Липранди Павел Петрович.

Page: « 1 2 3 4 »

Posts 21 to 30 of 36

Share212021-06-12 12:13:31

Участие в кампании 1854 года на Дунае

Кампанию 1854 года, с нашей стороны сперва предполагалось открыть переправою армии через Дунай близ Видина, чтобы, войдя в непосредственную связь с сербами и другими славянскими народами, содействовать их восстанию против Турции. Но, вместе с тем, делались приготовления на Нижнем Дунае другой переправы, которая должна была служить для демонстрации и облегчения переправе основной группировки войск.

Князь Паскевич, которому государь Император сообщил свои предложения по предполагаемым действиям, нашел, что главная цель – совершить переправу против Видина «мысль новая и блестящая; что, действуя, таким образом, мы могли бы войти в непосредственное сношение с самыми воинственными христианскими племенами Турции: сербами, болгарами, и далее с черногорцами, и что, обратив против Турции часть ее населения, мы сохраним наши силы и сбережем русскую кровь. Но привести в исполнение сей план – по мнению фельдмаршала – можно было не ранее весны, как по недостатку подножного корма, так и потому, что потребуется перевозка на оконечность нашего правого фланга осадной артиллерии, а также продовольственных и военных запасов, чего в зимнее время, по распутице, сухим путем, сделать невозможно».

Чтобы, между тем, не потерять в бездействии зимние месяцы – фельдмаршал предлагал – в продолжение зимы воспользоваться дунайской транспортной магистралью. Притом, планируя основные действия на правом фланге, необходимо, прежде всего, обеспечить свой левый фланг и центр. Для достижения этих целей князь Варшавский предполагал: в Измаиле приготовить осадную артиллерию, запасы хлеба и овса, и вообще все тяжести, и нагрузить их на суда дунайской флотилии и транспортные, взяв с собой также плавучий мост.

Устроив, таким образом, заблаговременно плавучий магазин, выждать прибытие резервов и двух дивизий 3-го пехотного корпуса. Затем, с тремя пехотными дивизиями и кавалерией, перейти, между 1-м и 15-м февраля, на правый берег Дуная и двинуться вверх по реке, наравне с флотилией, так чтобы постоянно иметь возможность навести мост для сообщения с левым берегом. На марше взять Исакчу, Мачин, Гирсово и оставить в них гарнизоны от 500 до 1000 человек, а потом – подняться до Силистрии. Между тем, 4-й пехотный корпус, расположенный около Бухареста, наблюдает течение Дуная, а с приближением наших войск к Силистрии, усиливает их одной дивизией. Тогда, имея четыре дивизии, осадную артиллерию и большой парк, можно было надеяться на скорое взятие Силистрии.

Если бы неприятель, желая помешать в том, вышел в поле, тем лучше, потому что мы, владея обеими берегами Дуная, могли бы разбить неприятельскую армию. По взятии Силистрии, должно оставить там достаточный гарнизон. В это время можно было бы отправить в Малую Валахию одну из дивизий 4-го корпуса; прочие же войска с плавучим магазином следуют к Туртукаю и Рущуку и по овладении этими крепостями оставляют в них гарнизоны.

Таким образом, очистив правый берег Дуная, мы продвинулись бы со всеми нашими запасами к Малой Валахии. Если бы плавучего моста не было, или оказалось нужно оставить его в Силистрии, то можно заменить его пароходами и судами, на которых перевозились бы войска с одного берега на другой, куда потребуется. Подходя к Видину, можем, пользуясь этими судами, тотчас устроить мост там, где будет нужно.

Между тем, сербы и болгары приготовятся к восстанию и весною, т.е. около 15-го апреля, с появлением подножного корма, кампания откроется по предначертанному, совершенно новому плану, который может повести к разрушению Турецкой Империи. До сих пор, во всех войнах, мы поддерживали сербов лишь небольшими отрядами. Ныне же, когда мы явимся к ним с флотилией, осадным парком и целым корпусом, можно будет овладеть не только Видиным, но и Белградом, что поведет к освобождению Сербии от турецкого ига.

Ознакомление с этим, академически обоснованным, впечатляющим планом, вызывает сложные эмоции и вполне логичные вопросы: 1) Где был князь Паскевич и его штаб со своим планом весной 1853 года? 2) Как бы поступил в складывающейся ситуации фельдмаршал Иван Дибич, столь ненавидимый Паскевичем? Более чем очевидно, что Дибич, отвергнув громоздкий и сложно реализуемый план Паскевича, опираясь только на наличные силы, достиг бы победы в самые кратчайшие сроки. Но Дибича, к сожалению, не было в живых и ушел он из жизни, как уже говорилось, опять таки, не без помощи Паскевича.

Вообще, вся деятельность князя Варшавского в ходе Крымской войны настораживает, не сказать бы, изумляет своей инертностью и непоследовательностью. Так, обосновывая столь «специфический» план кампании, Паскевич утверждает, что тройственный союз Турции, Англии и Франции не позволяет ему предпринимать решительных наступательных действий, и что, при всем том, мы не должны ограничиваться пассивною обороной течения Дуная, считая однако же опасным производить переправу на Нижнем Дунае, меж тем, как часть наших сил будет оставаться против Видина… и т.д.

Такая позиция главнокомандующего, изначально, по сути своей, была пораженческой. По его мнению, турки, двинувшись более чем с 80-ю тысячами человек от Силистрии и Рущука, против двух пехотных дивизий, оставленных у Бухареста, могли занять Валахию в тылу нашей армии… устройство мостов на Дунае крайне затруднительно, а предпринимать какие-либо важные действия, пока не просохнут дороги и не появится подножный корм, т.е. до половины или конца апреля, в тамошнем краю невозможно… И все в таком же духе.

В развитии этих соображений князь Горчаков полагал: во-первых, до весны ограничиться вытеснением турок из Малой Валахии и взятием Калафата. Если же калафатские укрепления окажутся столь сильны, что успех штурма окажется сомнителен, то вогнать неприятеля в Калафат, и обнести его редутами, дабы не допустить турок оперировать из укреплений на левую сторону Дуная; во-вторых, заняться ныне же устройством моста у Галаца, и раннею весной произвести демонстрацию переправы у Сатунова, Мачина или Гирсова и, смотря по обстоятельствам, совершить ее в действительности, дабы привлечь внимание неприятеля и, если можно, овладеть Тульчею, Исакчею, Мачином и Гирсовым; в-третьих, утвердясь в Малой Валахии, что, вероятно, последует по прибытии туда двух дивизий 8-го пехотного корпуса, приступить к заготовлению судов в верховьях реки Жио, либо Ольты для переправы через Дунай…

Я не стану утомлять читателя всеми деталями обширного плана, разработанного штабом фельдмаршала князя Варшавского, под его непосредственным руководством, тем более, что большинству пунктов этому плану не суждено было осуществиться. Видимо, император Николай Павлович реально представлял боевые и моральные качества князя Паскевича и всех его ставленников от Горчакова до Данненберга, и поэтому сразу по получении плана компании поставил уже конкретные, реальные задачи:

«Ежели Бог благословит взять Силистрию и Рущук, тогда у нас на Дунае будет сильная позиция, и мы далее не пойдем, доколь не объяснится, какое влияние на деле иметь будет восстание христиан и в какой силе оно разовьется… Начать осадою Силистрии считаю теперь необходимым, дабы обеспечену быть на левом фланге, в случае десанта французов и англичан в Варне, или где либо в сей стороне»… (Из собственноручного письма императора Николая князю Дмитрию Горчакову).

В записке государя, приложенной к этому письму, о предполагаемых действиях на март 1854 года: «…из прежних предположений осталось только одно – переправа у Мачина и Тульчи, которая, вероятно, исполняется, или, с помощью Божией, исполнена. Когда и как приступить к Силистрии, остается неопределенным; а за этим и все наши дальнейшие действия…».

Итак, по ходу событий, наши войска с боем успешно переправились через Дунай и подступают к Силистрии, мы же теперь, стараясь удержаться в русле основных текущих событий, обратимся к тем эпизодам кампании, где пришлось непосредственно участвовать Мало-Валахскому отряду под командованием Павла Петровича Липранди.

Что же касается «основных текущих событий», то они были настолько противоречивы и трудно объяснимы, что придется все-таки процитировать отдельные документы. Так, 16-го марта Гирсов был занят казаками донского № 34 полка. В тот же день, князь Горчаков получил предписание князя Паскевича, от 9 марта, не переходить через Дунай, а если переправа уже исполнена, то остановиться, вывести войска из Малой Валахии и принять меры к очищению магазинов и госпиталей.

Такое предписание, переданное Паскевичем и, внушенное, якобы, опасениями агрессивного поведения Австрии, не должно было бы остановить князя Горчакова, уполномоченного лично государем действовать сообразно обстоятельствам. (Из письма Императора Николая князю М.Д. Горчакову, от 8-го марта 1854 года). И действительно, наши войска двинулись дальше. За несколько дней была очищена турками вся Бабадагская область и неприятель бежал по дорогам к Базарджику, Шумле и Варне.

К сожалению, время начинало «работать» на наших противников – в Сулинском гирле и у Кюстенджи (Констанца – Б.Н.) появились английские и французские пароходы. Князь Горчаков, и без того панически боявшийся ответственности перед князем Паскевичем, который должен был вскоре принять от него командование Дунайской армией, сделался еще более нерешительным и стал всячески сдерживать наступление войск генерала Лидерса, который мог в десять-двенадцать дней перейти от Гирсова к Силистри и, застав турок врасплох, овладеть неизготовленной к обороне крепостью, при помощи активной демонстрации своей мощи с левого берега Дуная («Записки очевидца» Генерал Н. Ушаков, стр. 78-81).

Таково было положение дел, когда прибыл к армии новый главнокомандующий, фельдмаршал князь Варшавский. Как это не печально отмечать, здесь просматривается очередная интрига Паскевича. Как это было в свое время под Варшавой в 1831 году, прожженный интриган Паскевич, искусственно «раскачивая» ситуацию и доведя до пред-истеричного состояния впечатлительного и слабовольного Горчакова, в роли спасителя пребывает на театр военных действий. Назначение его главнокомандующим обеими группировками армии было следствием неудовольствия государя на медлительность и нерешительность действий князя Горчакова.

Чем были вызваны эти нерешительные и медлительные действия, мы только что могли лицезреть из его настоятельных требований к Горчакову. Самое мерзкое это то, что Паськевич, таким образом, интриговал и против Императора, что было уже совсем из ряда вон… Тем не менее, император продолжал слепо верить в военные дарования и счастливую звезду князя Варшавского и надеялся, что он приведет в исполнение, хотя отчасти, составленный им самим план кампании.

Остается только, искренне, по-человечески, посочувствовать императору, Николаю Павловичу, искренне желавшему блага России, решительно боровшегося с ее врагами, но не имевшему на данном этапе своего царствования полководцев, которым он смог бы со спокойной душой доверить командование армией… Ермолов был стар и озлоблен за многолетнюю опалу; Воронцов в течение последних 40 последних лет не имел военной практики, не считая несчастного похода в Дарго, и скоротечной операции под Варной в 1828 году, да и по линии своей английской родни являлся родным дядюшкой военному министру Англии, Сиднею Герберту, лорду Ли, что автоматически делало его «профнепригодным» в нынешней кампании; Федор Васильевич Ридигер последние годы много болел; Генералы Лидерс и Панютин были хорошими командирами корпусов, но не более того…Но, пройдет несколько месяцев и на должность командующего в Крыму будет назначен начальник Главного Морского штаба адмирал Меншиков, что только подтвердит отсутствие более достойных кандидатов на должность командующего армией…

Как и следовало ожидать, назначение князя Варшавского главнокомандующим Дунайской армией не способствовало более решительным действиям. Прибыв в феврале по вызову Императора в Петербург, он уже тогда настойчиво предлагал Государю отвести Дунайскую армию за Сереет и даже за Прут и ограничиться исключительно оборонительными действиями. Только настойчивые требования Императора Николая Павловича вынудили Паскевича одобрить переправу через Нижний Дунай и занятие Бабадагской области, с тем, чтобы после многих проволочек приступить к осаде Силистрии. Большинство историков традиционно утверждают, что «преклонные лета фельдмаршала ослабили прежнюю его деятельность».

Это не совсем убедительно, физической, и тем более, умственной слабостью Паскевич не отличался, значит, были причины, заставляющие его действовать не только против воли императора, но и вопреки кажущегося здравого смысла? Прямые контакты уважаемого фельдмаршала с масонскими ложами Европы не прослеживаются, но следовало бы принять во внимание, что русский посланник в Вене, барон Мейендорф, с которым князь Варшавский имел устойчивый канал связи, очень активно влиял на принятие князем всех последних решений.

Так, 3-го апреля, князь Варшавский получил из Вены очередную депешу, в которой барон Мейндорф настоятельно советовал не переходить Дунай у Видина, не ручаясь в противном случае, чтобы Австрия не была «увлечена в войну против нас усилиями Англии и Франции». Это известие так «озаботило» фельдмаршала, что он, минуя дипломатические каналы, отозвал из Сербии нашего военного агента Фонтона и предписал отряду генерал-лейтенанта Павла Липранди срочно отойти в Крайову. Генералу Лидерсу, готовому обрушиться на Силистрию, приказано «подвинуться» к Черноводам (всего в двух переходах от Гирсова), и маневрировать.

Становятся уже привычными разговоры об «измене»(?) в штабе армии… Я не ставил себе задачу выявления масонских связей в окружении князя Варшавского и их возможное влияние на ход событий Восточной войны. Желающим проследить эти причинно-следственные связи, могу сказать, что, начиная от посланника в Вене и генерал-квартирмейстеров штаба наместника до адъютанта князя Варшавского, гвардии ротмистра Протасова, выполнявшего самые ответственные и деликатные поручения, такие как доставка предписания о немедленном снятии осады Силистрии с последующим отводе войск, все это были действующие масонские функционеры…

Возьмем только основное звено в этой порочной цепи, посланник в Вене, барон Мейендорф, активный масонский функционер, входил в ближайшее окружение герцога Александра Вюртембергского, также известного своими связями со многими ложами, в том числе Познанской ложей, ложей «Палестины», «Соединенных друзей» и пр., большая часть его родственников имели родственные и финансовыми связи с Австрией и Пруссией…

Фельдмаршал пишет Государю, что «в случае войны с Австрией, нам невозможно держаться на Дунае и в княжествах, и что потому нельзя предпринимать никаких наступательных движений до получения положительных сведений о намерениях Австрии». Далее он убеждал Императора, что «может быть лучше было б очистить добровольно Княжества, чтобы занять в наших пределах надежную позицию и вместе с тем отнять у Германии всякий предлог к разрыву с нами». (Письмо Государю от князя Варшавского от 11 апреля 1854 года.)

Недоумевающий император, в ответ фельдмаршалу писал, что не видит никакой уважительной причины все изменить, все бросить и отказаться от всех положительных, решительных выгод, не даром нами приобретенных. «Неужели – спрашивал Государь – появление союзных флотов у Одессы, и даже потеря ее, ежели она должна последовать, были не предвидены? Неужели появление каких-то французских партий с артиллерией у Кюстенджи, тогда как их туда просить надобно, чтобы наверно уничтожить? Право – стыдно и подумать. Итак, остается боязнь появления Австрийцев.

Действительно, могло бы быть дурно месяц тому, когда мы были слабы, и войска, с тем предвидением приведенные, не были еще на местах. Но они теперь там. Да и нет никаких сведений, чтобы подобное нападение готовилось теперь, а разве, когда бы мы двинулись к Балканам, чего мы и не затеваем… Словом, эта опасность дальняя и во многом измениться может по нашим успехам.

Между тем – время дорого; мы положительно знаем, что ни Французы, ни Англичане в силах и устройстве не смогут примкнуть к Омер-паше, разве как в июне. И при таких выгодных данных, мы все должны бросить, даром, без причин, и воротиться со стыдом!!! Мне, право, больно и писать подобное. Из сего ты положительно видишь, что Я отнюдь не согласен с твоими странными предложениями, а, напротив, требую, чтобы ты самым решительным образом исполнил свой прежний прекрасный план, не давая себя сбивать опасениями, которые ни на чем положительном не основаны. Здесь стыд и гибель, там честь и слава!

А буде бы Австрийцы изменнически напали, разбей их 4-м корпусом и драгунами: станет и этого для них. Ни слова больше: ничего прибавить не могу...

В конце – приписка: «Ожидаю нетерпеливо твоего донесения, что Лидерс под Силистриею, и удалось ли устроить новую переправу у Калараша. Ради Бога, не теряй драгоценного времени».

Складывается «интересная» ситуация - император воодушевляет «героического» военачальника на выполнение его святого долга, а военачальник самым бессовестным образом саботирует прямые указания императора…. Под давлением очевидных аргументов в пользу наступательных действий, которые способствовали бы и решению стратегической цели – отвлечению внимания союзников от Черноморского побережья России, фельдмаршал, наконец, решился на наступательное движение…

Этому способствовало и известие о том, что Австрия не сможет привести в боеготовое состояние свои войска прежде 5 - 6-ти недель. Признаки «странной» медлительности имели место при выдвижении войск на правой стороне Дуная. Только лишь 18 апреля разрешено было генералу Лидерсу перейти главными силами к Черноводам. Но и там войска оставались целые десять дней, до 29-го апреля, и только 4-го мая подошли к Силистрии.

Таким образом, потеряно было более месяца драгоценного «работного» времени. Этому обстоятельству должно, по всей справедливости, приписать неудачу наших последующих действий за Дунаем.

Share222021-06-12 12:13:56

Действие Мало-Валахского отряда после перехода войск через Нижний Дунай

С декабря 1853 года в Княжества стали подходить войска 3-го пехотного корпуса, дивизии которого размещались южнее и юго-западнее Бухареста. В ожидании войск, в течение летнего времени 1853 года, в Малой Валахии усиленно заготавливалось продовольствие и фураж. О масштабах этих заготовок говорят следующие цифры: к 1 мая было заготовлено 62 670 четвертей муки, частью по подряду. Только для обеспечения продовольствием Мало-Валахского отряда по 1 мая 1854 года, требовалось заготовить 32 тысячи четвертей муки с пропорцией круп.

С целью организации заготовок в дополнение к четырем бессарабским полубригадам подвижного магазина, в числе 4 тысяч подвод, пришлось сформировать еще 6 тысяч подвод в южных губерниях, закупить 12 000 кос, для заготовления сена самими войсками. Процесс обеспечения войск, прежде всего продовольствием, всегда остро стоял и в мирное и, особенно, в военное время. А если учесть сложности организации этого процесса в условиях военных действий на чужой территории, то становится немного понятней проблемы воинских начальников, в сфере действия которых производятся эти заготовки.

У турок проблемы с обеспечением войск были примерно те же, с той лишь небольшой разницей, что заготовку и транспортировку продуктов и фуража они производили, как бы, на своей территории. Так или иначе, но большинство мелких боевых столкновений, частных передвижений войск и отдельных рейдов, кроме чисто тактических задач, зачастую были связаны с защитой своих заготовителей, либо с нарушением системы заготовок противника. Проблема продовольственного обеспечения войск и по сей день является первостепенной задачей в обеспечении жизнедеятельности любой воинской структуры: не зависимо от того, пойдет ли солдат в бой, или будет месяцами только грязь месить сапогами и гадить в округе, начальники обязаны трижды в день этого воина накормить…

Проблема заготовок осложнялась тем, что у генерал-лейтенанта Липранди, по его временной должности начальника Мало-Валахского отряда, не было штатного штаба и, опираясь в своей боевой и повседневной деятельности на офицеров штаба 12-й дивизии и наиболее деятельных офицеров отряда, без большого ущерба для строя, он создал целую заготовительную структуру. Основной период заготовительных работ совпал с осенне-зимним периодом, когда дороги раскисли и сообщения практически прервались, а в декабре наступили морозы, при которых водяные мельницы перестали действовать.

Несмотря на такие непростые условия, провиант заготавливался по весьма умеренным ценам. В Княжествах было достаточно хлеба в зерне, но постоянно встречались затруднения в его перемоле, и, потому, чтобы дать войскам средства самим приготавливать муку, в тех случаях, когда не поспевали бы к ним интендантские склады, отдельные предприимчивые начальники приобрели у населения ручные жернова, происхождение некоторых из них явно уходило в античные времена, и возили их на покупных крестьянских телегах, впрягая в них, опять таки, покупных «порционных» волов.

В конце декабря 1853 года начались сильные морозы, и войска наши расположились на зимние квартиры. В это самое время в 14 верстах от Калафата, в селении Чатати расположился Тобольский полк с четырьмя орудиями и двумя дивизионами гусар под командой генерала Баумгартена. Одесский же полк, с бригадным командиром Бельгардом, был сзади, верстах в пятнадцати, в другом селении, Модоцей. Главный отряд, состоявший из двух полков под командованием генерала Анрепа, стоял в Боялешти, так что между этим последним отрядом и Чатати было около тридцати верст перехода. 25 декабря, на заре, раздался первый выстрел.

День стоял морозный, было более 20 градусов, выстрелы ясно доносились за 30 верст. Услышав их, Бельгард поспешно двинулся к Баумгартену на помощь и, опасаясь опоздать, решил идти прямо в тыл неприятельскому отряду, чтобы отвлечь турок на себя, чем спас весьма стойко державшегося Баумгартена. Однако, и Баумгартен и Бельгард понесли оба значительные потери, потому что Анреп, из-за глубокомысленных стратегических планов, не пошел им на выручку, опасаясь, как он впоследствии оправдывался, за свою базу. Он решил выступить только в час дня и, подойдя к месту сражения уже в сумерках, застал только хвост уходящей турецкой колонны.

Так обстояли наши дела под Калафатом, когда Австрия, удивив мир своей неблагодарностью, потребовала ухода русской армии из Дунайских княжеств и объявила крайне нежелательным взятие нами Силистрии. Мало-Валахский отряд под командой генерала П.П. Липранди стал медленно отступать от Калафата (против крепости Виддин), прикрываясь притоками Дуная и в конце апреля 1854 года остановился у города Слатина, за рекою Ольтою. Чтобы следить за отступающим отрядом, турки выдвинули с противоположного берега Дуная всю свою кавалерию, в количестве 6-8 тысяч всадников, под начальством Михаила Чайковского.

При таком скоплении кавалерии турки скоро почувствовали недостаток фуража и для добывания его стали засылать своих фуражиров чуть ли не под выстрелы русского отряда.

При переправе основной нашей группировки на правую сторону Дуная, затруднения в доставке продовольствия и фуража увеличились и стали еще в большей степени зависеть от местных заготовок. Но прежде изложения мер, предпринимаемых для последующего снабжения войск, оценим боевую деятельность войск Мало-Валахского отряда на отведенном ему участке.

Переправа наших войск через Нижний Дунай оказала резкое влияние на гарнизоны турецких крепостей Систова и Никополя, которые, оставив 19 и 21 марта занимаемые ими острова Богорескулуй, Беллину и Рени, перешли на правый берег Дуная.

Напротив того, в Рущуке, Турки, по-видимому готовясь к упорной обороне, деятельно занимались работами на укреплениях.

