доверие П.Д. Киселева.

В том же году, он, по его словам, «имел неоднократные случаи рассуждать с покойным графом Бенкендорфом о высшей тайной полиции» (очевидно, специально приезжая для этого в Петербург), а в 1831 г. составил по данному вопросу особую «записку», за что и удостоился получить от шефа жандармов официальную благодарность и признание, что «в сочинении сем весьма много истинно полезного».

«Дело Петрашевского в 1848 и 1849 годах известно, - продолжает беззастенчиво исчислять свои «заслуги» Липранди, - равно как и другие важные секретные дела, возлагавшиеся на меня в продолжение восьми лет бывшим г. министром внутренних дел гр. Перовским; в 1849 г., по поручению его сиятельства, я составил подробную записку о секретной или политической статистике, включающей в себе предмет высшей тайной полиции в полном историческом развитии. Таковы с 1808 года практические занятия мои не об одной Турции».

Так, от военной контрразведки И.П. Липранди дошел постепенно до службы в министерстве внутренних дел и гласно, в печати, сам обо всем этом рассказывал. Важно, однако, подчеркнуть, что в начале 1820-х годов он далеко еще не был тем, чем стал впоследствии. Пушкин совершенно не ошибался в письме к Вяземскому (2 января 1822 г.), утверждая, что И.П. Липранди в то время был «не любим правительством» и «в свою очередь не любит его».

Когда М.Ф. Орлов, знавший, конечно, как и С.Г. Волконский, о прежней деятельности И.П. Липранди во Франции, получил в половине 1820 г. командование 16-й дивизией, он сделал «подполковника Камчатского полка Липранди 1-го» своим штаб-офицером. В этом своем звании И.П. Липранди, как видели мы, держал в своих руках по заданиям М.Ф. Орлова, все нити военного шпионажа.

Одновременно И.П. Липранди, как и другим штабным офицерам дивизии, Орловым поручались некоторые следственные дела. Так, в декабре 1821 г., во время своей совместной поездки с Пушкиным в Измаил и Аккерман, И.П. Липранди производил расследования в 31-м и 32-м Егерских полках,1 а затем, в 1822 г., вел следствие и в Охотском полку. Но всё это были поручения, исходившие только от Орлова, и И.П. Липранди являлся только выполнителем его приказов.

О своих близких отношениях с Орловым он открыто говорил стоящим у него часовым, убеждая их показывать на следствии без всякой боязни чистую правду: «Не утаивайте от меня, кто вас обидел, я тотчас доведу до дивизионного командира. Я ваш защитник. Молите бога за него и за меня. Мы вас в обиду не дадим, и как часовые, так и вестовые, наставление сие передайте один другому». Такие речи через тайных агентов командира корпуса ген. Сабанеева стали известны этому последнему, а потом доведены были им до начальника штаба армии П.Д. Киселева, и еще более усилили отрицательное отношение их к И.П. Липранди.

Киселев, с конца 1821 г., спешно пытался организовать в армии настоящую тайную полицию. Подыскивались люди, на которых можно было бы возложить обязанности военно-полицейских агентов; Киселев, между прочим, запрашивал об этом и начальника штаба 6-го корпуса ген. О.И. Вахтена, сильно недолюбливавшего Сабанеева и интриговавшего против него. Вахтен, без ведома И.П. Липранди, в пику Сабанееву, попытался было выдвинуть кандидатуру И.П. Липранди на должность начальника состоящей при главной квартире 6-го корпуса (в г. Тирасполе) обычной жандармской военной команды.

«Сколько я знаю, - писал Вахтен Киселеву 26 ноября 1821 г., - и от всех слышу, то Липранди один только, который по сведениям и способностям может быть употреблен по части полиции; он даже Воронцовым по сему был употреблен во Франции; а лучше об нем Вам скажет Михайла Федорович, который уже сделал ему разные препоручения; другого же способного занять сие место не знаю». Предложение, однако, потерпело фиаско.

Вахтен выдвигал И.П. Липранди, явно интригуя против Сабанеева, который не терпел в эти годы И.П. Липранди, как «либералиста», участника ненавистной ему кишиневской «шайки». Так, например, 20 января 1822 г. Сабанеев писал Киселеву (очевидно в подтверждение уже ранее высказанному при личном с ним свидании мнению): «Я буду просить молодова Липранди себе в адъютанты. Это законно без приказа - редкий молодой человек, совершенно не похожий на братца своего».