16-го апреля, утром, Турки, заметив ослабление нашего отряда, стоящего против Никополя, переправили из своей крепости на берег до 800 человек. Батареи, устроенные против устья реки Осьмы, открыли огонь по неприятельским лодкам, и вслед затем прибывшие к месту высадки 4 орудия конно-легкой № 9 батареи, осыпали картечью турок, засевших за валом старых укреплений. Чтобы не дать неприятелю возможности утвердиться в шанцах до прибытия нашей пехоты, командир 5-й конно-артиллерийской бригады полковник Рейсих выслал против них эскадрон уланского, герцога Нассауского (Одесского) полка, под начальством штабс-ротмистра Реута и три сотни Донцов № 37 полка, под командой есаула Шейкина. Эти конники, в лихой атаке, выбили турок из укреплений и втоптали их в воды Дуная, но, будучи атакованы вновь высаженными войсками, в числе более тысячи человек, были вынуждены отступить.

Между тем, генерал-майор Баумгартен направил по шоссе, ведущему от Турно, против неприятеля с фронта четыре орудия и 1-й батальон Тобольского полка, расположив их в лесу; а влево от шоссе, для обстреливания шанцев и для действия по судам турок, 4 орудия конно-легкой батареи. После нескольких выстрелов, командующий Тобольским полком, полковник Дудицкий-Лишин, с 4-ю гренадерскую и 12-ю мушкетерскою ротами, поддержанными батальоном, смело кинулся на шанцы, и, несмотря на канонаду Никопольских батарей и батальный огонь, засевших в укреплениях турок, выбил оттуда неприятеля. Одновременно с атакой Тобольцев, приближались к левому берегу три большие судна с подкреплением туркам; но четыре конные орудия № 9 батареи встретили их меткими выстрелами, потопив одно из них вместе с находившимися на нем людьми, заставили другое повернуть назад и осыпали картечью третье, уже практически достигшее берега..

Турки, бросая оружие, просили о пощаде. Оставалось только привести судно к берегу. Рядовой 12-й мушкетерской роты Сидор Ревлюк, раздевшись, под градом пуль, кинулся в воду, прикрепил канат к судну и притащил его к берегу. На судне находилось до 50-ти убитых и раненых и 30-ти человек сдавшихся в плен, два ящика с патронами и много оружия. По показанию пленных на наш берег было высажено до 3-х тысяч турок, из коих утонуло, убито и ранено около 800 человек.

В плен взято 123 человека. С нашей стороны убито 18 нижних чинов и ранено 2 обер-офицера и 58 нижних чинов. В следующую ночь, по распоряжению генерал-майора Баумгартена, остатки турецких ретраншементов на левом берегу Дуная были срыты, и, таким образом покушения турок переправляться на нашу сторону надолго прекращены. Неприятель, вероятно, опасаясь нападения на Никополь, усилил тамошний гарнизон 19-го апреля двумя тысячами человек пехоты.

Основной состав Мало-Валахского отряда в самый день переправы наших войск через Нижний Дунай, 11-го марта был собран у Модлавиты, занимая селения Голенцы и Пояны летучими отрядами. Для извещения о покушениях неприятеля в ночное время учреждены специальные сигналы.

Уже 15 марта 1854 года Павел Петрович донес князю Горчакову о том, что: 14-го марта, еще до рассвета, неприятель выслал из Калафата всю свою кавалерию для нападения на отряд генерал-майороа Гастфера, стоявший в Поянах. В состав отряда входили: 4 эскадрона Бугских улан и 4 сотни донского полковника Желтоножкина полка. Пользуясь темнотой, турки подошли скрытно к нашим аванпостам, которые, завязав перестрелку, отступили к своим резервам.

В то же время, генерал Гастфер, выдвинув вправо от селения свои войска и встретив отступавшие части, построив отряд в две линии: в первой – казаков лавами, во второй, несколько правее первой – один дивизион улан в развернутом фронте, а другой – по одному эскадрону за флангами, во взводных колоннах. В таком порядке, генерал-майор Гастфер атаковал неприятеля и, опрокинув его, отбросил по направлению к Голеницам-Команам.

Тогда же находившийся на передовом посту у Голеницы, командир гусарского принца Фридриха-Карла Прусского (Ахтырского) полка, генерал-майор Сальков, с двумя дивизионами своего полка, тремя сотнями казаков и двумя орудиями конной №10-й батареи, узнав по сигнальным огням о появлении неприятеля у Пояны, послал туда на рысях полковника Желтоножкина, с двумя с половиной сотнями своих казаков, и сам пошел за ним следом с одним дивизионом гусар. Полковник Желтоножкин, заманив скопище башибузуков притворным отступлением, повернул своих казаков назад и неожиданно атаковал турок, которые, будучи наголову разбиты, потеряли убитыми 80 человек и пленными 14, в числе коих одного офицера. С нашей стороны убит один казак, ранены 5, без вести пропали 2 казака и 2 улана.

На передовых постах под Калафатом почти ежедневно происходили стычки, либо устраивались казаками засады, целью захватить турок, выходивших на острова и в ближайшие селения, для рубки дров и фуражировки. Чтобы вполне удостовериться в силе турецких войск, занимавших Калафат, Павел Петрович Липранди произвел 5-го апреля с кавалерией своего отряда усиленную рекогносцировку неприятельского лагеря. С этой целью наши войска были направлены следующим образом:

1) 4 сотни донцов № 42 полка и 2 дивизиона гусарского князя Варшавского (Александрийского) полка под начальством флигель-адъютанта графа Алопеуса, выступив из Поян в 7 часов утра, следовали по дороге на Чепурчени и, не доходя двух верст до этого селения, приняли вправо и расположились против правофлангового турецкого укрепления вне выстрелов. Полковник Алопеус, получив от разъездов донесение, что в Чепурчени находилось много турок, выслал для перехвата их две казачьи сотни и эскадрон гусар.

2) 14 эскадронов ( 4 эскадрона Бугских улан; 6 эскадронов гусарского принца Фридриха-Карла прусского и 4 гусарского князя Варшавского полков), с 10-ю орудиями конной № 10 батареи под начальством генерал-лейтенанта Фишбаха двинулись из селения Гунии, тоже в 7 часов утра, следовали мимо селения Голенцы, где присоединились к ним две сотни Донского № 38 полка, и расположились против середины калафатских укреплений.

3) 4 эскадрона Бугских улан и две сотни Донского №38-го полка с двумя орудиями конной № 10 батареи под начальством Бугского уланского полка подполковника Бакаева следовали по дороге из Голеницы к Калафату уступом позади средней колонны, и расположились против левого фланга турецких укреплений. Начальство над всеми этими войсками было поручено начальнику 5-й легкой кавалерийской дивизии генерал-лейтенанту Фишбаху.

Полковник Алопеус успел отрезать от Калафата находившихся в селении Чепурчени турок, которых значительная часть, не успев пробиться, была изрублена, либо отброшена к непроходимым болотам и к Дунаю, где многие из неприятелей потонули.

В центре, наша главная колонна, подойдя к Калафату, развернулась и оттеснила турецкие аванпосты к укреплениям, что дало нам возможность обозреть толпы башибузуков, за которыми двигались два полка регулярной кавалерии с 4 конными орудиями; но меткий огонь нашей конной артиллерии и наступление первой линии заставили турок поспешно скрыться в укрепления. Несколько спустя, турецкая кавалерия с 4 орудиями, поддержанная штуцерными, снова выехала в поле и направилась против отряда Алопеуса, но была опрокинута смелыми атаками гусар и казаков, а состоящая при ней пехота изрублена.

Когда же полковник Алопеус стал отводить свой отряд назад, против него вышла вся турецкая кавалерия с конными орудиями, которые стали провожать своим огнем отступавшие войска. Генерал Фишбах, заметив наступление турок, направил против них из главной колонны два дивизиона Бугских улан с двумя конными орудиями, под командой генерал-майора Гастфера, который выйдя во фланг неприятеля, открыл огонь вдоль его линии и заставил турок уйти в укрепления. С нашей стороны в этом деле, убиты 1 обер-офицер и 9 нижних чинов, ранены 2 обер-офицера и 22 нижних чинов.

Уважаемый читатель, я взял на себя смелость несколько утомить Вас подробностями двух боевых столкновений с турками, в которых участвовали кавалерийские части, конная артиллерия, казаки. Вы убедились, что по ходу этих лихих кавалерийских вылазок иногда складывалась сложная ситуация, требующая от командиров этих рейдов и отдельных отрядов известного опыта и знания местных условий ведения войны. Обо всем этом нам придется вспомнить, рассматривая подробности трагического «дела при Каракуле», в ходе которого, будет потеряна артиллерия отряда, большие потери понесут гусары, а главное, трагически погибнет командир рейда полковник Андрей Карамзин. Ответственность, в том числе и моральную, за это происшествие пронесет до конца своих дней и Павел Петрович Липранди.

Что же касается только что описанной нами рекогносцировки, так из показаний лазутчиков и пленных, оказалось, что Калафатский гарнизон был слабее, нежели в прежнее время, при том, что неприятель постоянно усиливал тамошние укрепления. Действительно – непосредственным последствием нашей переправы через Дунай был переход из Калафата в Видин, а оттуда вниз по Дунаю, в Силистрию до 8 тысяч человек турок. Число орудий на калафатских батареях также заметно уменьшилось. Все это отмечалось в донесении Павла Петровича Липранди князю Горчакову от 7 мая 1854 года.

Сразу же по принятии князем Варшавским личного начальства над Дунайской армией, Павел Петрович Липранди получил предписание, которое требовало незамедлительный отвод всех частей вверенного ему отряда к Крайову при перемещении обозов, тылового имущества и госпиталей в Бухарест. Выполняя полученное предписание, основные части отряда 13 апреля стали лагерем у Шегарчи, близ Крайова; 3-й батальон Украинского полка с двумя орудиями батарейной № 4 батареи перешел в Бикет, близ устья реки Жио, на место Тобольского пехотного полка который, с шестью орудиями легкой № 1 батареи под начальством генерал-майора Баумгартена расположился у Турн, а Екатеринбургский полк также с шестью орудиями легкой № 1 батареи двинулся от Модлавиты прямо к Бухаресту, куда должен был прибыть 25-го апреля. При войсках Мало-Валахского отряда находился полный 13-тидневный запас сухарей и такое же количество сухарей и 6 тысяч четвертей муки были отправлены из Крайовы в Слатин и Текуч, провиантский же магазин, находившийся в Каракуле, переведен в Руссе-де-Веде.

В последующие дни 1-я бригада 12-й пехотной дивизии в составе Азовского и Днепровского полков с 6-ю и 9-ю легкими батареями 12-й артиллерийской бригады, под начальством генерал-майора Семякина, отошли в Текуч, а Бугский уланский полк – в Дорешти, близ Бухареста. Таким образом, у Павла Петровича в Крайове остались: 2-я бригада 12-й пехотной дивизии с одной батарейной и одной легкой батареями, 2-я бригада 5-й легкой кавалерийской дивизии и два казачьих полка. При уходе частей отряда из под Калафата, пришлось разоружить граничар, отказавшихся следовать за нашими частями. Доробанцы были приглашены на русскую службу, но только небольшое число их присоединилось к войскам; прочие же все опасались, что турки станут мстить их семействам и разошлись по домам.

Уже в середине мая части отряда Павла Петровича Липранди были переведены за реку Ольту, к Слатину; ему же был подчинен отряд генерал-майора Баумгартена в составе Тобольского пехотного и гусарского принца Нассаусского полков, стоявших у Турно.

Share232021-06-12 12:14:28

«Дело» при Каракуле

В большинстве основательных исторических источниках о Крымской войне осада турецкой крепости Силистрия рассматривается в одном разделе с так называемым «делом при Каракуле». Эти два, совершенно не сравнимые по значимости события, связывает лишь совпадение по времени. Так сложились обстоятельства, что за несколько часов до несанкционированного командованием армии, штурма главного укрепления крепости Силистрия, форта Араб-Табия, произошла неудачная встреча одного из наших отрядов с неприятелем в Малой Валахии.

Подавляющее большинство читателей еще со школьных уроков истории, знакомых с древним Доростолом, успешно оборонявшимся великим князем Святославом в его войне с византийцами, с естественным любопытством знакомятся с боевыми действиями под Силистрией-Доростолом и только мельком просматривают страницы главы, посвященной бое при Каракуле.

Вне всякого сомнения, знакомство с осадой крупнейшей турецкой крепости на Дунае, явившейся, по сути, кульминацией всей кампании 1854 года на Дунае, не идет ни в какое сравнение по значимости с описанием двадцатиминутного боя русского «летучего» отряда с турками в окрестностях крошечного городка Каракула. Но, в нашем случае, именно бой при Каракуле представляет особый интерес. В ходе этого боя, войска, организационно входящие в состав Мало-Валахского отряда, направленные в разведывательный рейд к турецким позициям, потерпели сокрушительное поражение. Этот трагический эпизод, в известной степени, отразился на последующей служебной карьере Павла Петровича Липранди и поэтому я остановлюсь на нем подробно.

О сражении при Каракуле, и конкретно по факту гибели полковника Карамзина существовало несколько версий. Одна из них могла бы считаться основной, потому что приводилась она очевидцем событий генерального штаба поручиком Черняевым. Сам Черняев впоследствии стал генерал- майором и получил широкую известность как командующий сербской армией в войне против турок в 1876 году. Вторая версия гибели дается сослуживцем и подчиненным Карамзина, поручиком Федором Вестингофом. Третья версия гибели Карамзина изложена в публикации немецкого журнала «Jahrbucher fur die deutsche Armee und Marine» за 1874 год (№ 35 и 36).

Говоря об основном источнике информации, сразу следует отметить, приводимое М.Г. Черняевым описанием кавалерийского боя, в ходе которого погиб А.Н. Карамзин, написано было по просьбе князя Николая Петровича Мещерского, пожелавшего узнать от очевидца подробности смерти своего дяди по материнской линии, каковым и приходился ему полковник Карамзин. Естественно, щадя родственные чувства князя Мещерского, Черняев частично смягчает некоторые обстоятельства боя, инициатором, руководителем и одной из жертв которого был полковник Карамзин.

Я имел возможность ознакомиться с отчетом о бое, написанном поручиком генерального штаба Черняевым. Этот отчет до конца не объясняет причин поражения в бою. Не дает он и ясного представления о том, почему офицер генерального штаба, прикомандированный к кавалерийской группе, не смог способствовать успешному решению поставленной задачи. Более того, не смог удержать командира кавалерийского рейда от опрометчивых действий, приведших к катастрофе. При этом, Черняев, отчитываясь о рейде, был вполне уверен, что офицеры, участвовавшие в трагическом рейде, не станут противоречить его версии боя, так как сами показали в этом бою далеко не самые лучшие свои боевые и моральные качества.

Оставшись с одиннадцатилетнего возраста без отца, Андрей Карамзин в течение всей своей сознательной жизни не совершил ни единого поступка, могущего бросить тень на память отца-историка и на честь офицера-гвардейца. Но при этом следует признать, что всю жизнь его сопровождал некоторый ореол неисправимого романтика. Служа в привилегированной части гвардии (конной артиллерии), он оставил у своих сослуживцев только хорошие воспоминания. Известный общественный деятель и публицист второй половины девятнадцатого века Г.Д. Щербачев, в прошлом тоже офицер гвардейской конной артиллерии, имевший с Карамзиным много общих знакомых, отзывается о нем только положительно.

Да, действительно, боевого опыта приобрести Андрей Николаевич не успел. По семейным обстоятельствам он вышел в отставку в звании капитана гвардии и по существовавшему положению при выходе в отставку ему было присвоено воинское звание «подполковник».

После объявления войны между Россией и Турцией, в ноябре 1853 года, движимый патриотическими чувствами, подполковник Андрей Карамзин вновь определяется на службу с непременным условием служить в частях, принимающих участие в боевых действиях. Он не был одинок в своем патриотическом порыве. В этот же период вернулись из отставки в строй подполковник Еропкин, будущий герой обороны Севастополя, капитан 2 ранга граф Апраксин, будущий активный участник боевых действий. Перевелся с Кавказа в Крым подпоручик артиллерии граф Толстой. Перевелся с гвардейской кавалерии в пехотный полк подполковником, гвардии ротмистр князь С.С. Урусов – будущий герой обороны Севастополя. Этот список можно было бы продолжать очень долго.

По существовавшему положению, офицер, возвращающийся в строй из отставки, принимался в армию или на флот, тем чином, который он имел до отставки. К примеру, капитан 2 ранга граф Апраксин был принят на службу прежним чином «капитан-лейтенанта». Если бы отставной подполковник Карамзин возвратился из отставки в гвардейскую конную артиллерию, то он продолжил бы службу капитаном гвардии. Но, поскольку он был назначен в гусарский армейский полк, то ему было сохранено звание, данное при отставке - «подполковник».

При переходе из гвардии в армейскую часть, офицер не в зависимости от вакансий повышался в звании на две ступени. Мы не будем сейчас полемизировать на предмет плюсов и минусов военного законодательства второй половины девятнадцатого века, которое, кстати, сохранилось до 1917 года. Офицеры гвардии с таким положением военного законодательства вполне мирились. Тем более, что, отличившись в боях, они имели реальный шанс «по высочайшему повелению» сохранить вновь приобретенное звание, возвращаясь в гвардию.

Но в нашем случае, Карамзину, находившемуся в отставке шестнадцать лет, и до этого не командовавшему даже батареей, теперь поручается командование кавалерийским рейдом, усиленным конной артиллерией, что требовало служебной практики соответствующего уровня и немалого военного опыта.

В предыдущей главе мы с вами ознакомились с двумя предшествующими рейдами, проведенными отрядами, сформированными на базе Мало-Валахского отряда в первых числах мая. Именно в эти дни и прибыл к новому месту службы подполковник Андрей Николаевич Карамзин. До прибытия в полк, он некоторое время находился при Главной квартире армии, среди офицеров, с которыми нам предстоит познакомиться в следующей главе, посвященной осаде крепости Силистрия.

Несколько дней перед тем в высочайших приказах было доведено, что состоявший в отставке лейб-гвардии конной артиллерии подполковник Карамзин определяется на службу в Александрийский гусарский полк подполковником, а три дня спустя последовало производство его в полковники. Большинство офицеров этого полка было польского происхождения. Возможно, что это явилось одной из причин более чем прохладной встречи нового сослуживца. Полковничий чин Карамзина сбивал все расчеты на производство заслуженных командиров дивизионов.

Седые дивизионные и эскадронные командиры не могли охотно подчиняться ему, а солдаты не могли иметь к нему особого доверия по малому сроку пребывания Карамзина в полку. Если бы он прибыл как полковой командир, то с этим легче бы смирились, так как к назначению из гвардии молодых полковников в армии уже привыкли, и это было тогда не редкостью. В довершение всего, прибывший офицер был красив и богат, а это кроме общей неприязни вызвало у некоторых и нездоровую зависть. Дело в том, Андрей Карамзин был женат на одной из самых богатейших и красивейших женщин России, Авроре Демидовой, княгине Сан-Донато, хозяйке и наследнице богатейшей империи горнозаводчиков Демидовых, и что еще более удивительно, был счастлив в браке…

Итак, старые офицеры полка были очень недовольны Карамзиным и не скрывали своей неприязни. Командир 2-го дивизиона (3-й и 4-й эскадроны), подполковник Сухотин, подавший рапорт о болезни и прошение об увольнении в отставку, сдал дивизион Карамзину. В состав этого дивизиона входили только русские офицеры. Полковой командир, флигель-адъютант полковник граф Алопеус, встретил Карамзина не особенно приветливо, рассматривая его как возможного претендента на должность командира полка. Карамзин сразу проявил себя как справедливый и общительный начальник, и у него установились вполне доверительные отношения с офицерами дивизиона.

В то же время, Карамзин не скрывал того, что стремится испытать свое военное счастье, бездействие отряда, однообразная служба, видимо тяготили его. Видя, что многие из офицеров, особенно поляки, явно отделяются от него, и, не считая нужным навязываться своим товариществом, Карамзин проводил время в обществе офицеров своего дивизиона. Как уже говорилось, 9 мая была произведена усиленная рекогносцировка к городам Каракалу и Крайову.

Командовал отрядом командир Ахтырского гусарского полка генерал-майор Сальков. В состав этого отряда входили следующие подразделения: четыре конных орудия легкой № 10 батареи под командой штабс-капитана Шемякина, сотня донских казаков 38-го полка при капитане генерального штаба Кибеко, два дивизиона (четыре эскадрона) Ахтырского гусарского полка, каждый со своим дивизионным командиром, и второй дивизион (два эскадрона) Александрийского гусарского полка с командиром, полковником Карамзиным.

Фактически, это было боевое крещение полковника Андрея Карамзина. На привале были получены от жителей сведения, что турецкие фуражиры грабят близлежащее селение. Полковник Карамзин настаивал немедленно двинуться против них, но капитан Кебеке, более осторожный, советовал послать предварительно казаков в разведку. С этим мнением Кебеке согласился начальник отряда. Между тем, турки, нагрузившись фуражом и ограбив население, быстро удалились и когда русский отряд пришел к месту, то противника и след простыл.

Полковник Карамзин был возмущен и всю вину приписывал Кебеке. По возвращении с рекогносцировки у Карамзина обнаружились признаки лихорадки. Генерал Сальков был уверен в правоте своих действий, его богатый служебный и боевой опыт подсказывал ему, что, не имея достоверных сведений о численности неприятеля, полагаться только на донесения коварных валахов было бы опрометчиво. Но, тем не менее, он чувствовал себя неловко после резкой критики Карамзина в его адрес и поэтому, отчитываясь перед князем Васильчиковым о результатах рекогносцировки обмолвился об «особом» мнении полковника Карамзина. Это, видимо, и явилось одной из причин, способствующих назначению Карамзина командиром очередной рекогносцировки.

Первой и основной причиной назначения Карамзина руководителем рейда явилось неожиданное(?) недомогание командира полка, полковника Алопеуза. Так или иначе, но, следуя принципам должностного старшинства, командование отряда поручило Карамзину командование рейдом. Хотя генерал Липранди и его начальник штаба князь Васильчиков сознавали всю неподготовленность Карамзина, но при описанных выше условиях им трудно было обойти его в назначении начальником отряда, и, таким образом, он стал во главе поиска 16-го мая. Более того, тот же Васильчиков, по своей прежней службе в гвардии, знал Карамзина как грамотного и умного офицера. Конечно, не мешало бы при этом учесть и период пятнадцатилетней отставки.

Штаб генерала Павла Липранди был расположен на левом берегу реки Ольты, у Слатина. Получив сведения о появлении значительных сил турецкой кавалерии на дороге, ведущей в Каракул, было принято решение произвести разведочный рейд, с целью получения дополнительных сведений о действительных силах неприятеля. В состав отряда выделялось: три дивизиона гусарского князя Варшавского полка, четыре конных орудия № 10 батареи и сотня Донского 38-го полка, всего в числе около 700 человек.

Полковник Карамзин получил подробное предписание: «выступив 16-го мая, в 6 часов утра, двигаться к селению Владулени, остановиться на ночлег близ речки Ольтец и выслать сильный разъезд к городу Каракул, чтобы удостовериться – не занят ли он небольшим неприятельским отрядом, который можно было бы охватить, но в то же время разведать разъездами и пространство вверх по Ольтецу, примерно до сел Пиршковени. Если разъезд, посланный в Каракул, возвратясь оттуда, донесет, что вблизи этого города нет значительных неприятельских сил, то 17-го числа перейти через Ольтец и направиться правым берегом сей речки в тыл неприятелю, могущему занимать село Балаш.

Если же там не встретится неприятель, то перейти по мосту через Ольтец и расположиться на ночлег у Мериллы, либо Горгош, а 18-го числа возвратиться в город Слатино. Как при движении, так и на ночлегах принимать самые строгие меры осторожности… Судя по полученным сведениям и смотря по обстоятельствам, командующему отрядом предоставляется право несколько изменить направление движения отряда, но ни в коем случае не иметь ночлега на правом берегу речки Ольтец» (Приказание по войскам Мало-Валахского отряда, от 15-го мая 1854 года, за № 13-м).

Получив это приказание и пройдя подробнейший инструктаж, полковник Карамзин повел отряд. День был невыносимо жаркий. Пройдя несколько верст в авангарде с сотней казаков, поручик Черняев остановился около родника и прискакал к начальнику отряда спросить, не следует ли остановиться отряду. Полковник Карамзин не признал нужным останавливаться, и отряд безостановочно проследовал до реки Ольтеца, пройдя 35 верст.

Отряд расположился на привал перед мостом, не переходя его. Поручик Черняев расставил аванпосты и послал казачьи разъезды в соседние селения привести языков. Пожилые командиры дивизионов, подполковник Дика и майор Бантыш просили поручика Черняева убедить Карамзина в опасности дальнейшего рейда в глубь неприятельской территории на изнуренных конях с уставшими людьми. Черняев не решился докладывать, а сами командиры дивизионов со своими предложениями не подошли к Карамзину. Гордыня явно мешала выполнению поставленной задачи.

Из опроса местных жителей удалось выяснить, что турецкого отряда они не видели, но что впереди, по дороге к городу Каракалу, верстах в десяти от места привала, в селе Доброславени, с предыдущего дня стоит 10-15 конных турок. Карамзин был недоволен тем, что приходится действовать без поддержки остальных офицеров рейда.

Здесь уместно вспомнить об одном немаловажном факте. В рейде не участвовал второй дивизион полка. По приказанию командира полка накануне дивизион Карамзина был выделен в аванпосты по месту основного расположения войсковой группировки. Иметь рядом с собой в бою хотя бы несколько преданных ему офицеров было бы не лишним, учитывая сложные отношения между Карамзиным и офицерами других дивизионов полка.

Едва отряд успел позавтракать, как Карамзин приказал выступать. Черняев с казаками выдвинулся вперед. Перейдя мост и, пройдя версту, Черняев увидел, что весь отряд, не отставая ни на шаг, следует за его авангардом. Таким образом, практически без авангарда, без разведки, отряд подошел к Доброславени. Турецкий пикет, увидев русских всадников, произвел сигнальный выстрел и ускакал. Бросившиеся за ним казаки не догнали турок. Штабс-капитан Черняев, произведя личную разведку, обнаружил у выхода из Каракула около 800 человек регулярной турецкой конницы, построенной в четыре колонны и готовой к бою.

Между турками и нашим отрядом протекал в обрывистых берегах болотистый ручей Тузлуй, проходимый лишь по одному узкому мосту. Переходить в таких условиях ручей и развертываться в боевой порядок в виду готового к бою равносильного противника было весьма рискованно, почему Карамзину рекомендовалось Черняевым отвести обратно за ручей, переводимый им на неприятельскую сторону отряд, построить боевой порядок и выжидать пока не обнаружатся силы и намерения противника. Но Карамзин не внял голосу рассудка и свой утомленный длинным переходом отряд развернул в боевой порядок тылом к крутому берегу болотистого ручья, предполагая сделать несколько выстрелов из орудий и после этого начать отступление.

Перед отрядом открылась обширная равнина, окаймленная с левой стороны рекой Ольтой и городом Каракалом, впереди которого были выстроены четыре эскадрона турецких улан. День клонился к вечеру, от основной группировки летучий отряд отошел на 47 верст. Рассредоточив своих казаков, штабс-капитан Черняев вернулся к отряду и решился доложить Карамзину, что из прошлого опыта ему не приходилось видеть, чтобы турки в меньшем числе и без артиллерии решались принять нашу атаку. Явно просматривалась тактическая ловушка.

На этот доклад Черняева Карамзин ответил: «Неудобно нам, настигнув неприятеля, вернуться назад без положительных о нем сведений. Что я смогу доложить теперь генералу Липранди? Поэтому мы приблизимся к туркам на пушечный выстрел, откроем огонь и заставим их развернуть свои силы». Штабс-капитан Черняев доложил начальнику отряда, что следовало бы донести в Слатино об открытии неприятеля, но Карамзин отвечал: «мы дадим о том знать по возвращении на ночлег» (Из рапорта командующему 2-й бригадой 5-й легкой кавалерийской дивизии, от Генерального штаба штабс-капитана Чернява, от 21 мая 1854 года).

По переходе отряда через овраг, в котором течет ручей Тезлуй, оказалось, что неприятельская кавалерия, в числе от 700 до 800 человек, была построена в четырех колоннах, впереди города Каракула. Поскольку, при переходе через ручей, наш отряд двигался по ровной местности, совершенно открыто, и неприятель, имел возможность оценить его силу, то не трудно было заключить, что сам неприятель находится в превосходном числе, и что впереди города выставлена только часть его войск. Черняев решился подать начальнику отряда совет – отступить.

Командиры дивизионов, подполковники Бантыш и Дик, изъявили такое же мнение, но полковник Карамзин отвечал, что, сделав несколько выстрелов, начнет отступление, вызвал артиллерию на позицию и построил гусар в боевой порядок. Затем артиллерия сделала первую очередь пальбы, как будто для того, чтобы показать число наших орудий. Как только раздался наш первый выстрел, из-за обоих флангов стоявших против нас турецких войск выскакали густые толпы иррегулярной кавалерии, которые тотчас охватили сперва левый, а потом и правый наши фланги. Турки, стараясь не вступать в бой, охватывали фланги русского отряда, устремляясь к мосту через ручей, от которого наш отряд выдвинулся вперед версты на полторы.

Дело завязалось, и выпутаться из него, как из всякого кавалерийского боя, было уже невозможно. Отряд Карамзина начал отступать, отстреливаясь из орудий, но турецкая конница, состоявшая большей частью из албанцев, вооруженных длинноствольными винтовками, наносила громадную убыль нашим артиллерийским лошадям, так что под конец боя орудия, возившиеся на шести лошадях, оставались на двух, на трех. Отстаивая артиллерию и защищаясь ею против нахлынувшей турецкой кавалерии, отряд медленно отступал, и турки воспользовались возможностью охватить и опередить левый наш фланг.

Полковник Карамзин был бледен как полотно, но самообладания не терял, предпринимая попытки руководства подразделениями. Дан был сигнал к «общей атаке». Эскадроны не тронулись с места, офицеры и солдаты растерялись, не слушали ни трубача, ни команд Карамзина. В попытке восстановить положение на левом фланге в атаку был послан эскадрон под командованием поручика Винка (штатный эскадронный командир был болен лихорадкой и остался в лагере), но он был убит первым, и эскадрон, потеряв начальника, не доскакал до неприятеля, атака захлебнулась. На правом нашем фланге также отбивались саблями. Ситуация складывалась более чем сложная, но явных признаков катастрофы пока не просматривалось. Некоторое время отступление еще носило организованный характер, паника еще не охватила эскадроны.

Между тем, турки, видя все происходящее у нас, начали заскакивать к нам в тыл, торопясь завладеть тем самым мостиком, который был перекинут через топкое болото, чтобы преградить путь к отступлению нашему отряду. Тотчас, весь отряд, поняв этот маневр, увидел себя в безвыходном положении Подполковник Бантыш с 5-м и 6-м эскадронами на левом крыле произвел несколько атак, чтобы дать возможность артиллерии отойти через мост.

В атаку был направлен пятый эскадрон, командир которого, майор Красовский, вырвался вперед, но оглянувшись, увидел возле себя только одного юнкера фон-Гана. Эскадрон с полдороги до неприятеля повернул назад. Турки на месте изрубили Гана, а Красовский с раздробленной рукой ускакал назад. Видя невозможность устоять перед значительно превосходящим неприятелем, эскадроны Бантыша стали отступать по мосту через ручей. По словам очевидцев, прозвучала чья-то громкая команда: «Налево кругом! Марш! Марш!». Все бросились назад, устремляясь к мосту, спасая себя.

Напрасно Карамзин кричал им: «Стойте, господа! Куда вы?», но никто его не слушал. Турецкая кавалерия уже успела обойти нашу позицию и с правого фланга; 1-й и 2-й эскадроны подполковника Дика были отброшены к болотистому берегу ручья. Артиллерия, спустившись к мосту, нашла его загроможденным нашей кавалерией, перемешанной с кавалерией неприятеля. При одном орудии оставалось три, при другом – только две коренные лошади, да и те на мосту были изрублены турками, вместе с последними ездовыми.

Первое орудие на трех лошадях, не имея возможности пробиться к мосту, было направлено в сторону через ручей, но при спуске с берега, настигнуто неприятелем; ездовые лошади и прислуга были изрублены, либо изранены, и, несмотря на усилия артиллеристов и гусар, было захвачено турками. Повернули два оставшиеся орудия, но пока наши успели очистить фронт для стрельбы, турки уже были так близко, что слышен был звук нашей картечи по телам их людей.

Турки не выдержали огня артиллерии и рассеялись. Последняя позиция этих орудий была в 25-ти саженях от загроможденного моста, продолжали стрелять картечью и, когда уже не стало зарядов, были окружены со всех сторон турками. Артиллеристы продолжали отчаянно обороняться банниками и тесаками и большей частью пали в бою, до конца отстаивая свои орудия.

Турки, воспользовавшись паникой среди русских кавалеристов, бросились на них с саблями и пиками, настигли артиллерию, перебили почти всю растерявшуюся прислугу, перекололи всех лошадей их, захватили орудия. На мосту образовалась свалка, уже мало напоминавшая бой. Мост был занят перемешенными частями нашими и турецкими. В рукопашной схватке у моста, делающей честь Александрийским гусарам, проявившим здесь целую массу отдельных подвигов, удалось пробиться через врага и, наконец, сгруппироваться на противоположном берегу ручья Тузлуй.

В этой свалке погибли первого эскадрона поручик Брошневский и юнкер князь Голицын. Корнеты Ознобишин и Булатов, оставив Карамзина посередине фронта, будучи посланы для передачи его приказаний, уверяют, что по возвращении их не нашли его на месте и, полагая, что он со всей массой кавалеристов поскакал к мосту, сами помчались туда же, удачно пробились и перескочили его.

В тот момент, когда гусары, охваченные паникой, повернули коней к мосту, лошадь Карамзина бросилась за прочими конями, он придержал ее, та взвилась на дыбы и опрокинулась назад. Когда лошадь встала, Карамзин уже не мог сесть на нее, потому что во время падения, она порвала подперсья, вследствие чего седло съехало к самому хвосту, она начала бить задними ногами до тех пор, пока не сбила седла совсем, затем ускакала вслед за другими нашими лошадьми.

Карамзин остался пеший, совершенно один; два трубача, бывшие при нем, и те ускакали. Скакавший мимо него унтер-офицер второго эскадрона Кубарев, видя такое положение своего начальника, остановился, мгновенно схватил под узду бродившую поблизости лошадь из-под убитого турка и подвел ее к Карамзину. Карамзин сел на нее, но она была слишком мала для его большого роста, слабосильна и ленива до того, что, не взирая на пришпоривание, почти не трогалась с места.

В это время один из артиллеристов, увидев это, подвел ему прекрасную из-под орудия подручную лошадь, но в этот момент наскочившие турки, убили артиллериста, взяли лошадь и окружили Карамзина. Турок было человек двадцать. Они сорвали с него золотые часы, начали шарить по карманам, вынули все находившиеся при нем полуимпериалы, сняли кивер, серебряную лядунку, кушак, саблю, пистолет, раздели его догола, оставив на нем только канаусовую рубашку, затем били его плашмя саблями по голым ляжкам и ногам, погоняя идти проворнее в плен.

В это самое время один из турок, заметив золотую цепочку, болтавшуюся у него под рубашкой, разодрал ее и сорвал с груди медальон с портретом жены. Карамзин побледнел как смерть; на лице его отобразилось горькое отчаяние, он выхватил саблю у одного из турок, ударил его со всего размаха по голове. Другой турок бросился к нему – Карамзин перешиб ему руку, тогда все остальные турки, рассвирепев, бросились на него разом, кололи его пиками, рубили саблями, нанеся восемнадцать смертельных ран, и, бросив труп, сели на лошадей и ускакали.

Все эти обстоятельства стали позднее известны из рассказа раненого гусара из 1-го дивизиона, который все это время прятался под мостом и видел все происходящее. Ночью гусар выбрался из своего убежища и добрался к месту расположения основного отряда. Со слов крайовских купцов, выяснилось, что паша (Чайковский) был очень недоволен действиями турок, не доставивших Карамзина в плен живым, зная наперед, какой громадный выкуп можно было бы получить за него; те рассказали ему подробности дела, оправдываясь невозможностью выполнить его желание.

В этом бою были потеряны все бывшие при «летучем отряде» орудия и все зарядные ящики за исключением одного. Все ездовые были изрублены. Убито в трех дивизионах гусар: обер-офицеров 2, нижних чинов 85; ранено: штаб-офицеров 4, обер-офицеров 11, нижних чинов 37; без вести пропало нижних чинов 20. Всего выбыло из фронта 109 человек, при 689 участниках боя. Понесенные в бою потери вполне соответствовали ожесточению боя и вполне вписывались в стандартные схемы ведения боевых действий. Чрезвычайность бою придавала потеря артиллерии и гибель начальника отряда. Артиллерия была потеряна из-за крайне невыгодной позиции боя; полковник Карамзин был пленен из-за своей крайне слабой индивидуальной кавалерийской подготовки.

Все тела убитых были раздеты мародерами. Тело Карамзина было опознано его камердинером, следовавшим на место боя с отрядом, посланным на следующий после боя день. Уже ночью, наступившей за этим печальным днем, армию ждало еще одно чрезвычайное происшествие – несанкционированный командованием и, к сожалению, неуспешный и кровопролитный штурм турецкого форта Араб-Табиа, о чем мы будем вести речь в следующей главе.

Как уже говорилось, описание кавалерийского боя под Каракалом было поручено составить офицеру генерального штаба поручику Черняеву. Ему же, как очевидцу событий, было поручено составление донесения, которое было послано Государю Николаю Павловичу. « Заметить этого молодого офицера» начертал на донесении Черняева государь, предугадав по талантливо составленному описанию боя будущего полководца, не лишенного дарований дипломата.

Согласно донесению Омер-паши маршалу С. Арно, Карамзин имел дело с рекогносцировочным отрядом генерального штаба полковника Искандер-бея, одного из выдающихся офицеров оттоманской армии. В состав отряда входил 2-й румелийский кавалерийский полк под командованием полковника Хаджи-Мехмет-бея. Хотя Омер-паша в своем донесении говорит только об одном шести эскадронном полке, но, по свидетельству русских и английских источников, в отряд входило и до 2-х тысяч иррегулярной конницы.

Этому показанию следует придать веру, так как навряд ли для командования одним полком с турецкой стороны был бы назначен не только командир полка, но и особый начальник отряда. Карамзин имел дело с очень серьезным противником. Алабин в своем труде «Восточная война» ч. 2 стр. 258-262 подробно описывает Карамзинское дело на основании тех слухов, которые ходили по театру военных действий. Бегство и паника доблестного полка чуть ли не на десяток верст, которые он так красноречиво описывает, не подтверждается ни одним официальным документом.

Неудача, понесенная отрядом, потерявшим всю находившуюся при нем артиллерию, побудила главнокомандующего предписать о строжайшем расследовании, с целью выяснения, виновников катастрофы. Каждому из офицеров были предложены опросные листы; нижние чины артиллерийского дивизиона были приведены к присяге и опрошены. Как и следовало ожидать, из опроса непосредственных участников «дела», единственным виновником понесенного урона был определен полковник Карамзин, «не исполнивший данной ему инструкции и увлекшийся неуместным усердием». Сообщение Императору о бое при Каракуле было послано одновременно с отчетом о штурме форта Араб-Табиа, поэтому я еще вернусь к последнему эпизоду. Реакция Императора, Николая Павловича, на сообщение о бое при Каракуле, была вполне предсказуема – он печально заметил, что явно поспешил с присвоением Карамзину звания полковника…

Увлекшись описанием подробностей «дела при Каракале», я не сказал о самом главном, ради чего я потревожил печальную тень несчастного Карамзина. Уже говорилось о том, что Карамзину со всех сторон не повезло, а главное, это то, что в поддержке регулярной турецкой конницы был полк нашего старого знакомого, Михаила Чайковского. Встречаясь с ним неоднократно, можно было бы и поближе познакомиться поближе. В 1841 году по предложению Адама Чарторийского Чайковский был послан его дипломатическим агентом к князю Вассоевичу, задумавшему с помощью польских офицеров-эмигрантов захватить черногорский престол.

Когда же эта попытка кончилась неудачей, Чайковский был отправлен в Константинополь, с целью образовать постоянное казацкое войско из славян Турции, для поддержки польских провокаций против России. Он сумел добиться доверия Риза-паши, тогдашнего военного министра и фаворита султана, благодаря чему был принят и поддержан в турецких административных сферах. Чайковский принялся за осуществление грандиозного проекта: привлечение славянских подданных султана в казацкие формирования, с перспективой восстановления Задунайского казачества, которое, в перспективе, должно было объединить представителей всех славянских народов, включая и Польшу.

Для достижения этой цели Чайковским была организована обширная агентура в Турции, Австрии, Сербии, Болгарии, даже на Кавказе у Шамиля. Параллельно с этим проектом, он основал на Азиатском берегу Босфора две польские колонии: «Алеем-Дор» и «Адам-Кае», первая из которых имела 3000 жителей – поляков и находилась под покровительством Франции. Когда власть в Турции перешла к Решид-паше и Фет-Ахмет-паше, – друзьям Станислава Чайковского и Адама Чарторийского, польская агентура закрепилась на Босфоре основательно и надолго.

В этот период Чайковский пользовался полнейшим доверием турецкого правительства, имел регулярные встречи с султаном Абдул-Меджидом и официально выступал представителем интересов славянских подданных Османской империи. Он покровительствовал священникам Неофиту и Иллариону, основателям болгарской национальной церкви, боснийцам, белокриницким старообрядцам, содействовал болгарам в развитии народного образования, был посредником между сербским правительством и Портой.

Выдвигая на первый план единение славянских народностей, Чайковский всеми силами противился сотрудничеству поляков с мадьярами во время венгерского восстания 1848 года, но после поражения восстания в Венгрии, усиленно помогал беглецам из Австрии и России, чем вызвал крайнее негодование Императора Николая Павловича, который собственноручным письмом к султану требовал высылки Чайковского из Турции.

Когда же турецкое правительство в том отказало, то Император добился от французского правительства, чтобы у Чайковского отобрали французский паспорт. Тогда же, по предложению султана, Чайковский принял магометанство и за заслуги был награжден пожизненным пенсионом в 60 000 пиастров и большим поместьем около Константинополя. В это время он второй раз женился по магометанскому обряду.

Вторая его супруга своей мятежной судьбой и характером очень ему подходила. Она была дочерью Андрея Снядецкого, известного виленского профессора математики, очень красивая, блестяще образованная молодая женщина, с крайне увлекающейся натурой. В Турции она разыскивала могилу своего мужа, русского офицера, пропавшего в ходе последней русско-турецкой войны. С Чайковским она встретилась в Константинополе и вышла за него замуж.

В 1853 году, с началом крымской кампании, Чайковский, как офицер кавалерии, был призван в ряды действующей армии, с назначением атаманом всего казацкого населения Порты. В кратчайший срок Чайковский сформировал регулярный казачий полк из славян христианских вероисповеданий, получивший впоследствии название «Славянского легиона», и выступил с этим полком к Шумле.

Оставив свой полк в Шумле, он прибыл в Варну, где вместе с великим визерем Кипризли-Мехмет-пашой, маршалом Сент-Арно и лордом Рагланом обсуждал первоначальный план Крымской кампании. При осаде Силистрии князем Горчаковым, Чайковский снабжал осажденную крепость провиантом и вооружением. Именно в этот период и произошел так называемый бой при Каракале, в ходе которого конница Станислава Чайковского так лихо схлестнулась с нашими гусарами и артиллеристами, к сожалению, не к чести последних…

При отступлении наших войск от Силистрии, Михаил Чайковский командовал авангардом турецкой армии, которая направлялась к дунайским переправам с последующим переходом в Валахию. После сражении при Журже и Фратешти Чайковский по пятам русской армии вошел в Бухарест и занимал этот город со своими казаками в течение 15-ти дней, до прибытия Омер-паши.

Позже он командовал 15-тысячным корпусом, расположенным на Серете и Пруте, откуда был послан со своими казаками и некрасовцами в Добружджу, чтобы восстановить порядок в этой провинции. Отсюда им был подан проект освобождения Карса от русских войск походом на Тифлис, но проект не был реализован вследствие противодействия Англии и Австрии, желавших скорейшего окончания войны.

По заключению мира, Чайковский был назначен Румелийским беглербеем (начальником султанской кавалерии) и получил задание очистить Балканы от разбойничьих шаек, размножившихся после войны. Его полк, в награду за службу султану, был включен в число регулярных полков армии (низам). В течение двух лет Чайковский со своим полком искоренял разбойничество в Фессалии и Эпире, откуда был переведен в обсервационный лагерь на Косовом поле, а затем отправлен на границы Греции, по случаю революции, низвергшей короля Оттона.

Вот какого достойного противника послал Аллах против Мало-Валахского отряда генерал-лейтенанта Павла Липранди…

Share242021-06-12 12:15:02

Осада Силистрии в 1854 году

Вести речь о кампании русской армии в Дунайских княжествах в 1854 году, и не сказать об основном событии, осаде крепости Силистриии, равносильно тому, как если я вел речь о пребывании братьев Липранди в Кишиневе и не рассказал бы об их встречах с Пушкиным.

Непосредственного отношения к событиям под Силистрией весной и летом 1854 года, генерал Липранди не имел. Если, конечно, не принять во внимание то, что в задачу Мало-Валахского отряда входило активными боевыми действиями на Среднем Дунае в максимальной степени связывать турецкие войска, могущие прийти на помощь осажденной крепости. К сожалению, после отхода Мало-Валахского отряда в район Бухареста, турки получили возможность перевести на усиление Силистрии до 8 тысяч своих солдат и часть крепостной артиллерии.

Более тягостной, более запутанной и замороченной ситуации, чем она сложилась для России в Дунайских княжествах летом 1854 года , даже сложно себе представить. В результате действий князя Паскевича, сознательно саботирующего план летней кампании на Дунае, наши войска только 4 мая переправились на правый берег Дуная и приступили к блокаде Силистрии.