Взгляды Сабанеева на И.П. Липранди разделял и Киселев, когда 27 апреля 1822 г. писал своему приятелю, влиятельному дежурному генералу при Главном штабе, А.А. Закревскому: «У нас в армии служат два брата Липранди, один подполковником, другой майором, и один на другого вовсе не похожи; последний офицер прекраснейший, и я его буду просить в старшие адъютанты».

Таким образом И.П. Липранди был действительно «нелюбим правительством» в 1820-1822-м годах - в лице своего непосредственного начальства, по крайней мере. В дни пребывания в Бессарабии Пушкина И.П. Липранди не служил в тайной полиции, провокатором-агентом быть не мог. Всё это относится к более поздним годам.

Остается выяснить, в какой мере И.П. Липранди был причастен и к «тайным» союзам, стоявшим, по выражению Вигеля, на «ультрасвободном грунте», т. е. к кишиневской ячейке Союза Благоденствия, «активнейшим членом» которой он, будто бы, являлся.

Радикализм убеждений И.П. Липранди в молодости не подлежит сомнению. Когда в 1814 г. корпус Дохтурова, в котором тогда служил И.П. Липранди, стоял в Белостоке, с И.П. Липранди познакомился артиллерийский офицер И.Ф. Радожицкий, давший любопытную зарисовку своего нового знакомца: «Другой капитан Л., горячий итальянец, называвший себя мартинистом, обожатель Вольтера, знал наизусть философию его и думал идти прямейшею стезею в жизни. С пламенными чувствами и острым, хотя не всегда основательным умом, он мог вернее других отличать хорошее от дурного, благородное от низкого; презирая лесть, он смеялся над уродами в нравственном мире.

С веселым нравом, большою начитанностью и знанием света, он был весьма любезен в обществе; но пылкость характера заводила его часто в безрассудства. Бывши в Або, он вызывал на дуэль одного из врагов своих через газеты; два месяца учился колоться; наконец встретился с противником и дал ему смертельный штос». - Характеристика, как видим, блестящая: перед нами действительно передовой офицер периода наполеоновских войн.

С годами «пылкость» И.П. Липранди, конечно, сильно остыла, «вольтерьянство» потускнело, а намерение итти «прямейшею стезею» всё больше сменялось «житейской опытностью», но «либерализм» оставался, и в Кишеневе его квартира являлась местом, куда собирались Раевский, Охотников, Пушкин, Горчаков, Вельтман, где смело спорили и говорили на самые разные и часто весьма «свободные» темы.

Об И.П. Липранди, как близком помощнике и стороннике политики, проводимой М.Ф. Орловым в своей дивизии, доносили, как мы видели, агенты Сабанеева. Однако всё это еще далеко от действенного участия в тайном революционном обществе, в качестве его члена. Либерально настроенных офицеров, подобных И.П. Липранди, было не малое число, и из них лишь очень немногие попали в Союз Благоденствия, а затем и в другие «тайные» организации.

Что И.П. Липранди является членом Союза Благоденствия имеются всего лишь два свидетельства - и оба они совершенно не заслуживают доверия. Первое - оговор известного предателя декабристов полковника Н.И. Комарова. Перечислив несомненных членов «Союза», Комаров прибавил к ним всех, о которых он только слыхал - и среди ряда других имен находим и «полк. Липранди, отставн., квартир. части, жил в Кишиневе».

Комаров, в своей глухой ссылке, не мог даже правильно отметить служебного положения И.П. Липранди, состоявшего во время существования Союза Благоденствия в полках 16-й дивизии еще на действительной службе и вышедшего в отставку только в конце 1822 г., чтобы затем, через несколько месяцев, вновь поступить к гр. М.С. Воронцову «по особым поручениям».

По оговору Комарова И.П. Липранди в 1826 г. был арестован, но скоро выпущен, так как «все главнейшие члены Южного и Северного обществ утвердительно отвечали, что Липранди не только не принадлежал к Обществу, но не знал о существовании оного и ни с кем из членов не имел сношений. Сам Комаров не подтвердил своего показания, сделав оное гадательно». Вот и всё. Липранди был освобожден, «с аттестатом», как и другие, оговоренные Комаровым. Поэтому получение им «аттестата» нельзя рассматривать, как вознаграждение за какие-то особые, данные им будто бы на следствии, показания.