Четко следуя инструкциям Паскевича, главнокомандующий князь Михаил Горчаков, уже тем позволил князю Варшавскому претворять в жизнь план, сводящий на нет все предыдущие усилия русского оружия на Дунае. В нашем конкретном случае преступную медлительность, нераспорядительность, замешанные на заведомой бестолковщине в ходе осады крепости легко смогли русскую армию из потенциального победителя превратить в побежденного. Располагая силами, какие еще никогда не были сосредоточены ни против одной из турецких крепостей, фельдмаршал в течение месяца не озаботился обложением Силистрии со всех сторон, что позволило туркам подвозить в крепость все виды боевого снабжения и продовольствие. Дороги из Рущука и Шумлы не были блокированы нашими войсками.

Свою явно преступную нерешительность князь Горчаков мотивировал опасениями активных действий со стороны союзников, к тому моменту высадившихся в Варне, а с другой стороны – ожидаемого вступления в княжества австрийской армии. Только этими сложно объяснимыми соображениями можно было с трудом оправдать сооружение вокруг лагеря русских войск явно бесполезных полевых укреплений, беспорядочно расположенных, вооруженных осадною артиллерией, которую беспрестанно, с величайшими трудами, туда перемещали с осадных батарей, а потом возвращали на прежние места без видимой причины. И это все происходило на фоне того, что главный инженер армии генерал Шильдер был уверен в успехе блокады и осадных действий под крепостью…

Карл Андреевич Шильдер отличался глубочайшими знаниями по своей части и поразительной находчивостью и воображением. Добродушный в спокойные минуты, ревностный в исполнении служебных обязанностей, Шильдер по свойственной ему вспыльчивости, высказывал и защищал свои идеи с крайней горячностью, и тогда выходил из себя, как перед младшими, так и перед старшими. Однажды князь Горчаков посетил его, и после жаркого спора с ним, садясь на лошадь, сказал довольно громко: «Сущий сатана!».

Услышав эти слова, Шильдер выскочил из палатки в одной рубашке и закричал в вдогонку Горчакову: «Да, я сатана, настоящий сатана!». Инженерный лагерь Шильдера, ближайший к траншеям, находился далеко впереди всех прочих штабных лагерей; он обычно выезжал на работы на белом коне в белой рубашке, служа верной целью неприятельским пулям. По всей вероятности, такому презрению опасностей много содействовал фатализм Шильдера, который верил учению спиритов и даже утверждал, будто бы находился в сношениях с умершими, и в особенности с императором Александром I, по словам Шильдера, предрекавшим успехи России в Восточной войне.

Осадные работы производились деятельно, под руководством Шильдера, группой его сподвижников и помощников: подполковником Тотлебеном, капитанами Хлебниковым, Фолькмутом, штабс-капитаном Тидебелем и пр. В их группу вошел отставной инженер-поручик, состоявший в канцелярии главнокомандующего, по дипломатической части, коллежский асессор барон Оффенберг. Войска в траншеях, блокирующих крепость находились под командованием старого, опытного воина, начальника 8-й дивизии, генерал-лейтенанта Сельвана. Командовали бригадами в дивизии генерал-майор Веселитский и генерал-майор Попов.

При обеспечении работ в траншеях, хорошо себя проявили полковник граф Опперман и подполковник князь Урусов. По ночам, для «обеспечения работ в траншеях» выделялись от штаба дежурные флигель-адъютанты: полковники князь Варшавский (сын главнокомандующего), граф Николай Орлов; майор князь Лобанов-Ростовский; штабс-капитан Воейков и все личные адъютанты фельдмаршала. Несложно себе представить, какая польза была от них в траншеях при том, что генерал Шильдер ежесуточно назначал для обеспечения работ инженерного офицера. Буквально еще две недели назад в этой великосветской компании пребывал и наш старый, и теперь уже печальной памяти, знакомый, полковник Карамзин, и потому как весело он проводил с ними время, можно сделать выводы о целесообразности такого «великосветского» обеспечения.

По авторитетному заключению генерала Шильдера Арабский форт по своему положению являлся ключевым укреплением в системе обороны Силистрии, и подступам к нему уделялось особое внимание.

Из всей многодневной осады крепости я рискну рассмотреть только один, на мой взгляд, самый значительный эпизод. Речь пойдет о несанкционированном, спонтанном штурме Арабского форта в ночь с 16 на 17 мая. Мой выбор основывается еще и на том, что этот боевой эпизод практически совпал по времени с уже рассмотренным нами «делом» при Караколе, в ходе которого трагически погиб полковник Карамзин.

16 мая по случаю сильной канонады работы в траншеях не производились. Предполагалось заложить ближайшей ночью траншею параллельно фронту Арабского форта, в расстоянии от него в 80-ти саженях. В 11 часов вечера рабочие уже успели углубить траншею на два фута; в это самое время турки, выйдя из форта и своих ближайших траншей, на гласис укрепления, с шумным гиканьем открыли сильный ружейный огонь по нашим работам но, встретив достойный отпор обеспечивающей роты, поддержанной залпом ракетной батареи, замолкли и поспешно скрылись в своем укреплении.

В эту ночь на работах находился 3-й батальон Полтавского пехотного полка, а в траншеях – батальон Алексапольского егерского полка. Кроме того, влево от форта был выдвинут наблюдательный отряд лейб-гвардии конной артиллерии полковника Костанды, в составе 2-х батальонов Замостского егерского и 2-х эскадронов Ольвиопольского уланского полков, с шестью пешими и четырьмя конными орудиями, из которого по тревоге был направлен к левому флангу траншеи 1-й батальон Замостского полка. Верстах в трех от нашей головной траншеи стояла в лагере 2-я бригада 8-й пехотной дивизии, в составе двух батальонов Алексапольского и трех батальонов Кременчугского егерских полков, под командованием генерал-майора Попова Первого. Спустя около часа по отражении турок, генерал-лейтенант Сельван атаковал Арабское укрепление.

Я постараюсь сохранить корректность при оценке этого факта, уже, хотя бы потому, что в ходе этого боевого эпизода погибли люди.

В предыдущей главе мы с Вами рассмотрели эпизод, в ходе которого трагически погиб полковник Карамзин. Оба рассматриваемых нами эпизода произошли в интервале 6-ти часов. Можно было бы, при желании, поднять астрономические календари за май месяц 1854 года и проверить даты полнолуния, только вряд ли сможем мы этим объективно оценить действия поступки людей, не привыкших трезво оценивать свои действия… С очень большой долей вероятности, основной причиной такого необдуманного дела была авантюрная выходка, состоявших при Главной квартире армии, группы молодых, самоуверенных, неопытных в военном деле великосветских шалопаев, увлекших своей авантюрой старого, многоопытного ветерана – генерала Сельвана.

Итак, спустя час «по отражении»(?) турок, генерал-лейтенант Сельван атаковал Арабский форт. По официальным источникам причиной атаки послужило «скопление неприятельских масс против правого (ближайшего к Дунаю) фланга наших работ, давшее повод предположить, что Арабский форт занят слабыми силами.

Войска, вызванные по тревоге и назначенные к штурму, выстроились в одну линию, в колоннах к атаке, тылом к нашим траншеям. На правом фланге стал 3-й Алексапольский батальон подполковника фон-дер-Бринкена, левее, шагах в сорока, 3-й Полтавский батальон майора Пиленко, а на левом фланге 1-й батальон Замостского полка, полковника Гладышева под общим начальством полковника Костанды. Расстояние между нашими траншеями и укреплениями Араб-Табиа было около 300 шагов. Когда все было готово к штурму, генерал Сельван, находившийся вместе с генералом Веселитским на левом фланге Алексапольцев, обратясь к командиру их, и, указав на укрепление, сказал: «Вот вам Георгиевский крест! Возьмите Араб-Табиа. С Богом! Ведите ваш батальон».

Подполковник Бринкен двинулся со своим батальоном вперед, провожаемый генералом Сельваном, который, подойдя к укреплению и приказав ударить барабанный бой к атаке, возвратился к батальону Полтавского полка. Темнота ночи и тишина движения дали возможность Алексапольцам приблизиться совершенно скрытно к форту. Когда же раздался барабанный бой, турки зашевелились в укреплении и встретили наши войска картечным и ружейным огнем, но это не остановило батальона.

Не имея при себе ни фашин, ни лестниц они быстро спустились в ров укрепления, откуда, с неимоверными усилиями, в темноте, под губительным огнем, поддерживая друг друга, ощупью, стали взбираться на крутой вал. Первым взошел на вал сам батальонный командир, за ним устремились его солдаты. В продолжение четверти часа весь вал и амбразуры с орудиями уже были в наших руках. Алексапольцы, поддержанные двумя прочими батальонами, ворвались в укрепление, где завязался упорный рукопашный бой. В числе первых, ворвавшихся в укрепление, был флигель-адъютант полковник Николай Орлов.

В процессе рукопашной свалки был смертельно поражен подошедший ко рву генерал Сельван, и тогда же в тылу штурмующих войск неожиданно раздался сигнал отбоя атаки. Был ли подан этот сигнал самим Сельваном, или принявшим после него начальство Веселитским, который опасаясь ответственности за дело, предпринятое без ведома главнокомандующего, решился отозвать войска в траншеи – осталось неизвестно. Подполковник Бринкен в отчете опишет, что он четко слышал произнесенные громко, знакомым ему голосом генерала Веселитского, слова: «Назад! Назад! Отступление!».

Ободренные нашим неожиданным отступлением, турки яростно преследовали отступающие через ров войска и нанесли им огромные потери. Между тем, командир 2-й бригады 8-й дивизии, генерал-майор Попов не получал от генерала Сельвана никакого приказания. Услышав шум перестрелки в районе турецкого форта, Попов послал подпоручика Ляшенко за приказаниями к начальнику дивизии, приказав тогда же бригаде стать в ружье и готовиться к выступлению. Посланный офицер, возвратившись через час, сообщил, что начальник дивизии штурмует форт Араб-Табиа.

Попов немедленно двинулся вперед, но по темноте ночи не решился вести шестирядные колонны по пересеченной местности, и направился окольным путем через линию траншей. Все это замедлило движение, так что батальоны его подошли в тот момент, когда штурмовые колонны возвращались в свои траншеи. При выходе на исходный для атаки рубеж, генерал-майор Попов был ранен, и атаку 1-го батальона Алексапольского полка майора Науменко повел на приступ генерал-майор Свиты Павел Александрович Урусов. Атака батальона велась весьма решительно, но не мола уже восстановить дело. Батальон отступил с большими потерями.

Урон наших войск, по числу сражавшихся, был весьма значителен: тяжело ранен полковник граф Орлов; из числа четырех батальонных командиров, трое, именно: полковник Гладышев, майоры Пиленко и Науменко, на следующий день умерли от ран; подполковник Бринкен контужен осколком гранаты; из числа офицеров убито и ранено 22; нижних чинов убито 315 и ранено 596. Со стороны турок, если верить их показанию, убито 68 и ранено 120 человек.

На следующий день, в десять часов утра, на Арабском форте был выставлен белый флаг и заключено перемирие на два часа для уборки убитых. Тела наших солдат были перенесены с гласиса и из рва Араб-Табиа в занимаемый нами близлежащий овраг и там погребены, а тело генерала Сельвана, с трудом отысканное, похоронено, с положенными воинскими почестями, в Калараше, на церковном кладбище.

Хотелось бы рассматривать вышеописанный боевой эпизод как следствие отчаяния войск на поразительную инертность, бездеятельность и бездарность высшего армейского руководства. Но это будет слишком поверхностная оценка происшествия. Случай этот исключительно рельефно характеризует князя Паскевича и князя Горчакова как командующих армией, показывает обстановку и порядки, царящие среди офицеров штаба армии и главной квартиры… и вызывает невольное удивление столь спокойной реакцией Императора на это, я бы сказал, чрезвычайное происшествие.

Как уже говорилось, после неудачного боя под Каракулом, в ходе которого погиб полковник Карамзин, и были потеряны четыре орудия; указом Императора было проведено тщательное расследование и сделаны известные организационные выводы. Гибель солдат, офицеров, да и генералов вполне предусматривалась в ходе военных действий, а уже потеря знамен и орудий, в соответствии с военным законодательством требовали тщательного расследования и наказания виновных.

Что касается наказания виновных, то у проводящего расследование генерал-лейтенанта Гротенгельма особенных вопросов не возникло, хотя он проводил по «Высочайшему приказу» расследование обоих происшествий. Основным виновником разгрома отряда противником при Караколе, как уже говорилось, был обозначен начальник отряда, полковник Карамзин, поскольку, он же был и наиболее заметной, в некотором роде, наиболее значимой жертвой этого трагического рейда.

Что же касается последствий ночного штурма форта Араб-Табия, то уже утром следующего за происшествием дня к расследованию причин столь гибельного происшествия приступил все тот-же генерал-лейтенант Гротенгельм. Но, как это не покажется странным, Император Николай Павлович, получив донесение об этом деле, писал князю Варшавскому: «Вчера вечером Я узнал по телеграфу из Вены о бывшей вылазке 17-го числа, об отбитии ее и о бесплодной храбрости при преследовании, имевшей последствием отбитие от форта, но депеша кончается тем, что будто в ночь 20-го мая форт был, однако, нами взят.

Сегодня же утром прибыл твой фельдъегерь с твоим письмом, Любезный Отец-Командир, от 19-го, которое подтверждает первую часть известия, но не упоминает о второй. – Душевно скорблю о напрасной трате драгоценного войска и потере стольких храбрых, во главе которых ставлю почтенного Сельвана, дорого заплатившего за свою излишнюю отвагу, но мир праху его: он умер геройской смертью! Тем более жалеть должно столь тщетной траты людей, что осада шла до того успешно и с неимоверно-малою потерею. Но буди воля Божия! Надеюсь, что возьмем свои меры, чтоб впредь таковой необдуманной отваги и бесплодной траты людей не было»…

Самое интересное во всей этой истории это то, что в процессе штурма форт фактически был уже захвачен, и если бы не смерть Сельвана и, мягко скажем, «перестраховка»(?) генерала Веселитского, отозвавшего атакующие батальоны, то уже утром следующего дня над фортом Араб-Табия развивался бы российский флаг. Стоило бы генералу Сельвану к началу атаки вывести на исходный рубеж и вторую бригаду своей дивизии, и успех штурма был бы гарантирован. Деятельность же командира 1-й бригады генерал-майора Сергея Гавриловича Веселитского и раньше настораживала.

Так, в ночь с 5 на 6 мая полки его бригады обеспечивали работы по закладке траншей. Кто-то из наших солдат по неосторожности выстрелил из ружья, и вся наша передовая цепь, приняв этот выстрел за вылазку турок, открыла огонь в сторону неприятеля. Генерал Веселитский, командовавший батальонами прикрытия, усиленными четырьмя орудиями, «счел нужным» отвести свои войска. Таким образом, рабочие роты и саперы остались без прикрытия и вместе с ними – в траншеях у Дуная генерал Шильдер, а в траншеях на высоте подполковник Тотлебен.

Отход бригады Веселитского был произведен в спешке и беспорядке: войска столпились в овраге, беспорядочно стреляли, и потеряли при отходе несколько ранцев и касок… Свидетелем этого безобразного явления был начальник штаба генерал-адъютант Коцебу, который должной оценки этому факту не дал… Нам же предстоит еще столкнуться с «боевой» деятельностью генерала Веселитского под Севастополем в 1855 и в Варшаве в 1861 году…

Для начала, не мешало бы разобраться с инициаторами этого импровизированного штурма. Мы уже вели речь о том, что «инициативная» группа состояла из сына фельдмаршала Паскевича, флигель-адъютанта, полковника князя Федора Ивановича, 1823 года рождения, сына князя генерал-адъютанта Алексея Орлова, полковника, флигель-адъютанта князя Николая Алексеевича, 1827 года рождения; флигель-адъютанта, майора князя Лобанова-Ростовского, флигель-адъютанта подполковника князя Урусова, флигель-адъютантов штабс-ротмистров Протасова и Воейкова. Старшему из этой кампании великосветских шалопаев, Паськевичу, было 30 лет, все остальные были значительно моложе. Учитывая тот факт, что в ходе описываемого события пролилась кровь, и не малая, не хотелось бы ерничать и передергивать факты, но то, что «молодые люди» подогрели свои воинственные чувства изрядным количеством «жженки», было очевидно.

Уровень их воинского опыта легко можно представить по главному инициатору «штурма» – князю Николаю Орлову. С 15 лет Николай Орлов с Высочайшего разрешения прослушал курс законоведения вместе со своим ровесником, Великим князем Константином Николаевичем, а с февраля 1843 года он был определен в пажи Высочайшего двора. В августе 1845 года Николай Орлов успешно выдержал экзамен при Пажеском корпусе и произведен в корнеты лейб-гвардии конного полка, и в июне 1846 года определен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству.

В том же году, произведенный в поручики, князь сопровождал Великого князя Константина Николаевича в заграничном путешествии. В 1848 году, во время пребывания в Петербурге эрцгерцога виртембергского Вильгельма, князь Орлов, в чине штабс-ротмистра, состоял при его особе, затем вновь сопровождал князя Константина Николаевича в Ольмюц и Прагу. В 1849 году он был отправлен с депешами в главную квартиру действующей в Венгрии армии и принял участие в военных действиях. За отличие, оказанное в сражении при Дебричине 21 июля 1849 года князь Орлов был произведен в ротмистры и награжден орденом Святого Владимира 4-й степени.

В 1850-1852 гг. князь Николай Орлов сопровождал Императора в его путешествиях по России и за границей. С декабря 1851 года Николай Орлов числился «прикомандированным» к департаменту Генерального штаба, с «причислением» к канцелярии военного министерства. 30 августа 1853 года князь Николай Орлов производится в полковники и в марте 1854 года направляется в «распоряжение» фельдмаршала Паскевича. Возьмите на заметку тот факт, что по своей основной должности Николай Орлов был подчиненным генерал-майора барона Вревского. С подвигом этого «канцеляриста» нам предстоит познакомиться в процессе Чернореченского сражения.

Как себя проявил начальник походной канцелярии фельдмаршала, мы уже знаем. То, что фельдмаршал Паскевич, в своих донесениях о ночном происшествии Императору вынужден был, что называется, «наводить тень на плетень», тоже понятно – в истории со штурмом форта участвовал и его «сынишка», а реакция императора на объективное сообщение могла быть несколько иная… Но, похоже, император, будучи хорошим семьянином и чутким отцом, пощадил отцовские чувства своего ближайшего помощника, князя Алексея Орлова.

В послужном списке князя Николая Орлова появилась запись: «При штурме форта Араб-Табиа, взятием которого он руководил(???), при осаде Силистрии, в ночь с 16 на 17 мая 1854 года, получил девять тяжелых ран и лишился глаза. За это дело награжден орденом Святого Георгия 4 степени и получил золотое оружие с надписью «за храбрость». Тяжелые раны заставили его взять отпуск и ближайшие полтора года он провел в Италии, и по возвращении оттуда был произведен Указом от 26 августа 1856 года в генерал-майоры с назначением в Свиту Императора.

Видимо, «подвиг» Николая Орлова, все последующие месяцы не давал спокойно жить его непосредственному начальнику, заведующему Военной канцелярией, генерал-адъютанту барону Вревскому. Как он реализует свои полководческие амбиции мы сможем наблюдать в ходе Чернореченского сражения, в августе 1855 года…

Нерешительность и сомнения князя Паскевича в успехе осады Силистрии прослеживались во всех его посланиях Государю Императору и подкреплялись «страшилками» о якобы неминуемом вступлении в войну Австрии: «… Турки беспрестанно подкрепляют гарнизон крепости. У них уже до 25 тысяч в самой Силистрии и по деревням в тылу. Ожидая их, я приказал укрепить лагерь, сделать новые удобные мосты; но Омер-паша доселе в поле не показывается и вероятно, через 15 дней, т.е. в то время, когда Австрия, собрав уже, как известно, большой лагерь около Германштадта, также откроет кампанию… В семь переходов Австрийцы могут быть в Плоешти, а нам от Силистрии до Фокшан 15 дней… Здоровье мое ото дня расстраивается, но я постараюсь остаться здесь елико возможно долее, думаю, что могу быть полезен»…

28 мая под личным начальством фельдмаршала, было предпринято общее наступление главных сил осадного корпуса к Силистрии, с целью «обозрения отдельных неприятельских укреплений и расположения турецких войск, и, вместе с тем, с намерением показать неприятелю значительность наших сил, а главное – показать войскам нашим, каким образом маневрировать и устраиваться в виду неприятеля»…

В ходе этого, малопочтенного мероприятия, имела место грубая имитация контузии, якобы полученной князем Варшавским…. Состояние здоровья фельдмаршала не возбуждало никаких опасений, но на следующий же день он слег в постель, от «контузии и старинной молдавской лихорадки», и вскоре отправился в Яссы, передав начальство над войсками и продолжение осады Силистрии князю Горчакову.

Князь Михаил Горчаков, снова приняв командование над армией, всеми своими действиями и приказами продемонстрировал полную свою неуверенность в успехе действий под Силистрией. В довершение к этому 1 июня был смертельно ранен генерал Шильдер.

Из-за отсутствия сплошной блокады крепости турки имели возможность постоянно наращивать свои силы и средства. Немалую роль в организации этих поставок сыграл наш старинный знакомый, Садык-паша, он же – Михаил Станиславович Чайковский, возглавлявший группировку конницы, сформированной из казацкого населения Турции, «разбавленного» раскольниками и польскими эмигрантами. Именно его головорезы постоянно проводили в Силистрию транспорта с оружием, продовольствием и пополнением. На подступах к крепости с конницей Чайковского сражались наши подвижные заслоны, возглавляемые генералом Хрулевым.

7 июня были произведены взрывы мин в галереях, подведенных под турецкую крепость. Действие взрывов было вполне успешным. От первого из них, исходящий угол и часть куртины форта были опрокинуты и внутренность части форта открыта; от второго весь бруствер обвалился в ров; от третьего – разрушенный контр-эскарп еще более засыпал ров, вообще же образовался удобный для приступа обвал в 20 саженей шириной. Первый взрыв был сигналом для усиленного действия нашей артиллерии.

Наконец-то, 8 июня князь Горчаков вынужден был «признать возможным взять штурмом укрепления Араб-Табиа и Песчаное». Атаку было предположено вести в ночь с 8 на 9 июня. Для действий на правом фланге, против Песчаного форта, был назначен пехотный Черниговский полк под командованием генерал-майора Заливкина, а за ним в резерве Брянский егерский полк. На левом фланге для штурма Араб-Табиа, с фронта и тыла, генерал-майор Веселитский с Замостским и полковник Голев с Камчатским егерскими полками, а за ними в резерве Люблинский и Охотский егерские полки. Общий резерв состоял из полков: Прагского и Полтавского пехотных и егерского Орловского. Всеми войсками, назначенными к штурму, было поручено командовать генерал-лейтенанту Бельгарду.