То же надо сказать и о полученных им 5 мая 1826 г. 2000 руб. - все те, кто сумел поселить в членах Следственной комиссии убеждение в своей непричастности к заговору, также получали подобные суммы. Так, например, Грибоедов (кстати сказать, сидевший, во время ареста, в Главном штабе вместе с И.П. Липранди), не только получил «аттестат», но и годовое «не в зачет» жалование и был произведен в следующий чин.

Итак, первое свидетельство о принадлежности И.П. Липранди к Союзу Благоденствия должно отпасть. Второе находим в цитированных уже записках старого сослуживца И.П. Липранди и члена Южного общества декабристов, кн. С.Г. Волконского. По словам последнего, И.П. Липранди «был - в уважение его передовых мыслей и убеждений - принят в члены открывшегося в этой дивизии <16-й> отдела тайного общества, известного под названием «Зеленой книги».

При открытии в 20-х годах восстания в Италии, он просил у начальства дозволения стать в ряды волонтеров народной итальянской армии и по поводу неприятностей за это, принятое, как дерзость, его ходатайство он принужден был выдти в отставку и, выказывая себя верным своим убеждениям и званию члена тайного общества, был коренным другом майора, сослуживца его по 32-му Егерскому полку, Владимира Федосеевича Раевского...»

Волконский писал свои воспоминания в 1862 г., не для печати, уже в глубокой старости, по свидетельству его сына, «не желая пользоваться никакими печатными или рукописными материалами» и основываясь «исключительно на указаниях своей памяти». Немудрено, что он сделал в них ряд фактических ошибок, переиначивая иногда фамилии хорошо ему знакомых, казалось бы, лиц, а в рассказах об участниках южного отдела Союза Благоденствия и затем Южного общества - допуская хронологические неточности и зачисляя в число «членов» заговорщиков лиц, в тайные общества не входивших и известных только своими «свободными» суждениями в кругу молодых офицеров Тульчина, в том «юном тульчинском обществе», которое ярко обрисовал в своих воспоминаниях другой декабрист, Н.В. Басаргин.

И относительно И.П. Липранди Волконский дал совершенно неверные показания. Положившись на свою память, передавая слухи (с И.П. Липранди, после заграничной своей совместной службы в корпусе Винценгероде, он, по всей видимости, больше уже не встречался), поддавшись естественному чувству негодования, когда узнал о дальнейшей «деятельности» И.П. Липранди в качестве уже настоящего агента III отделения, Волконский спутал биографии двух лиц в одну. Такое глубокое недоразумение и позволило поверившим Волконскому, но не подвергшим его рассказы хотя бы малейшему критическому анализу исследователям дать совершенно фантастические биографию и характеристику И.П. Липранди.

IV

В то время как в Кишиневе развертывались трагические события с Раевским, И.П. Липранди ехал в свой длительный отпуск, направляясь в Москву. Спокойно оставался он в Херсоне несколько дней, пока туда не проникли слухи из Кишинева (между прочим - и об известном столкновении Пушкина с Тодором Балшем) и не был им получен вызов М.Ф. Орлова заехать к нему в Киев, так как Орлов получил уже «известие о готовившейся ему опале».

В Киеве М.Ф. Орлов, видимо, дал И.П. Липранди соответствующие наказы и письма к влиятельным лицам в Петербург, и И.П. Липранди направился туда прямо, минуя Москву. В Петербурге И.П. Липранди закончил свои и М.Ф. Орлова дела и узнал о всех переменах в 16-й дивизии. М.Ф. Орлов фактически уже был отстранен от командования, П.С. Пущин уволен, штаб-офицеры, близкие к М.Ф. Орлову, были переведены в разные полки...

Сам И.П. Липранди получил назначение в 33-й Егерский полк, которым хотя и командовал его старый сослуживец Н.С. Старов (известный по дуэли с ним Пушкина), но полк входил в состав 17-й дивизии сурового и крайне жестокого ген. С.Ф. Желтухина. Очутиться на положении рядового полкового офицера с громкой славой «либералиста» и ярого сторонника бывшего дивизионного командира, зная отношение к себе Сабанеева и Киселева - всё это не могло быть приятным и явно грозило полным крахом дальнейшей служебной карьеры. Наконец И.П. Липранди не мог не беспокоиться и о судьбе брата, дружески-близкие отношения которого с Раевским он, конечно, знал хорошо, хотя и не имел точных сведений, на чем «тайном» базируется эта связь.

И.П. Липранди всячески, по-видимому, затягивал свое возвращение на юг - в надежде, что за время его отсутствия гроза уже пройдет...

Прибыв в Москву, он столкнулся, между прочим, с С.И. Тургеневым, также братом «заговорщика» (Н.И. Тургенева). С.И. Тургенев знал, вероятно, от брата, что ранее существовало какое-то тайное политическое «общество», в начале 1821 г. уже ликвидированное. И вот, неожиданно, С.И. Тургенев вновь услыхал от П.Я. Чаадаева и М.А. Фонвизина, что «арестованные во 2-й армии офицеры Непенин и Раевский объявили на допросе о каком то вовсе несуществующем обществе». Московские слухи всё это связывали с историей отставки М.Ф. Орлова. Понятно, с какою жадностью стал расспрашивать Тургенев недавно приехавшего с юга И.П. Липранди, интересуясь и кишиневскими событиями и степенью участия в них близкого всей семье Тургеневых Пушкина.

Сентенции, занесенные С.И. Тургеневым в свой дневник, и послужили поводом для С.Я. Гессена сделать вывод об особой «версии» преднамеренно-лживых, якобы, показаний «провокатора» И.П. Липранди. Однако, если отвлечь от них все заключения самого С.И. Тургенева, человека не военного, который не мог представить себе вполне все порядки тогдашней армейской среды и палочной солдатчины, то рассказы И.П. Липранди оказываются такими, какие и должен был передавать человек в его положении - то, что знал наверное, а не слухи, которые нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть.

Прежде всего И.П. Липранди сообщил Тургеневу об офицерском «разгроме», при котором и сам оказался пострадавшим. Затем он передал, по секрету (так как не хотел, очевидно, своими сообщениями повредить кому-либо) о ряде «происшествий» во 2-й армии, подобных «историям» с солдатскими протестами в Камчатском и Охотском полках - «кучу подобных и более нелепых историй <так квалифицировал эти рассказы уже сам Тургенев>, которых, однако, не хотел делать гласными и в коих начальство вело себя весьма слабо и податливо».

Осудил И.П. Липранди и поведение М.Ф. Орлова, слишком самонадеянное и в этом отношении «неблагоразумное» - он мог бы избежать «многих хлопот, по случаю коих многие пострадали кроме и более его»; это была совершенная правда, трезвая оценка результата действий М.Ф. Орлова, слишком понадеявшегося на свои возможности и влияние. О Раевском И.П. Липранди сообщил С.И. Тургеневу прежде всего биографические сведения, отметил его положительные стороны, но также указал и на несдержанную, чересчур открытую проповедь «либерализма» среди лиц, за которых нельзя было ручаться.

Видимо, такая оценка совпадала с мнениями и других, и С.И. Тургенев обобщил все сведения, записав в своем дневнике: «Говорят, он человек с характером и умом и, кажется, болтун неблагоразумный». На самый жгучий вопрос - об «обществе» - И.П. Липранди промолчал, так как положительного, как мы знаем теперь, ничего не знал. Зато он высказал «подозрения», что «многие» суть «агенты» Орлова «в армии», т. е. на языке разведчика Липранди - люди, разделяющие воззрения М.Ф. Орлова, ему преданные и готовые его всегда поддержать.

Штатский С.И. Тургенев, не зная всех оттенков отношений между крупными военачальниками тогдашней 2-й армии, не понял намеков и недоуменно отметил: «Что за агентство и чье!», сам уже комментируя затем, что подобная партизанщина и борьба отдельных начальников «войной могла бы прекратиться» - в общенациональной борьбе, когда личные интересы должны будут исчезнуть. Позиция Киселева во всех этих делах получила в оценке И.П. Липранди очень четкую и резкую характеристику, как «нечистая».