Для отвлечения неприятеля в период общего штурма, выделялись отряды генерал-лейтенанта Хрулева и генерал-майора князя Бебутова, которые должны были двинуться на рассвете, одновременно с наступлением прочих частей, первый – по лощине между Араб-Табиа и Абдул-Меджидом, а второй – прямо на Абдул-Меджид. Все приготовления к штурму были закончены и войска уже двинулись на указанные им места, как вдруг, около полуночи, прибыл адъютант князя Варшавского, гвардии ротмистр Протасов, с предписанием фельдмаршала – немедленно снять осаду и перейти со всеми силами на левую сторону Дуная. Никогда еще вестник самого бедственного события не был встречен так неприветливо, как встретили наши офицеры и солдаты Протасова.

Вместе с предписанием о снятии осады, князь Горчаков получил от фельдмаршала письмо, от 6 июня, которое начиналось следующими словами: «Любезнейший и почтенный князь Михаил Дмитриевич. Наши желания исполняются. Дай Бог, чтобы в это время не застала вас атака от Турок, Французов и прочих»… В предписании князя Варшавского, от того же числа, сказано: «Государь Император, в Собственноручном письме, от 1-го июня,… Высочайше разрешить соизволил: снять осаду Силистрии, ежели до получения письма Силистрия не будет взята или совершенно нельзя будет определить, когда она взята будет»…

Из этого письма следует, что Император разрешал снять осаду, но только в том случае, если бы осадный корпус не мог взять Силистрии, не подвергаясь опасности быть атакованным превосходящими силами противника прежде окончания осады.

Трудно оценить вред причиненный России и Русскому имени последовательными и вполне осознанными действиями этих двух горе-военачальников старший из которых возомнил себя еще и гениальным стратегом и политиком…

Для большинства невольных участников этой драматической пьесы под названием «Военная кампания русской армии на Дунае в 1854 году» было очевидно, что если бы не был бездарно потерян целый месяц и Силистрия была взята нами в мае, то, с одной стороны, Австрия была бы осторожнее в своих наглых домогательствах, а с другой – Англо-Французы, будучи заняты непосредственно защитой Турции, увязнув на Дунае, не решились бы предпринять Крымскую экспедицию.

Император Николай Павлович, получив донесение о снятии осады Силистрии, писал князю Горчакову: «Вчера вечером получил Я наконец твои донесения от 9-го июня, пробыв таким образом почти две недели в совершенной безызвестности о том, что у вас происходило. Сколько мне грустно и больно, любезный Горчаков, что Мне надо было согласиться на настоятельные доводы Кн. Ивана Федоровича, об опасности угрожающей армии от вероломства спасенной нами Австрии, и, сняв осаду Силистрии, возвратиться за Дунай, истощив тщетно столько трудов и потеряв бесплодно столько храбрых – все это Мне тебе описывать незачем; суди об этом по себе!!!.... Пойдут ли за тобой Союзники с Турками – сомневаюсь; скорее думаю, что все их усилия обратятся на десанты в Крым, или Анапу, и это не меньшее из всех тяжких последствий нашего теперешнего положения».

Share252021-06-12 12:15:26

Выступление русских войск из Дунайских княжеств

При отступлении нашей армии на левую сторону Дуная, мы имели в Княжествах 7 дивизий пехоты, 4,5 дивизии кавалерии, 3 стрелковых батальона, 3 саперных батальона и 8 казачьих полков. Всего же с местными волонтерами, до 120 тысяч человек с 392 орудиями, не считая отряда генерала Ушакова, в составе: 7-й пехотной дивизии, резервной бригады 15-й пехотной дивизии и 2-й бригады 3-й легкой кавалерийской дивизии, остававшихся в Бабадагской области.

Турецкая армия Омер-паши состояла из 100 тысяч человек, из которых 45 тысяч были собраны в укрепленном лагере под Шумлою и до 6 тысяч в Варне; прочие же находились по гарнизонам дунайских крепостей: Силистрии, Рущука, Видина и Калафата.

Главные силы Англо-Французов в числе 50 тысяч не могли открыть боевых действий ранее начала июля. Следовательно, мы имели существенный перевес в силах, и нам нечего было опасаться каких-либо решительных действий со стороны Турок. Что же касается Австрии, то она оставалась в нейтральном положении, и к тому же на нашей юго-западной границе собиралась грозная военная сила в составе: 1-го и 2-го пехотных корпусов, кирасирский корпус был направлен в район Хотина; гренадерский и гвардейский корпуса шли к Варшаве. Очевидно, что, находясь в таком положении, мы могли бы не только наказать Турок за всякую попытку их вторгнуться в Княжества, но и померяться силами с Англо-Французами, усиленными турецким корпусом Омер-паши. (Гл. 14. Сочинения М. Богдановича «Восточная война»).

Поскольку из дипломатической переписки нетрудно было вывести заключение, что со стороны Австрии в июле 1854 года нельзя было ожидать явного разрыва, и тем более внезапного открытия военных действий – значит, не было никакой основательной причины торопиться с очищением Княжеств, дальнейшее занятие коих заставило бы Англо-Французов вести войну на Дунае, где у нас были сосредоточены значительные воинские силы.

Даже и теперь, с отводом наших войск за Дунай, далеко не все было потеряно: решись мы атаковать турок, стоявших впереди Журжи, имея большие шансы на их разгром, то австрийское правительство продолжало бы действовать медленным путем дипломатии и не осмелилось бы направить свои войска в Княжества до тех пор, пока там находилась наша армия.

К сожалению, князь Горчаков, основываясь на чрезмерно завышенных данных о противнике и опасаясь наступления с одной стороны 150 тысяч австрийцев, а с другой – 100 тысяч турок, сомневался в возможности отступления за Прут без значительных потерь.

Торопясь очистить территорию Княжеств, князь Горчаков отдал приказ войскам 3-го, 4-го и 5-го корпусов на отход. Движение наших главных сил было направлено через Синешти и Кошарени на реке Яломице, к Бузео, куда главная квартира прибыла 27 июля.

Отряд генерал-лейтенанта Липранди, выступил 20-го июля из Плоешти, прибыл 25-го в Бузео, а оттуда двинулся на Фокшаны к Бырлату. На момент отхода отряд состоял:

Азовский пехотный полк, 4 батальона; Украинский егерский полк 4 батальона;

Гусарские полки принца Фридриха-Карла Прусского и князя Варшавского 16 эскадронов;12-й артиллерийской бригады; батарейная батарея №4 и легкая батарея № 6; конно-легкой №10 батареи 4 орудия,- всего 28 орудий; 3-я рота 4-го саперного батальона; Донского казачьего №38 полка шесть сотен. Итого: 11659 человек.

Главные силы отряда генерал-адъютанта Лидерса, в составе 15-й пехотной дивизии с ее артиллерией, 5-го стрелкового батальона, трех рот 5-го саперного батальона и валахской батареи, вместе с госпиталями, выступили из Обилешти-Ноу к Браилову 20 июля. Аръергард, под командованием генерал-лейтенанта Гротенгельма, в составе 14-ти эскадронов 1-й бригады легкой кавалерийской дивизии, с конно-легкой батареей и тремя сотнями казаков № 22 полка, следовал за войсками Лидерса, в расстоянии одного перехода. Отряд генерал-майора Немчинова, стоявший в Калараше, присоединился у Слободзеи к войскам генерала Лидерса, которые 30-го июля благополучно прибыли в Браилов.

В завершении этой печальной по сути и пустоватой по содержанию главы, остается добавить, что в авангарде турецких войск, следовавших за обоими отрядами шла конница Михаила Чайковского – он же Садык-паша и генерал-лейтенант турецкой армии.

В это время войска Англо-Французских союзников сосредотачивались в Варне. 6 июля состоялся совет союзных главнокомандующих, на котором присутствовали адмиралы Дундас, Гамелен, Брюа и Лайонс. На совещание были приглашены великий визирь Кипризли-Мехмет-паша, Риза-паша и Садык-паша (Чайковский). Судя по всему, долго задерживаться в Варне союзники не собирались, тем более, что инструкции, полученные из Парижа и Лондона нацеливали их на десант в Крым. Но такое предприятие, по их глубокому убеждению, требовало серьезных приготовлений и огромных средств.

Для обозрения крымского побережья в районе Севастополя отправляется авторитетная комиссия из английских и французских офицеров. Одновременно с этим, маршал Сент-Арно, надеясь ослабить влияние повальных болезней, свирепствовавших в союзной армии, еще с Галлиполи, предпринял экспедицию в Добруджу (Бабадагская область – Б.Н.), где по собранным союзниками сведениям, было не более 10-12 тысяч русских, рассеянных между Мачином и Кюстенджи.

Если судить по инструкциям, данным генералам Эспинассу и Юзефу, маршал планировал сильную демонстрацию, посредством которой надеялся заставить князя Горчакова окончательно очистить Дунайские княжества, после чего союзные войска должны были стянуться к Варне и отправиться в Крым. Судя по дальнейшим событиям, князь Михаил Горчаков оправдал надежды союзников и всячески способствовал их быстрейшему десанту в Крым.

Share262021-06-12 12:16:39

Руководство войсками в Балаклавском сражении

За успешное руководство боевыми действиями Мало-Валахского отряда генерал-лейтенант Липранди был награжден орденом Белого Орла 1-й степени с мечами. При выводе войск из Княжеств, Мало-Валахский отряд прикрывал левый фланг нашей армии, сдерживая турок и контролируя обстановку на границе с Австрией. В середине августа 1854 года, после расформирования Мало-Валахского отряда, Павел Петрович опять вступил в командование 12-й пехотной дивизией.

20 августа 12-я пехотная дивизия перешла реку Прут у Местечка Леово и расположилась по квартирам в Бессарабии. На этот раз отдых был непродолжительный. Уже 10-го сентября, 12-я пехотная дивизия, с приданной ей артиллерийской бригадой, начала форсированный марш в Крым. Сознавая всю важность организации быстрого перехода, Павел Петрович воспользовался значительным числом подвод, безвозмездно предложенных местными колонистами, и сократил срок марша на два дня, против стандартной нормы перехода.

При отправлении дивизии в Крым, учитывая сложность и непредсказуемость развития там обстановки, князь Горчаков, напутствуя Павла Петровича, не исключал боевого столкновения с войсками союзников в районе Перекопа, поэтому, генерал Павел Липранди получил полномочия, в ходе форсированного марша, присоединять к своей дивизии все части, следующие в Крым, с перспективой командования этим объединенным отрядом, и выбить противника из Перекопа, если он там окажется. Начальником штаба этого оперативно созданного отряда был назначен бывший начальник штаба Мало-Валахского отряда полковник флигель-адъютант князь В.И. Васильчиков. Достигнув Перекопа, и не обнаружив в районе противника, Павел Петрович, продолжая марш дивизии, послал вперед князя Васильчикова к командующему нашими войсками в Крыму, князю Меншикову, за дальнейшими указаниями.

Князь Васильчиков застал князя Меншикова в палатке, на Бельбеке. Меншиков, при всем своем природном уме, блестящем образовании, отличных организаторский способностях, был человеком весьма своеобразным. Видимо, хорошо помня о происхождении своего выдающегося деда – ближайшего соратника Великого Петра, и комплексуя при этом, он окружал себя сотрудниками исключительно родовитыми, а к остальным относился с нескрываемым пренебрежением. Так, при вручении ему князем Васильчиковым донесения Павла Петровича, князь Меншиков, признавая ровню в Васильчикове, и заранее, пытаясь унизить Павла Петровича, с явным вызовом спросил: «Что такое Липранди?»

Получая от полковника Васильчикова краткие данные по служебной характеристике Павла Петровича, не дав ему закончить, сказал: «Да, интриган-фанариот, я его помню по тому времени, когда он командовал Семеновским полком, а затем добавил: «Пусть двигается к Бельбеку». При свидании с Липранди, князь Васильчиков, искренне его уважая, счел нужным сообщить содержание своего разговора с Меншиковым, и понятно состояние Павла Петровича, в каком он отправился 7-го октября на свидание с командующим.

Но за этот промежуток времени князь Меншиков успел получить письмо от Императора, в котором тот весьма лестно отзывался о боевых достоинствах Липранди. Встретив Павла Петровича весьма любезно, Меншиков начал с того, что показал ему письмо государя, в котором, между прочим, значилось: «Генералу Липранди можно поручить отдельный отряд и на него можно смело положиться как на опытного генерала. Я уверен, что он оправдает мое к нему доверие». Тут же князь приказал Павлу Петровичу 8-е и 9-е октября употребить на личную рекогносцировку всего неприятельского расположения, а 9-го вечером доложить ему ее результаты.

Сопровождаемый только дивизионным квартирмейстером Генерального Штаба капитаном Феоктистовым и двумя казаками, Павел Петрович, начиная от Байдарской долины и до городского Севастопольского кладбища, осмотрел все расположение войск союзников, приближаясь к неприятельским сторожевым постам и часто спешившись настолько близко, насколько позволяла местность.

9-го октября, вечером, Липранди доложил князю Меншикову, что, по его мнению, самым уязвимым местом в обороне союзников является основная база англичан - Балаклава. По его убеждению, сравнительно слабо был занят и укреплен весь правый фланг непомерно растянутого расположения союзников. В этой связи, целесообразно, дождавшись прибытия 10-й и 11-й дивизий и 30 эскадронов драгун, предпринять наступление в направлении Балаклавы, и далее действовать с северо-востока на северо-запад, правым флангом от Телеграфной горы, а левым от деревни Кадыкиой, имея в середине фронта действий Воронцовскую дорогу.

При выборе такого направления атаки, можно будет с успехом использовать и многочисленную конницу. Успешные наши действия в направлении Сапун-горы, с южного ее склона, поставили бы союзников в довольно сложное положение. Князь Меншиков вполне согласился с этими соображениями и сказал: «будем ожидать». Но уже вечером 10 октября Павел Петрович был опять вызван к князю Меншикову и получил приказ на перевод 12-й дивизии этой же ночью в Севастополь, для последующего усиления ее другими частями для последующего использования сформированного отряда в сильной вылазке против неприятеля.

Павел Петрович, насколько мог, возражал против такого предприятия и, наконец, настоял на своем прежнем плане. «Ну, так действуйте на Балаклаву» - сказал Меншиков. Тут, как ни доказывал Павел Петрович, что с недостаточными силами рассчитывать на серьезный успех, мы не сможем, более того, – своими действиями в избранном направлении, мы только откроем глаза противнику на уязвимымые места в его позиции. Князь Меншиков оставался непреклонен в своем решении и приказал форсированными темпами готовить операцию против Балаклавы.

Силы нашей армии в первой половине октября 1854 года простирались до 65 тысяч человек и в ходе ближайшего времени, с прибытием 10-й и 11-й дивизий, могли возрасти, как минимум, до 85-ти тысяч. Таким образом, прибытие ожидаемых под Севастополем подкреплений, могло дать нам перевес или, по крайней мере, восстановить равновесие в силах, что позволило бы нам создавать известные проблемы союзникам. Явно торопя события, боясь упустить столь очевидную выгоду, просматривающуюся в нашем наступлении на Балаклаву, князь Меншиков принимает решение на вылазку, не дожидаясь прибытия остальных дивизий 4-го пехотного корпуса.

12 октября начальник отряда генерал-лейтенант Липранди со своим штабом и всеми командирами отдельных приданных ему частей произвел рекогносцировку неприятельской позиции, используя наблюдательный пункт на высоте, расположенной перед селением Чоргунь, откуда хорошо просматривались неприятельские позиции, избранные для атаки. Во время рекогносцировки, во избежание недоразумений в предстоящем сражении, начальником отряда были указаны первоначальные места для отдельных штурмовых колонн и уточнены ориентиры для атаки.

Как выяснил при рекогносцировке Павел Липранди, подходы к Балаклаве прикрывались двойным рядом укреплений. Внутренний, ближайший к городу, состоял из нескольких батарей, соединенных между собой, сплошной траншеей, упирающейся правым флангом в неприступную гору Спилию, простираясь до дороги, ведущей из Балаклавы через Трактирный мост к Симферополю. Второй, внешний ряд укреплений, на холмах, отделяющих Балаклавскую долину от долины Черной речки, состоял из шести редутов, из которых, правофланговый, № 1-й находился на высоте, в расстоянии около двух верст к северо-западу от селения Комары.

Остальные редуты были устроены левее первого, вдоль высот, частью, вблизи от Воронцовской дороги, частью – впереди деревни Кадыкиой. Как выявилось в ходе предыдущих рекогносцировок и подтвердилось уже в ходе боя, редут № 1 был вооружен тремя крепостными орудиями, редут №2 – двумя; № 3 и 4 – тремя и № 5 – пятью. Эти укрепления были весьма тесны и не составляли системы взаимной обороны.

Местность перед укреплениями была покрыта густым кустарником, весьма способствующим штуцерной обороне. Левее неприятельской позиции, по направлению к Трактирному мосту, тянется довольно ровная долина, ограниченная кадикиойскими возвышенностями и восточным склоном Федюхиных гор. Аванпосты союзников были выявлены в селении Камары и против Трактирного моста.

Город Балаклава и обе линии укреплений были заняты 3350 англичан и 1000 турок, из которых 1100 человек составляли экипажи судов и находились непосредственно в Балаклаве, и на ближайших батареях; 93-й шотландский пехотный полк, в числе 650 человек и 100 инвалидов – впереди селения Кадыкиой, влево от Симферопольской дороги; драгунская бригада Скарлета, в составе 5-ти полков двухэскадронного состава, – всего 800 человек; и легкая бригада Кардигана – 5 полков двухэскадронного состава, всего 700 человек, левее Кадикиой. Вся кавалерия состояла под командой графа Лукана. Передовые редуты были заняты турецкими войсками.

Большинство историков XIX столетия, употребляя термин «инвалид», были уверены в том, что у читателя военно-исторической литературы и периодической военной прессы это слово однозначно ассоциируется с привычным для наших современников словом – ветеран. А то, ведь, читая о том, что во главе элитных войск занимала позицию рота «инвалидов», могут возникнуть разные вопросы…

В сторону английских позиций нами заранее были выдвинуты три батальона Владимирского полка с 4-мя орудиями и 2-мя казачьими сотнями под командованием подполковника Раковича – временно командовавшего Владимирским полком. Спустившись ночью от хутора Мекензия к Черной речке, Ракович занял на рассвете 2-го октября деревню Чоргун и на следующий день установил сообщение со Сводным уланским полком подполковника Еропкина, высланным для наблюдения за неприятелем в Байдарскую долину.

Вслед за тем, к Чоргуну была направлена 1-я бригада 12-й пехотной дивизии с 1-м Уральским казачьим полком под командованием генерал-майора Семякина. Это с их позиций генерал-лейтенант Липранди 6-го и 7-го октября производил рекогносцировку противника в направлении Балаклавы. 11октября, в спешном порядке, в районе Чоргуна шло сосредоточение войск, выделявшихся под командование Павла Липранди.

В дальнейшем, эта группа войск именовалась как «Чоргунский отряд» генерала Липранди. В состав Чоргунского отряда входили: 17 батальонов пехоты, 20 эскадронов, 10 сотен, 48 пеших и 16 конных орудий. Общая численность сабель и штыков в отряде достигала 16 тысяч человек. В состав отряда входили: пехотные полки Азовский и Днепровский; егерские полки Украинский и Одесский; 4-й стрелковый батальон. Это и составило 17 батальонов, численностью до 13-ти тысяч человек.

Кавалерия была представлена: гусарским, Его Высочества, герцога Николая Максимилиановича, Киевским полком и гросс-герцога Саксен-Веймарского - Ингерманландским в числе 14-ти эскадронов; Сводным уланским полком, 6 эскадронов; казачьих полков: Уральского № 1, 6 сотен, и Донского № 53, 4-х сотен, всего 20 эскадронов и 10 сотен, в числе 2500 человек. Артиллерия: 12-й артиллерийской бригады четыре батареи, 48 орудий; батареи: конно-легкой № 12-я и Донская № 3-я, по 8 орудий, всего 64 орудия.

Я умышленно перечислил все части, составившие Чоргунский отряд, чтобы ни у кого не возникало и тени сомнения, в том, что основу отряда составили полки 12-й пехотной дивизии. А даже те части, что были приданы на усиление дивизии, в большинстве своем, прежде входили в Мало-Валахский отряд, опять таки, действовавший под командованием генерал-лейтенанта Липранди.

Нападение на англичан предполагалось произвести 13-го октября в трех колоннах: левая, под командованием генерал-майора Грибе, из трех с четвертью батальонов, 6 эскадронов, одной сотни и 10 орудий, должна была направиться по ущелью, ведущему в Байдарскую долину, а потом свернуть на Камары и занять эту деревню. В состав колонны входили: 3 батальона Днепровского полка, одна рота 4-го стрелкового батальона, 4-я батарейная и 6-я легкая батареи 12-й артиллерийской бригады, сотня 53-го Донского полка и Сводный уланский полк полковника Еропкина.

Средняя колонна генерал-майора Семякина состояла из двух эшелонов: левого, под непосредственным командованием Семякина, из пяти с четвертью батальонов с 10-ю орудиями, и правого, под командованием генерал-майора Левуцкого, из 3-х батальонов с 8-ю орудиями. Эта колонна была направлена непосредственно в сторону Кидикиойя. Состав колонны генерал-майора Семякина: левый эшелон состоял из Азовского полка, батальона Днепровского полка, одной роты 4-го стрелкового батальона, 12-й артиллерийской бригады № 4 батарейной из 4-х орудий, и № 6 легкой из 6 орудий; правый эшелон: 3 батальона Украинского полка, 12-й артиллерийской бригады № 4 батарейной батареи 4 орудия и № 7 легкой батареи 4 орудия.

Правая колонна под командованием полковника Скюдери, из четырех с четвертью батальонов Одесского полка и трех сотен с 8 орудиями должна была двинуться по направлению к редуту № 3. В состав колонны входили: Одесский полк, 4-го стрелкового батальона одна рота, Донского полка 3 сотни, 12-й артиллерийской бригады легкой № 7 батареи 8 орудий, . 14 эскадронов и 6 сотен, с двумя конными батареями, под командованием генерал-лейтенанта Рыжова, получили приказание – по переходе через Черную речку, выстроиться в колоннах к атаке и действовать по указанию начальника отряда - генерала Липранди. В состав конной группы Рыжова входили: гусарские полки: Киевский, 8 эскадронов; и Ингерманландский, 6 эскадронов; шесть сотен 1-го Уральского полка и две конные батареи. В резерве начальник отряда оставлял всего один батальон и роту стрелкового батальона с одной батареей.

Я специально перечислил силы и средства, задействованные Павлом Липранди для наступления на Балаклаву, чтобы читатель смог реально оценить всю авантюрность плана наступления, на котором настоял князь Меншиков. Для того, чтобы сформировать штурмовые колонны, Павлу Петровичу пришлось отрывать от полков отдельные батальоны, выделять колоннам отдельные роты стрелков, практически, поорудийно распределять артиллерию. Начальниками отдельных колонн пришлось назначить не только командиров бригад, но и командиров полков. И только, когда слабость сформированных штурмовых колонн слишком стала очевидной и для князя Меншикова, то он распорядился выделить в обеспечение операции бригаду 16-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Жабокритского.