Наконец на запрос С.И. Тургенева о Пушкине И.П. Липранди сообщил на первый взгляд удивительные вещи: «Он ведет жизнь беспутную, бродит по кабакам, делает долги и весь в рубище - однако же притом пишет стихи, и даже трудится над ними». - Но здесь, во-первых, исполнялось пожелание самого Пушкина, который просил И.П. Липранди перед его отъездом указать скуповатым Сергею Львовичу и Надежде Осиповне, что сын их крайне нуждается в деньгах. А так как И.П. Липранди считал С.И. Тургенева, как брата А.И. Тургенева, лицом, естественно, весьма близким к семейству Пушкиных, то он и выполнил эту просьбу своего кишиневского приятеля, обрисовав самыми мрачными красками степень его нуждаемости.

С другой стороны, акцент на «беспутное времяпрепровождение» Пушкина был сделан, конечно, предумышленно: необходимо было во что бы то ни стало снизить политическую позицию Пушкина, в пору, непосредственно предшествовавшую разгрому «орловщины» в Кишиневе, особенно гласно, открыто и крайне неосторожно дебатировавшего вопросы, в которых можно было легко найти жестоко отягчающие обстоятельства не только для поднадзорного, как Пушкин, но и для многих из его окружавших и уже пострадавших в известной степени лиц. Осторожный кн. П.И. Долгоруков, слышавший подобные высказывания Пушкина, прямо указывает в записях своего дневника всю опасность для Пушкина этой линии его поведения.

В январе же - феврале 1822 г. произошли в жизни Пушкина события и другого порядка: во второй половине января состоялась дуэль Пушкина с С.Н. Старовым, резкое столкновение его с И.Н. Лановым на обеде у Инзова (28 января), а в начале февраля разразился публичный скандал с Тодором Балшем. Слухи о таком поведении Пушкина достигали уже Петербурга и особенно тревожили С.Л. и Н.О. Пушкиных. Но это всё же были, как тогда выражались, «шалости» иного сорта, гораздо более простительные горячему юноше, нежели «либерализм» и «вольномыслие». Этой то завесой И.П. Липранди безусловно и старался прикрыть Пушкина, чтобы дать слухам о нем определенное направление, политически невинное.

Рассказы Липранди, его вид и настроение всё-таки поразили С.И. Тургенева настолько, что он выразил свои сомнения по поводу содержания беседы, записав: «Впрочем, всему сказанному Л<ипранди> верить нельзя, и он полусумасшедший».

В таком крайне удрученном состоянии возвращался И.П. Липранди по необходимости в Бессарабию, к месту своей новой службы, в 33-й Егерский полк. Однако сначала направился он в Одессу, чтобы там, вероятно, попытаться устроиться или у добряка гр. Ланжерона, или в в 7-м корпусе ген. Рудзевича - и таким образом избежать возможных дальнейших преследований со стороны Сабанеева. По-видимому, попытки эти остались безрезультатными, и И.П. Липранди поспешил к брату в Тирасполь - узнать от него необходимые сведения обо всем происшедшем, а заодно и постараться увидеть самого Раевского, который также желал этой встречи и просил П.П. Липранди устроить ее.

П.П. Липранди, учитывая, очевидно, свое новое и зависимое положение корпусного адъютанта, рекомендовал обратиться за разрешением к Сабанееву, но И.П. Липранди лучше знал отношение к себе последнего и решил сначала попытаться устроить свидание, так сказать, «полулегально», при помощи коменданта крепости, своего старого знакомого. Свидание и состоялось во время прогулки Раевского, которого И.П. Липранди «на другой день застал (с унтер-офицером ему преданным) сидящим в назначенном месте». Разговаривал И.П. Липранди всего полчаса, так как дольше оставаться он «опасался», да и в присутствии третьего лица, хотя бы и «очень преданного», сказать что-либо особо важное было едва ли возможно. Раевский всё же сумел передать И.П. Липранди своего «Певца в темнице» и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему «длинное послание».

Неизвестно, как провел свои первые дни И.П. Липранди в 33-м Егерском полку, но, по-видимому, вскоре сам начал хлопотать об отставке - и получил ее через несколько месяцев (11 ноября 1822 г.). Безусловно, отставку И.П. Липранди никак нельзя связывать с высказанным, якобы, желанием его поступить в итальянские революционные войска. Во-первых, положение дел в Италии к концу 1822 г. вовсе не было таково, чтобы туда особенно можно было стремиться: революционное движение было разбито и всюду царила жесточайшая реакция; во-вторых, И.П. Липранди, как только что мы имели случай показать, далеко не был способен в этот именно момент на то, чтобы жертвовать всей своей будущностью; наконец, - главное, - в отставку он вышел с производством в следующий чин (полковником), т. е. отставка была вполне нормальной, а не явилась для него каким-то наказанием (как, например, это случилось с П.С. Пущиным, отставленным с тем же чином генерал-майора).

С.Г. Волконский и в этом случае передавал какие-то, явно темные, слухи. Даже злобствующий против И.П. Липранди Вигель и тот не приводит этих данных, а только замечает, что И.П. Липранди «был переведен в линейный егерский полк и, наконец, принужден был оставить службу». «Всё это, - прибавил Вигель, - показывает, что начальство смотрело на него не с выгодной стороны».

А между тем сообщения Волконского дали возможность С.И. Штрайху (соединившему их с намеками Вигеля, что после устроения И.П. Липранди при Воронцове - в половине 1823 г. - у него завелись подотчетные суммы и он из «совершенной нищеты» снова стал отличаться «совершенно бедуинским гостеприимством») сделать уже совсем невозможный и исторически неверный вывод: «Итак, в Италию - воевать в рядах революционеров-карбонариев против «законной» власти - Липранди не поехал, а впечатление было сделано. В передовых рядах русского офицерства загадочный полковник приобрел репутацию отчаянного защитника угнетенных и отъявленного врага угнетателей. Теперь офицеры-заговорщики из дивизии М.Ф. Орлова откровенничали при Иване Петровиче без всякой оглядки».

Но после весеннего разгрома 1822 г. в Кишиневе не было уже в 16-й дивизии никаких «офицеров-заговорщиков», сам Орлов только номинально (до апреля 1823 г.) числился еще дивизионным командиром, а И.П. Липранди, по-видимому, вовсе в это время не склонен был казаться «отчаянным защитником угнетенных...» Наоборот, читая его «Записки» и сопоставляя его постоянные заезды к брату, П.П., в Тирасполь, в резиденцию Сабанеева, его тщательное выполнение самых разнообразных «поручений» гр. Воронцова, можно заключить, что И.П. Липранди старался постепенно восстановить свою служебную репутацию, исправить невыгодное о себе мнение Киселева и Сабанеева, о котором он начинает отзываться значительно лучше, чем ранее. «Либерализм» времен «орловщины» у И.П. Липранди явно идет на сильную убыль. Но и здесь - до поры - он еще не участник в «тайной» политической полиции, ни у Киселева, ни у Воронцова.

Восстановление И.П. Липранди в октябре 1825 г. вновь в службе (с прежним, так сказать, «служебным стажем» - подполковником) - конечно, результат этих усилий. С.И. Штрайх хочет видеть в этом опять-таки нечто знаменательное в созданной им «биографии» Липранди, совершенно произвольно истолковывая и обобщая сведения, которые может дать ему его источник - «Записки» Вигеля. Но вся подозрительная осведомленность и хлопотливость И.П. Липранди ограничилась тем, что он через неделю после ликвидации восстания Черниговского полка (3 января 1826 г.) послал записку Вигелю с вопросом, не слыхал ли тот чего-либо «об ужасном происшествии, бывшем в окрестностях Белой церкви», где в то время проживал прямой начальник И.П. Липранди гр. Воронцов, - и только. А на другой день, 11 января 1826 г., И.П. Липранди был арестован - как мы знаем уже по оговору Комарова.

По словам Вигеля, который должен был отправить его с фельдъегерем в Петербург и забежал к нему, чтобы «освободить» у И.П. Липранди посланный накануне свой ответ, он нашел арестованного «чрезвычайно упавшим духом». Действительно, арест сбивал только что наладившуюся, казалось, карьеру. Заключение, хотя и краткое и окончившееся вполне благополучно, уже навсегда перебросило И.П. Липранди в другой лагерь и определило всё его дальнейшее поведение. Как мы видели, в 1827 г. он с удовлетворением принимает от Киселева «пост» начальника тайной политической полиции, хотя временно еще и в военной ее разновидности.