В состав отряда Жабокритского вошли: Владимирского пехотного полка 3 батальона, Суздальский пехотный полк в 4-х батальонном составе; 6-го стрелкового батальона 2 роты; Черноморских пластунов одна рота; гусарского Ингерманландского полка 2 эскадрона; Донского № 60 полка 2 сотни; 16-й артиллерийской бригады батарейной № 1 батареи 10 орудий и легкой № 2 батареи 4 орудия. Задачей отряда Жабокритского являлось содействие Чоргунскому отряду и его прикрытие со стороны обсервационного корпуса Боске. Отряд был направлен правее Воронцовской дороги, на Федюхины высоты, фронтом в Сапун-горе.

С учетом выделенных сил и средств рассчитывать на решительный успех не приходилось, но боевая задача была поставлена, и генерал-лейтнант Липранди приступил к ее выполнению.

13-го октября, еще до рассвета, на основании согласованной накануне диспозиции, войска Чоргунского отряда начали выдвижение по назначенным маршрутам.

Если верить Кинглейку, то генералы Коллинг-Кемпбель и Лукан, выехавшие в это раннее время по направлению от Кадикиой к холму Канробера, заметили наступление наших колонн и выдвинули к редуту № 4 всю свою кавалерию, ограничиваясь демонстрацией. Только конная батарея стала правее редута № 3.

Павел Петрович объехал вверенные ему войска, очередной раз убедившись, что командиры колонн четко представляют поставленную перед ними задачу, и отдал приказание на начало выдвижения по назначенным маршрутам. В шесть часов утра, генерал Левуцкий, подведя свою колонну к Кадикиойским высотам, открыл канонаду по редутам № 2 и 3 и атаковал их батальонами Украинского полка.

Тогда же генерал Грибе, во главе колонны из трех батальонов Днепровского пехотного полка, роты стрелкового батальона, с дивизионом батареи № 4, шестью орудиями легкой батареи № 6, сводного Уланского полка и сотней казаков в авангарде, вытеснил неприятельские аванпосты из селения Комары. Далее, Грибе направил по дороге, ведущей из Байдарской долины в Балаклаву полсотни казаков, для занятия монастыря Ионы Постного, что и было немедленно исполнено.

Остальные войска штурмовой колонны, продолжая наступление, заняли ротой штуцерных селение Комары, откуда неприятель поспешно отвел свои аванпосты. На гребне возвышенности у села Камары были выставлены орудия дивизиона № 4 батареи, которые открыли стрельбу по редуту № 1. Занятие монастыря Св. Ионы и селения Комары надежно обеспечивали наши действия на левом фланге.

Турки, застигнутые врасплох, еще не успели приготовиться к обороне, когда генерал Семякин, под прикрытием канонады и огня штуцерных, быстро выдвинулся к высоте редута № 1 и повел в атаку батальоны Азовского полка. Ротные колонны первой линии, по знаку командира полка барона Криденера-2-го, пошли в решительную атаку. Неприятель упорно оборонялся, но, не смотря на его сопротивление, Азовцы, в 7 часов 30 минут, овладели редутом. Во время нашей атаки шесть английских полевых орудий заняли позицию между редутами № 1 и № 2 для действия во фланг нашим атакующим ротам.

Орудия дивизиона № 4-й батареи, в обеспечении штуцерных Украинского полка под командованием поручика Постникова, своим эффективным огнем заставили англичан оставить свою позицию и отвести артиллерию. Большая часть турок была истреблена в процессе штурма, остальные бежали по направлению к Кадикиой. По занятии редута полковник Афанасьев с четырьмя орудиями легкой батареи № 6 поднялся на высоту и открыл огонь по отходящему неприятелю.

Одновременно с артиллерией на высоту вышел генерал-лейтенант Липранди и благодарил войска, участвовавшие в штурме. Восторженные крики «ура!» и готовность к новым подвигам были ответом на благодарность уважаемого и любимого начальника. Воспользовавшись результатами первого успеха, генерал Липранди немедленно направил четвертый батальон Днепровского полка на ближайший редут № 2, а генерал Левуцкий повел Украинский полк к редуту № 3.

На захваченных турецких позициях остались брошенные три орудия. Устрашенные нашей стремительной атакой и видя приближающиеся батальоны Украинского, Днепровского и Одесского полков, турки, занимавшие редуты № 2, 3 и 4, бежали в сторону Балаклавы, бросив восемь орудий, шанцевый инструмент и палатки. Редут № 4, находившийся в значительном расстоянии от прочих, был занят Одесским полком под командованием полковника Скюдери. Учитывая реальную опасность флангового обстрела этого редута с позиций Сапун-горы, он был немедленно срыт нашими воинами, стоявшие там орудия были заклепаны, колеса изрублены, а сами орудия сброшены с возвышенности.

Грохот боя встревожил командование союзников. Генерал Боске, оценив обстановку, со своей позиции на Сапун-горе, послал в Балаклавскую долину бригаду генерала Винуа, а следом за ней – бригаду Африканских егерей Далонвиля. Лорд Раглан, со своей стороны, послал за 1-й и 4-й дивизией, а в ожидании их прибытия, 93-й шотландский полк выстроился в линию впереди Кадикиойя. К его правому флангу примкнуло несколько сот турок, бежавших с редутов, а к левому – сотня инвалидов (ветеранов - Б.Н.). Бригада Скарлета была послана по направлению к редутам на выручку бежавших турок, а бригада Кардигана оставалась позади, влево от пехоты.

Итак, в самом начале сражения 93-й шотландский полк, единственная крупная пехотная воинская часть англичан, находящаяся поблизости от атакованных редутов, выстроилась впереди селения Кадикиой, на главном операционном направлении наших войск, прикрывая свой вагенбург. Турки, бежавшие с редутов, примкнули к его флангам. К девяти часам утра на левом фланге шотландцев вышла на позицию английская кавалерийская дивизия лорда Лукана.

В это время генерал Липранди принимает решение на атаку кавалерией шотландцев. Приказание это было передано начальнику кавалерии отряда генерал-лейтенанту Рыжову. Рыжов принимает решение на атаку шотландцев Лейхтенбергским и Веймарским гусарскими полками, Уральским казачьим полком с конною № 12-й батареей. Видимо, принимая решение на атаку, Павел Петрович Липранди не знал о том, что на исходные позиции выдвинулась английская кавалерия, иначе, он бы отказался от своего решения. Атаковать шотландцев, известных своей поразительной стойкостью в бою с любым противником, при условии, что в их поддержке находилась кавалерия с приданной ей артиллерией, было, по меньшей мере, легкомысленно.

То, что атака состоялась исключительно по настоянию генерала Рыжова не меняет сути дела. Аналогичная ошибка будет допущена английскими кавалерийскими начальниками спустя полтора часа, когда в атаку на наши батареи, усиленные пехотой и поддержанные кавалерией, пойдет в атаку бригада легкой английской кавалерии лорда Кардигана. Но, прежде чем присоединяться к всемирному плачу по факту героической гибели английских кавалеристов, вернемся к нашей атаке.

Кавалерия наша, пройдя перевал между редутами № 3 и № 4, спустилась в долину. Отделив часть казаков в виде авангарда и доразведки, генерал Рыжов с гусарами следовал за ними. Наши казаки, при приближении к позициям шотландской пехоты, следуя своему излюбленному приему, разделились на две части, каждая из которых охватывала противника с фланга. Неприятельская артиллерия встретила их градом картечи, а шотландские стрелки, взобравшись на возвышение, хладнокровно подпустили казаков на верный выстрел и открыли губительный огонь. Ошеломленные казаки были отбиты, но, оправившись, понеслись в новую атаку, которая также не увенчалась успехом.

Между тем, наши гусары, не смотря на огонь вражеской артиллерии, стройными рядами приближались к позиции шотландской пехоты. В первой линии приближался Веймарский полк, имея шесть эскадронов, развернутых по флангам 4 орудия, а в прикрытии их по эскадрону в колонне. Во второй линии выдвигались Лейхтенбергцы в колоннах к атаке. Генерал Рыжов проявил в этой атаке свою обычную неустрашимость и хладнокровие, находясь впереди своей кавалерии, не обнажая сабли. Огонь артиллерии не остановил гусар и примкнувшим на флангах казаков, ободряемых примером своего старшего начальника.

Бригада тяжелой английской кавалерии под командованием генерала Скарлета двинулась им навстречу, но движение это было замедленно пересеченной местностью, заросшей кустарником. Генерал Скарлет, в процессе выдвижения, усилил свою кавалерию двумя гвардейскими полками. Не мешая «работе» своей артиллерии, эти свежие войска охватывали наших наступающих гусар с обоих флангов. Неся большие потери от картечи и залпового огня шотландской пехоты, взятая в «клещи» тяжелой кавалерией англичан, атака нашей кавалерии захлебнулась, почти достигнув неприятельских позиций. При этом, бригада Скарлетта направилась во фланг остальной кавалерии генерал-лейтенанта Рыжова и, уклоняясь от их атаки, он отвел остальные эскадроны вслед за отступившими гусарами Саксен-Веймарского (Ингерманландского) полка.

В ходе атаки имели место героические подвиги. Так, ротмистр Хитрово, во главе 4-го эскадрона Веймарского полка, раненый пулей и получивший несколько сабельных ударов, был окружен английскими кавалеристами. Кавалеристы эскадрона пытались помочь своему командиру, но Хитрово, видя неизбежную гибель своих людей, приказал им отходить. Уже спешенный, Хитрово продолжал отбиваться, пока не пал под ударами неприятеля.

В ходе этой атаки произошел эпизод, характеризующий русского солдата. Во время схватки с англичанами под генералом Рыжовым была убита лошадь и ему грозила либо смерть, либо плен. Унтер-офицер Веймарского полка отдал свою лошадь генералу. Сам же снял с убитой генеральской лошади седло, поймал неприятельского коня, расседлал, надел на него генеральское седло с принадлежностями и ускакал. Присоединившись к своему полку, он передал спасенное им седло генералу. Когда же его спросили, почему он не оставил седло на убитой лошади, он отвечал: «Вот те на! Разве можно оставлять в руках неприятельское седло?».

Кстати, на известном художественном полотне, Роберта Гибба, посвященном 93-му шотландскому полку, изображено отражение им атаки русской кавалерии; на самом первом плане, показан седой русский генерал, падающий с пораженного пулей белого коня. Так что очень отрадно, что в руках очевидцев этого «выдающегося» эпизода не оказалось еще и документальных подтверждений этому происшествию с Рыжовым. Я привел эти, может быть, не столь значимые эпизоды, по трем причинам.

Первая, чтобы подтвердить ожесточенность боя, в ходе которого наша кавалерия, фактически потерпела поражение, не достигнув поставленной цели и понеся ощутимые потери. Вторая, подтвердить высокую кавалерийскую выучку гусар, способных в ходе ожесточенного боя, не теряя самообладания, прийти на помощь командиру, спасти ценное имущество и при этом остаться невредимым. Третья причина, вспомнить печальную участь полковника Карамзина, рядом с которым в критическую минуту боя не оказалось преданных ему подчиненных…

В момент отхода нашей кавалерии после неудачной атаки произошел инцидент, грозящий большими неприятностями. Дело в том, что наш сводный уланский полк находился у Воронцовской дороги, почти против кадыкиойских высот. Ординарец генерала Липранди, не до конца уяснивший данное ему приказание, подъехал к полку и сказал полковому командиру, что генерал велел идти вперед, для поддержки гусар. Приказание это несколько озадачило офицеров полка, находящихся рядом с командиром. Они очень хорошо представляли себе, что, выполняя буквально полученное приказание, уланам пришлось бы выйти навстречу отступающим гусарам, которые могли своей массой «смять» и нарушить их строй до встречи с неприятелем.

Share272021-06-12 12:17:10

Нам с вами, живущим в XXI веке, и видящих лошадей разве только в местах массового отдыха горожан, сейчас уже сложно представить себе отдельные особенности психологии этих животных. Профессиональные конники и кавалеристы зная эти особенности, помня о стадных инстинктах, этих, в общем-то тренированных и хорошо управляемых животных, хорошо представляли себе, что масса бешено летящих мимо лошадей, многие из которых потеряли в бою своих хозяев, способны увлечь за собой себе подобных…

Но приказание генерала передано и уточнять отдельные детали не позволяла обстановка. Эскадроны рослых разномастных лошадей развернулись в одну линию, и начали движение вверх по долине, наращивая темп. Замаскированная до той минуты, неприятельская батарея, выехала навстречу уланам и встретила их залпами картечи. Генерал Павел Липранди, с возвышенности редута № 1, где он находился, увидел движение уланского полка и, представляя возможные последствия, послал адъютанта с приказанием полку немедленно вернуться на исходный рубеж.

К счастью для улан, приказание ими было получено вовремя, иначе гусары, вырывавшиеся беспорядочными группами из схватки, наскочили бы на них и произвели тот страшный беспорядок, о возможных последствиях которого мы говорили… Повернув налево кругом, уланские эскадроны большой рысью перешли на свою исходную позицию, за Воронцовскую дорогу. Бригада тяжелой кавалерии генерала Скарлетта отказалась от дальнейшего преследования наших гусар и возвратилась на свое исходное до атаки место у Кадикиойя.

Наша кавалерия, отойдя за боевые порядки своей пехоты, построилась в колоннах к атаке, в долине, отделяющей Кадикиойские высоты от Федюхиных гор. Свою пехоту генерал Липранди расположил следующим образом: три батальона Днепровского полка, с 4-мя орудиями батарейной № 4 и 6-й легкой батареей 12-й артиллерийской бригады, и стрелковая рота у селения Камары.

Один батальон Днепровского и 4 батальона Азовского полков, с 4-мя батарейными № 4 и 6-ю легкими орудиями № 6 батареи, и стрелковая рота, у редута № 1. Три батальона Украинского полка с 4-мя батарейными № 4-й батареи и 4-мя легкими орудиями 7-й батареи 12-й артиллерийской бригады, у редута № 2. Четыре батальона Одесского пехотного полка, в 8-ю орудиями № 7-й батареи, и стрелковая рота уступами назад у редута № 3. Один батальон Украинского полка с легкой батареей № 8 12-й артиллерийской бригады и стрелковая рота находились в резерве, около Черной речки.

Около десяти часов утра, по приказанию генерала Липранди, на назначенные им позиции по склону Федюхиных высот стали выдвигаться войска отряда генерал-майора Жабокритского, примкнув к нашему правому флангу.

Все подробности по расположению войск в ходе сражения, были предметом неоднократных жарких споров между участниками событий как с нашей, так и с противной стороны. Подробности конкретных боевых эпизодов стали достоянием истории, прежде всего, по записям Николая Ушакова, Корибут-Кубитовича и др.

Генерал Павел Липранди, ожидая наступления противника, произвел некоторые изменения в расположении войск; прежде всего, он усилил свой правый фланг. Правый фланг, расположенный уступами назад, составлял с нашим основным фронтом почти прямой угол. Он состоял из батальонов Одесского полка с 8 орудиями. Уланский полк был так же перемещен на правый фланг и занял позицию в лощине, между редутами № 2 и № 3.

В долине, разделяющей кадыкиойские высоты от Федюхиных гор, за боевыми порядками нашей артиллерии и пехоты занимала исходные позиции кавалерия генерала Рыжова. Полк Уральских казаков выдвинулся перед Донской казачьей батареей № 12. На флангах батареи выдвинулись дивизионы Веймарских гусар. За батареей развернутым строем стали Лейхтенбергцы.

Похоже, Генерал Рыжов жаждал реванша, устроив вверенную ему кавалерию, снова повел ее на Кадикиойское плато мелкой рысью и, приблизившись к ближайшей от него бригаде Скарлета на расстояние около пятисот шагов, несколько замедлил темп атаки (по данным английских источников, наша кавалерия остановилась на дистанции стрельбы нарезных карабинов англичан).

Командовавший бригадой английских драгун генерал Скарлет, уже достигнув 55 лет, не участвовал ни в одной военной кампании, но, сознавая важность опыта в военном деле, удачно пользовался практическими сведениями состоявших при нем двух офицеров – полковника Битсона и поручика Элиота. Оба они отличались подвигами в Индии, и могли дополнить то, что недоставало храброму и решительному их начальнику. Заметив на Кадикиойских высотах у себя на левом фланге нашу кавалерию, изготовившуюся к атаке, Скарлет решил предупредить угрожавший ему удар, кинувшись сам в атаку.

С этой целью он развернул влево три эскадрона, шедшие в колонне, ближайшей к русской кавалерии, имея намерение пристроить к их левому флангу прочие эскадроны своей бригады и, не ожидая их, понесся в галоп, перейдя потом на карьер, с тремя эскадронами. Атаку возглавили: 2-й эскадрон драгунского полка Эннискиллена и два эскадрона из полка Серых Шотландцев. За первой атакующей группой устремились остальные семь эскадронов драгунской бригады.

Наши гусары, не ожидавшие столь решительной и стремительной атаки, были смяты и отброшены. Казаков постигла та же участь. В ходе этого боевого столкновения наши кавалеристы понесли значительные потери. В числе убитых был полковник Лейхтенбергского полка Войнилович, а в числе раненых, командир полка, генерал-майор Халецкий. Наши кавалерийские полки отошли в беспорядке к Чоргунскому ущелью. Англичане преследовали их, но, будучи встречены огнем наших батарей, повернули назад с большой потерей.

Всякий раз, когда приводятся эти строки из капитального труда Кинглейка, современный читатель, зачастую, не знакомый с классификацией кавалерии середины XIX века, свято верят в преимущество английской кавалерии над нашей, русской. Стоит принять во внимание, что в состав бригады генерала Скарлета входили 5 полков, в каждом по 2 эскадрона, числом сабель – более 800. Генерал Рыжов возглавлял отряд, в составе гусарской бригады и Уральского казачьего полка.

В состав гусарской бригады входили два полка. Каждый полк состоял из 7-ми эскадронов по 170 человек в каждом. В казачьем полку было 4 сотни. Если даже принять, что сотни в казачьем полку были полного состава, то всего в отряде русской кавалерии насчитывалось не более 1500 сабель. И гусары, и казаки относились к легкой кавалерии, это сказывалось и в подборе конников, их вооружении, а главное - лошадей. Если сравнивать лошадей английских драгун с лошадьми русских гусар и тем более казаков, то проще сравнить стандартную лошадь с пони. Поэтому, тот факт, что атакой бригады английских драгун была смята и отброшена наша кавалерийская группа из гусар и казаков, в те времена не вызывал вопросов…

В продолжение боя английских драгун с нашей кавалерией лорд Кардиган с вверенной ему легкой кавалерийской бригадой благоразумно(?) оставался на месте и не принимал участия в атаке Скарлета. Кардиган, 57 лет от роду, подобно своему коллеге Скарлету, также не принимал участия ни в одной военной кампании. Прирожденный кавалерист, с сильным, упрямым характером, считал себя незаслуженно обойденным по службе лордом Луканом. Капитан Моррис, командир 17-го уланского полка, предлагал генералу Кардигану поддержать атаку драгун, либо, по крайней мере, позволить его полку принять участие в деле, но Кардиган решительно ему отказал.

Удачная атака бригады Скарлета способствовала принятию лордом Рагланом решения – повторить атаку с целью возвращения орудий, захваченных нашими войсками на редутах. Поскольку до расчетного времени подхода 1-й и 4-й английских пехотных дивизий оставалось более часа, то Раглан решил, не дожидаясь пехоты, атаковать нашу позицию одной кавалерией.

С этой целью он послал лорду Лукану следующее приказание: «кавалерия должна идти вперед и воспользоваться всяким случаем для овладения высотами. Она будет поддержана пехотой, которая получила приказание наступать двумя колоннами». Дословное содержание этого весьма замысловатого приказания приводится на 5-6 страницах восьмой главы сочинения Кинглейка. Если буквально принимать приказание Раглана, то вполне понятны действия лорда Лукана, который приказал своей кавалерии готовиться к атаке и ожидать прибытие пехоты, атаку которой она призвана поддержать.

Итак, вместо предписания идти вперед лорд Лукан ограничился только тем, что приказал сесть верхом всей кавалерии, перевел легкую бригаду влево, на небольшое расстояние, а драгун оставил на месте, в ожидании пехоты, которая – по его словам – «тогда еще не прибыла». Вместо кавалерийской атаки, поддержанной (?) пехотою, он понял предписание Раглана в том смысле, будто надлежало выждать наступление пехоты и поддержать его кавалерией.

Так или иначе, но был упущен наиболее благоприятный момент для атаки. Между тем, лорд Раглан с нетерпением ожидал исполнения, отданного им приказания. Время шло, кавалерия Лукана не трогалась с места, а в это время наши солдаты, используя артиллерийские передки, стали увозить захваченные ими в редутах орудия. Желая поторопить начальника кавалерии, Раглан посылает ему повторное приказание.

Под его диктовку начальник штаба армии генерал Эйри написал следующую записку: «лорд Раглан желает, чтобы кавалерия двинулась быстро вперед, вслед за неприятелем и не позволила ему увезти орудия. Конная артиллерия может сопровождать ее. Французская кавалерия у вас на левом фланге. Немедленно». Раглан подозвал к себе адъютанта начальника штаба, капитана Нолана, поручил ему передать отданное приказание генералу Лукану (Кинглэйк, 8.11.).

Наши войска были расположены в это время так, что отряд генерала Жабокритского закрепился на склонах Федюхиных высот, обращенных к Сапун-горе и деревне Камары, а войска из отряда генерала Липранди занимали ряд холмов от редута № 3 до селения Камары. В долине, между позициями этих отрядов, сосредоточилась наша кавалерия. Так как кавалерия отступила в глубину долины, то для связи между отрядами использовались разъезды от Сводного уланского полка полковника Еропкина, отошедшего в район Воронцовской дороги.

Капитан Нолан, спустившись во весь карьер с высоты, на которой находился английский главнокомандующий со всем своим штабом, прискакал к лорду Лукану и вручил ему записку начальника штаба. Лукан, не поняв намерения Раглана направить кавалерию на редуты, захваченные нашими войсками, последовательно, начиная с № 3, подумал, что от него требуют разгромить русскую кавалерию, для чего необходимо устремиться в глубину долины, в пространство между позициями, занимаемыми отрядами генералов Липранди и Жабокритского.

Подъехав к Кардигану, Лукан сообщил ему полученное приказание в той интерпретации, какую уяснил сам. Впоследствии, когда эта атака привела бригаду легкой кавалерии к трагическому исходу, Лукан уверял, что он приказал бригаде всего лишь «подвинуться вперед». Кардиган же, в свою очередь, утверждал, впоследствии, что ему было приказано: «атаковать в долине русскую кавалерию, стоявшую в расстоянии мили (около полутора верст). Кардиган прекрасно представлял всю сложность стоящей перед ним задачи. Ему предстояло вести бригаду под перекрестными выстрелами русских батарей и стрелков, затем, расстроенному от неприятельских выстрелов, предстояло вступить в бой с русской кавалерией.

Лорду Лукану Кардиган заметил, что: «Русские имеют батарею в долине, а другие батареи и стрелков по обоим флангам». В ответ он услышал: «Знаю, но нам ничего не остается, как исполнить волю главнокомандующего». И, затем, лорд Кардиган, сказав: «мы пойдем!», двинулся вперед во главе бригады легкой кавалерии. Он повел бригаду, обогнув высоту редута № 4 перестроил по ходу движения эскадроны в две колонны и продолжил движение. Полки 13-й легкий драгунский и 17-й уланский находились в первой линии; 11-й гусарский – во второй; 4-й драгунский и 8-й гусарский – в третьей. Драгунская бригада, при которой остался сам лорд Лукан, по логике, должна была поддержать атаку бригады легкой кавалерии.

Едва лишь полки легкой бригады пришли в движение, как перед фронтом первой линии слева направо, по направлению к высоте редута № 3, проскакал всадник, указывающий рукой на редут, как на цель атаки. Это был адъютант начальника штаба, капитан Нолан, пытавшийся изменить направление атаки. Буквально, через несколько мгновений Нолан был смертельно поражен осколком гранаты.

Как только с нашей стороны было замечено наступление неприятельской кавалерии, то Одесский егерский полк подался несколько назад, к высоте № 2, и перестроился в каре, фронтом к неприятелю, между тем как штуцерные полка и рота 4-го стрелкового батальона открыли огонь по приближающейся кавалерии, батарея Донского полка, расположенная в долине у подножия Федюхиных высот, изготовилась к стрельбе картечью…

Первая атакующая волна английской кавалерии была встречена стрельбой трех батарей: № З Донской, № 7 легкой и № 1 батарейной. Последняя батарея находилась на позициях отряда Жабокритского и вела перекрестный огонь с батареей № 7. Казаки наши, увидев стройные ряды вражеской кавалерии, несущейся на них, не выдержали – повернули налево кругом, начали беспорядочно стрелять по своим, смяли веймарцев, прикрывавших артиллерию, и произвели в их рядах страшную суматоху.

Расстроенные веймарцы бросились назад, вслед за казаками, сбили с позиции лейхтенбергцев. Теперь уже вся наша кавалерийская группа начала стремительное движение в сторону моста через Черную речку. Офицеры гусарских полков пытались задержать беспорядочно отходившие эскадроны и сотни, многие при этом погибли. Генерал Рыжов с двумя ординарцами отходил последним. Судя по всему, он искал смерти, события последних часов он расценивал как многоактовую трагедию. В недостатке мужества никто не мог обвинить этого заслуженного воина. Единственно, что могло быть поставлено ему в вину, как опытному кавалерийскому военачальнику, это то, что, ожидая атаку неприятеля, он не перевел казачьи сотни во вторую линию.

Несмотря на значительные потери, англичане не только не снизили темп атаки, но и, перейдя на аллюр, ворвались на позиции донской батареи, порубили артиллерийскую прислугу и кинулись вслед за нашими гусарами. Наши артиллеристы, не имея возможности спасти свои орудия, отступили с артиллерийскими передками. Англичане, забив несколько захваченных орудий, не задержались на позициях донской батареи в надежде захватить орудия на обратном пути.

На мосту через Черную речку образовалась сутолока. Артиллеристы конной № 12 батареи и передки Донской батареи, опасаясь попасть в руки неприятеля, с большим трудом пробились на мост через беспорядочную толпу. Гусары дрались около моста отчаянно, но, приведенные в расстройство в начале дела, так до конца не смогли успешно противостоять английской кавалерии. Англичане преследовали их почти до самого кавалерийского вагенбурга.

Уже неприятельская кавалерия была в виду моста, когда с нашей стороны ей был приготовлен очередной сюрприз. Генерал Павел Липранди, предвидя, что Англичане, зарвавшись слишком далеко, будут вынуждены прокладывать себе обратную дорогу клинками, приказал полковнику Еропкину, стоявшему с шестью эскадронами Сводного Уланского полка близ редутов № 2 и 3, атаковать неприятеля.

В момент выхода уланского полка на исходную для атаки позицию полковник Еропкин еще не вернулся от генерала Липранди, и полком руководил командир 1-го дивизиона майор Тиньков. Уланы немедленно стали выдвигаться на перехват конницы противника, проходя вдоль позиций нашей пехоты. Уланы Сводного полка были на громадных, разномастных лошадях, а наши стандартные кавалерийские полки имели коней одной масти. Непривычный внешний вид наших уланских эскадронов привел в сомнение солдат одного из батальонов Одесского полка, принявших их за противника и открывших по ним пальбу. В результате этого недоразумения, были убиты три лошади и ранены два кавалериста. К счастью, батальонный командир быстро сориентировался и прекратил стрельбу.

Кстати, по воспоминаниям англичан и французов, участников и свидетелей событий, многие поначалу решили, что это тяжелая кавалерия англичан, наконец-то, идет на выручку кавалеристам легкой бригады. Дойдя до дороги, ведущей к трактирному мосту, уланы развернулись из колонн в линию. В это время английская легкая кавалерия, поредевшая, истерзанная, но сохранявшая строй, после своей отчаянной атаки возвращалась на рысях по направлению к английским позициям. Как только англичане поравнялись с нашими уланами, то 1-й эскадрон Сводного полка ударил во фланг неприятелю и врезался в отступающую колонну. За ним шли в атаку остальные эскадроны.

Тогда же наша пехота и артиллерия открыла огонь, от которого понесла сильный урон неприятельская кавалерия, причем, досталось и нашим уланам. Атака эскадронов уланского полка была по всем признакам фланговая и тем губительнее для неприятельской кавалерии. Началась отчаянная рубка. Англичане дрались удивительно храбро. Даже спешенные и раненые не спешили сдаваться и продолжали отчаянно отбиваться. Неприятельская колонна была практически уничтожена. Наши драгуны преследовали их почти до 4-го редута.

В момент начала атаки улан полковник Еропкин находился на докладе у генерала Липранди и теперь он спешил нагнать свой атакующий противника полк. Догоняя своих улан, он был атакован тремя английскими конниками. Одного он сразил выстрелом из пистолета, с другим схватился его вестовой, унтер-офицер Муха, с третьим Еропкин расправился чисто по-русски – не успев выхватить саблю, он ударил англичанина кулаком в лицо, и когда тот упал на шею лошади, то отчаянный полковник нанес ему удар в висок, который окончательно его ошеломил. После этой схватки Еропкин присоединился к полку и возглавил его в оставшееся время боя.

Эскадроны уланского полка рассредоточились поперек долины, перпендикулярно дороге, ведущей на Мекензиевы горы. В ожидании неприятеля, уланы не слезали с лошадей. Вдруг показалось вдали облако пыли – со стороны моста появилась группа кавалеристов. По мере приближения колонны уланы увидели всадников в черных ментиках, расшитых золотом, по которым они признали лейхтенбергских гусар. Подъехавший к уланам капитан Генерального штаба тоже пытался уверить улан в том, что это лейхтенбергские гусары, идущие к ним на помощь, и уланы освободили дорогу приближающимся конникам.

Конная колонна была уже очень близко, когда уланы убедились в том, что их первоначальные предположения были ошибочны,- то была неприятельская колонна, отступавшая вслед за первой. В скоротечном кавалерийском бою потеря минуты бывает в полном смысле невосполнима. Еще несколько секунд ранее уланы могли бы преградить дорогу вражеской колонне, выйти во фланговую атаку; опрокинуть неприятеля назад на наших гусар - был реальный шанс пленить многих англичан. Теперь время было упущено и для атаки неприятеля уланам пришлось сделать большой заезд. На этот раз встреча с неприятелем произошла лицом к лицу. Долгое время не подавалась ни та, ни другая сторона. Англичане дрались отчаянно. Они знали, что им одно спасение – пробиться. Мало кому, однако, это удалось.

После весьма непродолжительной схватки, большая часть англичан была убита или тяжело ранена; сказалась усталость и всадников и лошадей. Только немногие английские кавалеристы, спасшиеся от общего истребления, неслись по открытой равнине, преследуемые уланами. Преследование представляет особый род действия кавалерии. Здесь, догнав неприятеля, кавалерист сражается в одиночку, хладнокровно: это своего рода кавалерийская дуэль.

Кроме чувства самосохранения, здесь в значительной степени присутствует самолюбие. Каждому сопернику хочется стать победителем: офицеру стыдно уступить рядовому противнику, рядовому страстно хочется доказать, что он дерется не хуже офицера… Не говоря уже о ситуации, когда в одиночном поединке сталкиваются два офицера, как это и бывает в регулярном кавалерийском сражении… Первыми спасшимися от общей гибели были лорд Кардиган с адъютантом. Несколько уланов во главе с офицером бросились их преследовать.

Адъютант был вскоре настигнут и убит, несмотря на свою молодость и сноровку. У лорда Кардигана, по словам очевидцев, была лошадь, подобная молнии; она только в предыдущих эпизодах дважды спасала его от неминуемой смерти или плена: на позициях Донской батареи и в схватке у моста через Черную речку. Теперь уже в третий раз она спасала своего хозяина, унося его от многих противников. Несколько раз в ходе этой последней гонки преследователи, казалось, уже настигали Кардигана, он очередной раз давал шпоры коню и отрывался от преследователей. Судя по всему, его лошадь стоила огромных денег и в данном случае деньги эти были оправданы.

Возвращаясь с преследования, уланы встречали теперь уже малочисленные группы или одиночных английских всадников и спешенных кавалеристов. Тут опять пошли поединки и одиночные схватки. В случае с поручиком Павловым повторилось ситуация, схожая с полковником Еропкиным: он схватился с двумя англичанами, на него напал сзади еще один, лошадь его была ранена, ему грозила смертельная опасность. Унтер-офицер Ивченко, бросился на выручку Павлова, убил одного англичанина, а с другим Павлов справился сам. Уланские эскадроны вышли на позицию между 2-м и 3-м редутами.

Атака бригады Кардигана продолжалась всего-на-всего 20 минут, в продолжении которых из 700 человек бригады – убито и ранено было до 300. Быть может, урон, понесенный английской кавалерией, был бы значительнее, если бы начальник французской кавалерии, генерал Моррис, не послал на выручку англичан генерала Данолвиля с 4-м полком Африканских конных егерей, получившим громкую известность в Алжире, при атаке лагеря Абдель-Кадера и в битве при Исли. Атака французских егерей была проведена двумя эшелонами, по два эскадрона в каждом.

Первый эшелон, под командованием дивизионера Абделаля, должен был атаковать стоящую на склоне Федюхиных высот батарею, поддерживающую отряд Жабокритского, а другой, возглавляемый самим Далонвилем нацелил свой удар на позиции двух батальонов, прикрывавших батарею. Одновременно с этим, дивизия Каткарта и бригада Эспинасса начали наступление на позиции, занимаемые войсками отряда генерал-майора Жабокритского, а дивизия герцога Кембриджского против войск Павла Петровича Липранди, занимавшие район редутов.

Первые два эскадрона егерей Далонвиля прорвались через стрелковую цепь, прикрывавшую позиции Жабокритского, обскакали слева батарейную батарею и стали рубить орудийную прислугу. Другие два эскадрона, следовавшие уступом за левым флангом передового дивизиона, обрушились на прикрытие батареи. Генерал Жабокритский успел построить уступом два батальона Владимирского полка и встретил конных егерей сильным, батальным огнем.

Французы были вынуждены податься назад и , будучи поражаемы остававшимися у них в тылу нашими стрелками и пластунами, отошли к Сапун-горе. Впрочем, атака их, хотя и не удалась в полной мере, однако же, достигла определенной цели, ослабив канонаду с позиций Жабокритского, до этого момента, направленную на отступающую бригаду Кардигана. Что же касается до готовящегося наступления на наши позиции союзной пехоты, то оно было отменено с общего согласия Канробера и Раглана.

Дальнейший бой ограничился активной перестрелкой батальонов дивизии Каткарта, вышедших в район редута № 4, с батальонами Одесского полка. Союзные командующие решили не предпринимать действий против захваченных нами редутов и оставить в наших руках захваченные в укреплениях трофеи. Они ограничились усилением обороны внутренней линии укреплений, прикрывающих Балаклаву.

Павел Петрович Липранди, вполне довольствуясь достигнутыми результатами сражения, расположил свои войска на занятой им позиции следующим образом: один батальон Днепровского полка в селении Камары; Азовский пехотный полк и один батальон Днепровского полка – в редуте № 1; по одному батальону Украинского полка в редутах № 2 и № 3; Одесский пехотный полк, два батальона Днепровского полка и один батальон Украинского – вблизи редута № 3. Один Украинский батальон остался в резерве, расположившись у моста через Черную речку. Отряд генерала Жабокритского оставался на своих позициях на склонах Федюхиных высот. Кавалерия, по-прежнему, оставалась в долине, за правым флангом пехоты генерала Липранди.

Из донесения Павла Петровича Липранди князю Меншикову урон наших войск в деле при Балаклаве состоял из 6-ти офицеров и 232-х нижних чинов убитыми и 1-го генерала, 19-ти офицеров и 292-х нижних чинов ранеными и контуженными, вообще же достигал 550-ти человек. Союзники показали свои потери в 598 человек, именно: французов 38, англичан 300 и турок 260.

Но в действительности, их потери были гораздо больше: при взятии нашими войсками редутов убито 160 турок; атака легкой кавалерии стоила англичанам одними убитыми трехсот человек; в плен было взято 60 человек, в их числе один штаб-офицер и два обер-офицера. Из пленных: один англичанин, а другой, прикомандированный к штабу Раглана, поручик Сардинской службы Ландриани, раненый картечью в ногу. Трофеи наши состояли из знамени, отбитого при взятии редута № 1, 11-ти орудий и 60-ти патронных ящиков. Кроме того, захвачено имущество турецкого лагеря с комплектом шанцевого инструмента.

Анализируя ход и оценивая результаты сражения под Балаклавой, не возникает и тени сомнения в том, что при реализации плана сражения, предложенного генерал-лейтенантом Павлом Липранди, при условии использования в операции полков 10-й и 11-й дивизий, сражение это могло не только существенно нарушить весь ход блокады союзниками Севастополя, но и поставить на грань краха всю экспедицию союзников в Крым.

Из-за крайне ограниченного числа войск, использованного в сражении с нашей стороны, большинство аналитиков называют это сражение – вылазкой, и это, в известной мере, закономерно. Поскольку, это была первая победа русского оружия в Крымской кампании, и, к сожалению, последняя, то мы, непроизвольно, из категории «вылазки» окрестили операцию, предпринятую генерал-лейтенантом Павлом Липранди против английских позиций в направлении Балаклавы - «сражением».

Не следует забывать о том, что в течение последующих за сражением десяти дней, группировка наших войск под Севастополем увеличилась на две полноценные боевые дивизии с частями усиления, и составила более 90 тысяч человек. Представив же себе, что наступательная группировка войск под Балаклавой реально могла состоять из трех дивизий с частями усиления и поддержки, не сложно смоделировать возможный результат операции…

В чем же причина столь успешных действий против союзников войск отряда генерал-лейтенанта Павла Липранди? Основа успеха была обеспечена точным исполнением частными начальниками выверенных распоряжений командующего войсками, уверенность войск в способностях и распорядительности своего уважаемого и любимого начальника.

По уверениям участников Балаклавского сражения, знавших Павла Петровича по многолетней совместной службе, основы победы в сражении закладывались в ходе грамотной боевой учебы и боевого опыта, полученного в ходе Дунайской кампании. Офицеры штаба 12-й дивизии, анализируя действия полков и батарей в ходе сражения, сравнивали все перестроения и атаки с аналогичными действиями, образцово отработанными в ходе маневров под Варшавой в 1851 году.

Когда войска, следуя к переправе через Трактирный мост, проходили мимо генерала Липранди и бодро отвечали на его приветствие с выражением надежды на них, тогда уже можно было с уверенностью надеяться на успешное проведение боя… Все остальные составляющие успеха в сражении были лишь дополнением к этим основным условиям. На них мы остановимся по подробнее.

Союзники не ожидали нападения русских войск в направлении Балаклавы. Доказательством тому служит то, что селение Комары были заняты только передовыми пикетами, притом, что село это, расположенное по дороге из Байдарской долины в Балаклаву, хорошо укрепленное и обеспеченное сильным гарнизоном являлось бы надежным заслоном союзников от наших войск, действующих со стороны долины. Наступающим по Байдарской долине войскам пришлось бы выдвигаться и перестраиваться под выстрелами неприятельской артиллерии, что неминуемо привело бы к большим потерям и затратам времени.

Трактирный мост не был уничтожен, и переправа наших войск через водопроводный канал была совершена нашими войсками беспрепятственно. Разрушение же моста и сооружение батарей на северо-западном склоне Федюхиных гор делало это предприятие весьма проблематичным. Предположение, из которого исходили союзники, что наше наступление будет направлено на центральное укрепление № 3, не имело серьезного обоснования, потому что обладание этим укреплением не гарантировало его последующей успешной обороны, подвергаясь перекрестному огню с командующего местностью редута № 1 и редута № 4. Вести же одновременно атаку и на последнее укрепление, мы не могли, не открывая своего правого фланга французским батареям генерала Боске, расположенным на Сапун-горе.

Неприятельская артиллерия, расположенная на весьма крутых возвышенностях, в особенности в укреплении № 1, не могла обстреливать подошвы занятых ею высот, чем весьма успешно воспользовались наши штуцерники, и атакующие колонны имели возможность, в самую критическую для них минуту, перестроиться в порядок, применяемый при штыковой атаке. Большая часть неприятельских орудий действовала через амбразуры и, следовательно, не имела необходимого при обороне сектора обстрела.

Наши же орудия, используемые большей частью подивизионно на значительных между собой расстояниях, обеспечивали требуемую плотность огня на назначенных к атаке объектах, облегчая действия наступающей пехоты. Тридцать орудий 12-й артиллерийской бригады, действовавших в продолжение 10-ти часов, с 6-ти утра до 4-х часов дня, произвели 1596 выстрелов, в том числе 162 картечных, следовательно, каждое орудие делало в час от 5 до 6 выстрелов. Этот расчет показывает, что взводные офицеры батарей производили стрельбу с правильной наводкой, с наблюдением за эффективностью своего выстрела, имея в виду сбережение снарядов, что по условиям артиллерийского обеспечения Крымской армии было весьма существенно.

Хорошее состояние артиллерийских лошадей и исправность амуниции позволили дивизиону легкой батареи № 6, подняться следом за наступающей пехотой на высоту редута № 1, не смотря на крутизну склона, превышающую 30 градусов. Огонь этого дивизиона, расстроил турецкие батальоны, изготавливающиеся к атаке на позиции редута № 1. Атака английской кавалерии, проведенная с примерной быстротою, нисколько не смутила действующую по ней легкую батарею № 7, успевшую произвести две очереди картечных выстрелов. От успешного действия артиллерии в ходе сражения, во многом зависел его исход.

Я не стал нарушать установившуюся за полтора века традицию и присоединился к причитаниям по поводу героической гибели кавалеристов бригады легкой английской кавалерии, но вовремя остановился, вспомнив о том, что неплохо было бы проанализировать и действия нашей, русской кавалерии в ходе сражения. Кавалерийская группа под командованием генерал-лейтенанта Ивана Рыжова состояла из двух гусарских и одного казачьего полка. Отдельной боевой единицей числился сводный уланский полк подполковника Еропкина.

То, что Еропкин со своими уланами не был непосредственно подчинен генералу Рыжову сыграло свою положительную роль. Генерал-лейтенант кавалерии Рыжов своим почтенным возрастом, внешностью и характером вызывал уважение и симпатии сослуживцев и окружающих. Но судьбе было уж так угодно распорядиться, что, начиная с 1814 года, он не имел боевой практики и в течение 40 лет служил в частях кавалерийского резерва.

Генерал Рыжов был фанатом и, одновременно, романтиком кавалерийской службы. За долгие годы службы в учебных частях кавалерии, он воспитал несколько поколений грамотных и отважных кавалерийских командиров. Несмотря на запредельный для кавалериста возраст, Рыжов неизменно показывал образцы отваги в бою. Во время атаки, Рыжов всегда находился впереди строя конников, и его ровестники-сослуживцы за это сравнивали его с маршалом Мюратом. В сентябре 1854 года Рыжова назначили командовать кавалерией Крымской армии. То, что кавалеристы рвались в бой – все понятно – на то они и кавалеристы.

Из большинства исторических источников, дающих нам информацию по Балаклавскому сражению, следует, что атака нашей кавалерией позиций 93-го полка шотландской пехоты, состоялась по приказанию генерал-лейтенанта Липранди. По свидетельству же очевидцев и по отчетным документам, в задачу кавалерийской вылазки, возглавляемой генерал-лейтенантом Рыжовым, входила разведка позиций англичан в направлении Балаклавы, предусматривающая, в крайнем случае, - разведку боем. Представить же себе, что опытный кавалерийский начальник решится на атаку легкой кавалерией позиции полка профессионалов-пехотинцев, вооруженных дальнобойными штуцерами, в поддержке которых будут находиться артиллерийские батареи и кавалерийская дивизия…генерал Липранди не мог себе представить и в страшном сне.

К сожалению, атака эта состоялась. И, как можно было и ожидать, встречена она была батальным огнем четырехрядного пехотного каре, поддержанного картечными залпами двух батарей, поставленных на прямую наводку, и завершилась она фланговым охватом и кавалерийским боем полками бригады тяжелой английской кавалерии… В результате этой атаки, четыре эскадрона первой атакующей линии были истерзаны залпами картечи и огнем штуцеров. Уклоняясь вправо, от свинцового ливня, наши эскадроны попали под фланговый удар тяжелой английской кавалерии, и, понеся большие потери, стали стремительно отступать. Существует художественное полотно, изображающее кульминационный момент этого кавалерийского боя и посвященное 2-му эскадрону 6-го драгунского полка английской кавалерии. По нему можно проследить ожесточение этой кавалерийской схватки.

При этом нельзя не признать и то, что генерал Рыжов, нарушил данную ему генералом Липранди инструкцию, не использовал по прямому назначению казачьи сотни, не провел качественной доразведки; не соизмерив своих сил с силами противника, вступил в бой на заведомо невыгодных для своей кавалерии условиях и как результат, потерпел поражение… Как уже говорилось, в ходе повествования, находясь впереди своей первой атакующей линии из четырех эскадронов, под генералом Рыжовым была убита лошадь, сам он получил ушибы и контузию и только благодаря любви и заботе своих подчиненных избежал плена.

Видимо контузия давала о себе знать, так-как через час с небольшим, движимый жаждой реванша, Рыжов предпринимает еще одну попытку кавалерийской атаки. Рыжов, приведя в порядок эскадроны, повел их снова на Кадикиойские высоты мелкой рысью и, подойдя к ближайшей от него бригаде Скарлета, на расстояние около пятисот шагов, не ускоряя аллюра, начал подаваться вправо, как бы, выманивая англичан на очередную схватку…

Чем закончилась эта кавалерийская схватка мы уже знаем, гусары, не ожидавшие столь резкой реакции тяжелой английской кавалерии были смяты. По ожесточению этой схватки можно судить по тому, что среди наших потерь был полковник Лейхтенбергского полка Войнилович, а в числе тяжело раненых – командир полка генерал-майор Халецкий. Все ниши эскадроны в беспорядке откатились к Чоргунскому ущелью. На этот раз гусарские полки были спасены от разгрома только кинжальным огнем наших батарей, встретивших увлекшихся преследованием кавалеристов Скарлета. . Причем, англичане потерпели больший урон от наших батарей, чем эскадроны Рыжова в кавалерийской свалке. Может быть, в этом и был смысл последней схватки? Но такая тактика больше присуща казакам, а не регулярной легкой кавалерии…

Третье за день боевое столкновение нашей кавалерии с английской произошло в ходе отчаянной атаки бригады лорда Кардигана, и подробно нами рассматривалась. Кончилось оно тем, что английские кавалеристы гнали наших гусар до Трактирного моста, и отдельные их группы достигли гусарского вагенбурга. Можно ли при этом считать, что в ходе Балаклавского сражения была эффективно использована русская кавалерия? Получается, что честь русской кавалерии спас в ходе сражения сводный уланский полк полковника Еропкина.