Отношения Пушкина и И.П. Липранди - общеизвестны. Пушкин, безусловно, высоко ценил И.П. Липранди, всегда тепло относился к нему, но всё-таки это не была та настоящая дружба, которая связывала его, например, с В.П. Горчаковым или Н.С. Алексеевым. Очень ценил, в свою очередь, и И.П. Липранди Пушкина как человека. Личные встречи их прекратились рано: сам И.П. Липранди говорит, что видел в последний раз Пушкина за две недели до его отъезда из Одессы в 1824 г.; «два - три письма в нескольких строчках, из коих последнее было из Орла, когда он ехал на Кавказ к Паскевичу, заключили наши отношения», добавляет Липранди, следовательно, в 1829 г., в начале мая. И.П. Липранди уже не стремился увидеться в эти годы с Пушкиным, но после его смерти встречался с его родными еще в 1840 г.

Знал ли Пушкин о позиции И.П. Липранди, когда тот сделался уже прямым советником и соратником гр. Бенкендорфа? Судя по письму Пушкина к Н.С. Алексееву от 26 декабря 1830 г., где И.П. Липранди включен еще Пушкиным в число ближайших кишиневских приятелей, такой осведомленности не было у поэта, совсем не задолго перед тем закончившего в Болдине «Повести И.П. Белкина», среди которых находился и «Выстрел». Но более поздняя запись Пушкина, именно составленная им в 1833 г. «Программа записок», кажется, позволяет подозревать, что Пушкину, наконец, к этому времени стало известным новое поприще деятельности человека, которого ранее, в 1824 г., он считал совмещавшим «ученость истинную с отличными достоинствами военного человека».

«Программа» 1833 г. выдержана Пушкиным в строго-хронологической точности: «Кишинев - Приезд мой из Кавказа и Крыму - Орлов - Ипсиланти - Каменка - Фонт - Греческая революция - Липранди - 12 год - mort de sa femme - le rénégat - Паша Арзрумской». Здесь, за темой о «греческой революции» («гетерии» в Придунайских княжествах), о которой по роду тогдашней своей деятельности очень много интересных сведений сообщал Пушкину именно И.П. Липранди, невольно должен был появиться и рассказ о самом И.П. Липранди.

Далее, естественно, намечалась тема о «1812 годе» - времени, к которому относились особенно увлекательные повествования И.П. Липранди, участвовавшего чуть ли не во всех наполеоновских войнах, и, возможно, некоторая интимная тайна всё того же И.П. Липранди - о «смерти его жены» (очевидно, первой, так как в конце 1820-х годов Липранди женился на молдаванке З.Н. Самуркаш, умершей в 1877 г.).

Затем следует совершенно загадочный переход к темам: «ренегат» и «паша Арзрумский». Если последняя может быть вскрыта в конце 4-й главы «Путешествия в Арзрум» (эпизод с восточным приветствием одного из пашей поэту) или в главе 5-й (посещение гарема Османа-паши), то тема «le rénégat» - «ренегат», «изменник»- не заключается в «Путешествии» (если не считать незначительного рассказа о переводчике, русском офицере, бывшем евнухе гарема одного из сыновей шаха, так как в полном смысле ренегатом этого офицера называть трудно).

Остается догадка, что тема эта близка к предыдущим и непосредственно вытекает из них, т. е. из «Липранди» и «1812 г.». Тогда допустимо предположение, что ренегатом в записках должен был явиться сам Иван Петрович Липранди 1-й: в 1833 г., Пушкин, принужденный постоянно обращаться к шефу жандармов и начальнику III отделения гр. А.Х. Бенкендорфу, мог уже, конечно, узнать о сношениях последнего по чисто ведомственным вопросам со своим бывшим кишиневским приятелем, когда-то одним из ярых «агентов» М.Ф. Орлова и либералистом, а теперь агентом тайной полиции, - и заклеймил И.П. Липранди позорным именем «ренегата». Все эти соображения, однако, пока не выходят из круга чистых догадок и нуждаются в новом подтверждающем материале.