В этом и была основная причина того, что после сражения, генерал Рыжов, совершенно раздавленный обстоятельствами, пришел к полковнику Еропкину со словами искренней признательности… Мы уже говорили о том, что если бы не досадное недоразумение, с путаницей в форме одежды наших гусар и английских кавалеристов, не спасла бы лорда Кардигана его стремительная «как молния» лошадь, и в довершение тех потерь, которые понесла легкая бригада англичан, быть бы гордому лорду пленником полковника Еропкина…

Все, что сейчас было сказано мной по действиям нашей кавалерии в ходе Балаклавского сражения, следует из отчетных документов и воспоминаний участников событий. Несколько иной взгляд на эти же события имел непосредственный руководитель кавалерии - генерал-лейтенант Рыжов. В своих воспоминаниях Рыжов утверждает, что в начале сражения он действовал исключительно в соответствии с инструкциями, полученными от князя Меншикова.

В соответствии с этими инструкциями, он был должен атаковать лагерь англичан под Кадыкиой, сразу после того, как наша пехота захватит первую линию укреплений союзников. Поскольку Рыжов собирался атаковать англичан только двумя гусарскими полками, поддержанными конной артиллерией, генерал Липранди настоял на использовании им еще и полка казаков.

Как следует дальше из воспоминаний Рыжова, то он, не зная местности, привлек в качестве колонновожатого капитана генерального штаба Феоктистова, квартирмейстера штаба генерала Липранди. Имея в авангарде казачьи сотни, наши гусарские эскадроны поднялись на возвышенность перед селением Кадикиой и выстроились в две линии, в первой линии находились 4 эскадрона Лейхтенбергского полка. Англичане не препятствовали ни подъему, ни перестроениям гусар перед атакой.

Далее, генерал Рыжов утверждает, что в результате напряженного кавалерийского боя, английская кавалерия отступила за позицию полка шотландской пехоты, поддержанного на флангах, артиллерией. По утверждению Рыжова, кавалерийская схватка происходила в исключительно ожесточенной форме и длилась более полутора часов, ничего подобного ему не приходилось видеть ни в одной из предыдущих кампаний за 42 года службы.

Воспользовавшись замешательством противника, наши кавалерийские эскадроны спустились с возвышенности и, сохраняя порядок, возвратились на свой исходный рубеж за позициями пехоты и артиллерии, расположенные в глубине долины. Далее, из воспоминаний Рыжова следует, что он считал на этом кавалерийскую часть сражения завершенной. Более того, Рыжов отметил, что в ходе боя выбыли из строя убитыми и ранеными большая часть штаб-офицеров и значительная часть обер-офицеров в эскадронах, что значительно снизило боевые возможности гусарских полков.

Именно эту причину приводит Рыжов, пытаясь оправдать последующее паническое отступление своих гусар под натиском эскадронов легкой бригады лорда Кардигана. Хотя, сам факт панического бегства гусар, Рыжов категорически отрицает. Более того, он утверждает, что его гусары преследовали английских кавалеристов. Что же касается явного расхождения во мнениях на результативность использования кавалерии в ходе сражения, то основной причиной этого Рыжов считает, нежелание командования признать факт активного использования слишком малочисленной кавалерии против несоизмеримо более сильного противника.

Воспоминания генерала Рыжова были опубликованы в № 4 «Русского Вестника» за 1870 год. У всех очевидцев и участников Балаклавского сражения еще были свежи воспоминания и, естественно, в печати последовали отклики и комментарии на эту публикацию. Эти комментарии в достаточной мере проясняют фактический ход событий и дают возможность объективно оценить все ранее рассмотренные эпизоды сражения, в ходе которых была использована наша кавалерия. То, что наша кавалерия была направлена в атаку, на заведомо более сильного противника, это очевидно.

Ожесточенность схватки никто не подвергает сомнению, свидетельством тому значительные потери. Сам Рыжов утверждал, что в атаке первой линии нашей кавалерии выбыло из строя до 30 штаб- и обер-офицеров, что составляло треть их общего числа. Общие боевые потери в первой атаке достигли 200 человек на два гусарских полка. Но такая убыль офицеров еще не показатель потери боеспособности эскадронов и дивизионов. Что же касается отхода наших полков после кавалерийской схватки; сохраняли они боевой порядок, или отошли, поспешно и беспорядочно, это не столь уж важно. Главное в том, что эскадроны были приведены порядок и заняли назначенные им позиции.

Далее следует третий эпизод – атака английской легкой кавалерии. Причем, кавалерии уже значительно пострадавшей от нашего артиллерийского и штуцерного огня; на утомленных продолжительной скачкой конях… Рыжов в своих воспоминаниях говорит, что при приближении английской кавалерии им была дана команда гусарам на встречную атаку. Здесь в полемику с Рыжовым вступают профессионалы кавалеристы, которые утверждают, что сигнал к атаке им был подан поздно, гусарские эскадроны не успели выдвинуться для атаки.

Поэтому, обвинять молодых, неопытных офицеров, которым было доверено командование эскадронов, не совсем тактично. Очевидцы конкретного события утверждают, что время для контратаки было упущено по вине руководителя кавалерии. Команда на атаку кавалерии должна была подаваться из расчета времени достаточного, чтобы атакованная кавалерия могла приобрести к моменту встречи с неприятельской такую же скорость и мобильность, какую имеет атакующая кавалерия. А это непременное условие в последнем случае не было выполнено.

Раскрывая основную причину последующей неудачи, Рыжов говорит, что после атаки на Кадикиойском плато, сражение все считали для себя законченным, сам гусары расслабились, и не ожидали неприятельской атаки. Это при том, что расстояние от неприятельской позиции до нашего рубежа было самое ничтожное и, чтобы пройти его быстрым аллюром, достаточно было нескольких минут. В такое короткое время невозможно было изготовить к атаке такую массу кавалерии, которая находилась на наших позициях.

Таким образом, становится не только вероятным, а почти несомненным, тот факт, что атака генералом Рыжовым была скомандована тогда, когда гусары не успели уже устроиться и выдвинулись к атаке беспорядочной толпой, а потому и нерешительно. В этом случае нет ничего удивительного в том, что наша кавалерия не выдержала стремительного натиска малочисленной, но отлично организованной кавалерийской атаки неприятеля. И, находись в строю эскадронов все по штату предусмотренные старшие офицеры, ситуация едва ли изменилась бы при подобных просчетах руководителя кавалерии.

Может быть, только отступление гусар, не было столь уж стремительным и продолжительным. Степан Кожухов, офицер артиллерийской батареи, расположенной в резерве за Трактирным мостом, наблюдал беспорядочные толпы гусар и казаков, отступившие за реку и остановленные только на позициях Украинского полка у Чоргуна. Вести речь о каком-то преследовании англичан, просто не солидно. Если кто и направился вслед за ними, то это были наиболее расторопные казаки, отлавливающие породистых английских коней, торговля которыми состоялась сразу же после сражения.

Позорное поведение гусар в последнем эпизоде сражения было настолько очевидно, что вызвало осуждение у всех очевидцев этого события. Совершенно правильно оценивая этот эпизод, генерал Рыжов, назвал это позорным фактом для русского воина, не имеющего в конкретной ситуации оправдания.

Четвертый эпизод, который приводит в воспоминаниях Рыжов, касается действий сводного уланского полка. Дословно Иван Иванович говорит: «Этот непростительный для русского солдата проступок (имеется паническое бегство двух гусарских полков), был искуплен храбростью и молодечеством четырех эскадронов маршевых улан, которые быстро атаковали неприятеля с тыла».

Что касается действий уланского полка, то мы могли проследить их по воспоминаниям офицера этого полка поручика Кубитовича, напечатанных в «Военном сборнике» № 5 за 1859 год. Кубитович в своих записках отмечает стремительное и беспорядочное отступление гусар после первого их боевого столкновения с англичанами. Более того, речь шла о том, что существовала опасность для улан быть «смятыми» отступающими гусарами. В то же время Кубитович не очень внятно объяснил причину того, как целый уланский полк не смог организовать эффективный заслон на пути, по сути, разгромленных английских эскадронов легкой кавалерии, где на каждого англичанина приходилось, по самым скромным расчетам, до 5 наших улан. Комментарии здесь излишни.

Общий итог боевой деятельности русской кавалерии в день Балаклавского сражения может быть только один: в первом боевом столкновении кавалерия показала удовлетворительный боевой результат, в последующих – явно неудовлетворительный. Только поэтому, в боевой реляции по результатам сражения, уважая седины и старые раны генерала Рыжова, генерал Липранди не стал заострять внимание на «подвигах» кавалерии… Мне лично кажется, что генерал Рыжов избежал больших неприятностей, только потому, что даже отдельные «художества» наших кавалеристов не смогли помешать разгрому союзников в битве под Балаклавой.

В тактическом и моральном отношении «дело» при Балаклаве было для нас весьма выгодно. Уже то, что неприятель понес значительный урон и был принужден ограничить свое боевое воздействие на Севастополь, мобилизовать свои силы и средства на создание мощных укреплений под Балаклавой и на склонах Сапун-горы, составило определенный тактический успех. Значительно важнее были выгоды, доставленные нам этим делом в отношении нравственном.

Защитники Севастополя стали свидетелями и соучастниками того военного успеха над серьезным противником, каковым являлись экспедиционные войска Англии и Франции. Более того, союзники впервые и всерьез усомнились в успехе предпринятой ими экспедиции. Атаке легкой кавалерии отдали справедливость и свои, и наши историки, как блистательному подвигу самоотвержения, но все осуждали начальников войск, пославших на верную гибель свои элитные полки. Генерал Боске, этот звероподобный вояка, ветеран колониальных войн, не склонный к сантиментам, сказал: «Это славно, но так нельзя воевать» (Кинглейк, стр. 177).

Лорд Раглан, встретив Кардигана после атаки, выразил ему свое неудовольствие, спросив: «как вы могли атаковать батарею с фронта, противно всем военным правилам?». Затем, увидя Лукана, сказал: «Вы погубили легкую бригаду». Общественное мнение, столь могущественное в Англии, восстало с такой силой против обоих кавалерийских генералов, что Лукан счел нужным просить о создании комиссии для расследования его действий в сражении при Балаклаве, а Кардиган завел тяжбу с подполковником Кальторпом, который в сочинении своем «Письма из главной квартиры», утверждал, будто бы Кардиган, направя свою бригаду на русские батареи, ушел с поля сражения прежде, нежели его кавалерия доскакала до наших орудий.

«Что же касается до значения дела при Балаклаве в отношении хода всей войны в Крыму, то, несмотря на выгоды, доставленные нам успешным наступлением отряда Липранди, по всей вероятности, мы достигли бы несравненно важнейших результатов, если бы, выждав прибытие 10-й и 11-й дивизий, атаковали значительными силами у Балаклавы англичан, не ожидавших нападения и не успевших усилить позицию впереди этого города. Овладение Балаклавою – базою английских войск – поставило бы их в трудное, почти безвыходное положение.

Напротив того, дело 13-го октября указало союзникам слабейший пункт их расположения и заставило их принять меры для отражения грозившего им удара». Для того, чтобы не выглядеть абсолютным дилетантом в своих прежних суждениях, я привел дословно цитату из капитального труда генерала Богдановича «Крымская война». Уважаемый историк и заслуженный генерал в своих выводах усиленно попытался операцию, чисто тактического уровня, вывести на уровень стратегических задач войны, что не совсем логично, с точки зрения классической военной науки.

Share282021-06-12 12:17:53

Участие в Инкерманском бое

После боя при Балаклаве, генерал Канробер, не особенно доверяя англичанам, приказал 1-й французской дивизии, впредь, находиться в готовности для оказания помощи союзникам. Историк Гуерин пишет, что генерал Боске получил предписание примкнуть правый фланг своего обсервационного корпуса к левому флангу английской армии и противодействовать нападениям, которых можно было ожидать со стороны Черной речки и из Балаклавской долины (Guerin, с. 352-353). Возникает подозрение, что уважаемый военный историк путает левые и правые фланги. Если смотреть на местности, то к английским позициям примыкал левый фланг французской обсервационной линии.

Оборонительные мероприятия союзников были временно прерваны решительной вылазкой из Севастополя в сторону Сапун-горы, имевшей целью отвлечь внимание неприятеля от Чоргунского отряда, и вместе с тем разведать расположение Союзных войск. С этой целью утром, 14-го октября, отряд, составленный из шести батальонов Бутырского и Бородинского полков, с четырьмя орудиями 5-й батареи 17-й артиллерийской бригады, под командованием командира Бутырского полка полковника Федорова.

В 1-м часу дня Федоров, перейдя со своим отрядом Килен-балку, выслал вперед штуцерных, подкрепив их одним батальоном в ротных колоннах и, построив остальную пехоту по-батальонно в колонны к атаке, быстро направился к расположению дивизии Леси-Эванса. Несмотря на дневное время, движение нашего отряда по пересеченной местности, прикрытой рядом высот, было исполнено незаметно для англичан, которые, обнаружив наши войска тогда уже, когда они приблизились к их позиции, стали наскоро стягивать свои силы вправо к почтовой дороге, куда собралось 11 батальонов с 18-ю орудиями.

Это были 6 батальонов Леси-Эванса с 12-ю орудиями; гвардейская бригада Бентинга, 3 батальона; стрелковый полк дивизии Каткарта, 2 батальона; дивизии Броуна 6 орудий. Боске, со своей стороны, двинулся сам с 5-ю батальонами на помощь англичанам. Но, несмотря на многочисленность неприятельских войск, наш отряд, пройдя по местности, изрезанной глубокими оврагами и покрытой густым кустарником, под перекрестным пушечным и артиллерийским огнем, атаковал одно из английских укреплений. Прапорщик Кудрявцев, возглавил группу солдат в рукопашном бою, и был заколот, полковник Федоров тяжело ранен. Наши батальоны завязали с противником активную перестрелку.

Принявший командование отрядом, командир Бородинского полка, полковник Веревкин-Шалюта-2-й, видя явное превосходство неприятеля в силах, организованно отвел батальоны к Саперной дороге, и далее, в Корабельную слободку. Отход совершался под прикрытием двух батальонов Бородинского полка и трех пароходов, подошедших к берегу и стрелявших навесными выстрелами. Потери наши состояли из 270 человек, в числе которых было 25 офицеров. Англичане, по их показанию, потеряли 80 человек, но в действительности, их потери были более ощутимые. В довершение ко всему, во время нашей вылазки, на одной из французских батарей произошел сильный взрыв.

Я обращаю внимание читателя на то, что вылазка отряда полковника Федорова поставленной цели достигла, хотя и привела к потерям, сопоставимым с операцией под Балаклавой. То, что в ходе этой вылазки, удалось «прощупать» глубину и эффективность обороны союзников в направлении от Килен-балки к Сапун-горе, это очевидно. Так же очевидно и то что, потревожив англичан, русское командование своей активностью на данном направлении насторожило союзников.

Мало кто из историков Крымской войны отмечал тот факт, что положение князя Меншикова во главе группировки войск в Крыму, было очень непростым. Мы уже вели речь о сложных взаимоотношениях между фельдмаршалом Паскевичем и генералом Михаилом Горчаковым. При том, что Паскевич являлся главнокомандующим всеми войсками на юго-западе и юге Империи, князь Меншиков подчинялся ему и отчитывался непосредственно перед ним.

Логично теперь было бы уточнить, какая степень подчиненности между ними существовала? По всему выходит, что беспредельно самолюбивый и явно упивающейся свой властью Паскевич, рассматривал князя Меншикова не более как командира отдельного корпуса в Крыму, аналогично тому, как князь Горчаков официально считался командиром группировки из нескольких корпусов в Молдавии.

Поскольку, князь Меншиков по широкому кругу вопросов сносился непосредственно с Императором, то, вполне естественно, что настойчивое «кураторство» со стороны Паськевича его тяготило и явно раздражало. По уму, интеллекту, образованию и административному опыту Меншиков был на голову выше Паськевича и тем более Горчакова. Единственно, в чем он явно уступал обоим генералам, так это в опыте командования крупными войсковыми соединениями. Это было вполне естественно, так как в течение последних двадцати лет он занимался флотскими проблемами и выполнял отдельные дипломатические миссии.

В Севастополе уже более двух месяцев находился крупный, по всем меркам военачальник – генерал от инфантерии барон Остен-Сакен. Барон прибыл в Крым в ранге командира корпуса; имел более чем двадцатилетний опыт командования не только корпусами, но и армией, тем не менее, он смиренно довольствовался второстепенными функциями командующего Севастопольским гарнизоном.

Был в подчинении у Меншикова еще один генерал в ранге командира корпуса, родной брат Михаила Горчакова, Дмитрий Горчаков 1-й; лично смелый, даже отважный, любимый солдатами, но совершенно не годный для ответственных военных операций даже на уровне дивизии. Это очень наглядно проявилось в Альминском бою. О таких генералах, как командир 16-й дивизии – Жабокритский, мы даже и речи не ведем. Оценивая его деятельность в ходе обороны Севастополя, начальник штаба гарнизона генерал Васильчиков подозревал даже последнего в измене. Только за признаки измены, судя по всему, признаны были обычная человеческая глупость и неспособность к командованию.

В подобной ситуации, вполне закономерно, что князь Меншиков жаловался в письмах Императору, на отсутствие у него в подчинении ответственных, способных генералов. Единожды, по рекомендации Императора, проверив на ответственной операции под Балаклавой боевые и организационные способности генерала Павла Липранди, Меншиков, тем не менее, не счел нужным доверить ему очередную, не менее значимую операцию. Более того, в очередной, планируемой операции, Павел Петрович был лишен права командовать даже своей, Чоргунской группой войск. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Как уже говорилось, с подходом в район Севастополя 10-й и 11-й пехотных дивизий, в распоряжение Меншикова прибыл командир 4-го пехотного корпуса генерал Данненберг. Теперь, с учетом 12-й дивизии генерала Павла Липранди, весь корпус был в сборе. Князь Меншиков, приняв во внимание лестные характеристики, данные командиру корпуса Паскевичем, закрыв глаза на те явные военные неудачи, что сопутствовали Данненбергу в ходе боев в Княжествах, доверяет последнему руководство операцией, планируемой при Инкермане.

В период между Балаклавским и Инкерманским боями, со стороны князя Меншикова прослеживается не свойственная ему суетливость и явная непоследовательность. 22-го октября, по приказанию Меншикова, на усиление Севастопольского гарнизона направляется 10-я дивизия генерала Соймонова; 11-я дивизия генерала Павлова направляется на плато Микензия, ближе к Инкерману. 18-го октября главная квартира штаба Меншикова переносится в Чоргун; 22-го она спешно переводится к Инкерману. Как впоследствии выяснилось, союзники планировали штурмовать Севастополь 6-го ноября, и активно готовились к штурму, наращивая огневую мощь и подводя свои траншеи к нашим укреплениям.

На канун Инкерманского боя, силы союзников составляли не более 68 тысяч человек, при численности наших войск до 100 тысяч. Со стороны Наполеона III были приняты меры для значительного усиления французского корпуса в Крыму: из Франции и Северной Африки готовились к отправке три дивизии, прибытие которых должно было уравновесить силы обоих сторон. Князь Меншиков знал об этом и торопился нанести удар по союзным войскам до прибытия к ним ожидаемых подкреплений.

Если Балаклавский бой интересовал нас во всех своих деталях, как операция, подготовленная и проведенная Павлом Липранди, то так называемый Инкерманский бой, нас интересует, прежде всего, в той степени, в какой был в нем задействован Павел Петрович.

22-го октября, князь Меншиков собрал на совещание весь генералитет, включая командиров бригад. До прибытия командующего, в частной беседе Павел Петрович сообщил генералу Данненбергу свои соображения по предстоящему делу. Данненберг, молча выслушал Павла Петровича и, потирая руки, сказал: «выдумаем что-нибудь похитрее». Пришел князь Меншиков и Данненбергу как старшему в чине, было предложено изложить свой план действий. После докладывали свои предложения и другие генералы. Павлу Петровичу слово предоставили не по старшинству, а в порядке номеров его дивизии в корпусе.

Это уже было тревожным симптомом. На совещании у Мешикова кроме командиров дивизий и корпусов, присутствовал генерал Петр Горчаков, после Альминского дела, не имевший постоянной должности. Павел Петрович предложил вариант наступления с Чоргунского плацдарма в направлении на Георгиевский монастырь, с целью разорения тылов и нарушения коммуникаций союзников с их базами снабжения. По его плану в наступлении должны были участвовать две дивизии со средствами усиления, с кавалерией на флангах. Третья дивизия, усиленная артиллерией должна была обеспечить тыл и коммуникации. Против предложения генерала Липранди решительно выступил князь Меншиков и, к сожалению, его поддержал исполняющий должность начальника штаба армии полковник Генерального штаба Герсеванов.

Основной недостаток в предложенном плане они усматривали в сложности обеспечения флангов при наступлении по тыловому району союзников. Князь Меншиков отдал предпочтение плану, предложенному Данненбергом, несмотря на то, что последний не представил ни схемы сражения, ни плановой таблицы с расчетами. Сразу же после совещания, штаб Меншикова перешел с Чоргуна в Инкерман, а войска начали занимать исходные для боя позиции, действуя по плану, «на пальцах» предложенного Данненбергом.

В результате предварительного распределения ролей, после совещания, генерал-лейтенант Липранди вышел уже не начальником отдельного Чоргунского отряда, а только командиром дивизии в составе отряда, командование которым было поручено генералу от инфантерии Петру Горчакову. Это был еще один удар по самолюбию заслуженного воина. Аргументация для такой ракировки звучала на уровне распределения ролей в игровой сценке старшей группы детского сада: «Вы, Павел Петрович, уже отличились в Балаклавском сражении, дайте возможность и другим проявить себя». И те, «другие» проявили себя, как известно, в полной мере. Кому же предпочли Павла Петровича в роли начальника Чоргунского отряда?

Князь Петр Дмитриевич Горчаков, генерал от артиллерии, за свои семьдесят лет жизни, 48 прослужил отечеству, участвуя в войнах в Финляндии, в Турции и на Кавказе. С отъездом Ермолова с Кавказа в 1826 году, спешно был переведен генерал-квартирмейстером во 2-ю армию, но в отличие от своего «светлейшего» братца, Михаила Дмитриевича, не задержался на штабной должности и возвратился в строй, последовательно командуя 18-й, 19-й, 15-й и 12-й пехотными дивизиями. За участие в штурме Силистрии был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени.

Видимо, не усматривая дальнейших перспектив в армейской службе, согласился на должность Генерал-губернатора в Тобольск. В этой должности он пробыл с1836 по 1851 год, т.е. ,без малого, – 20 лет. После его замены на этой должности в 1851 году генерал-лейтенантом Гасфортом Густавом Христиановичем, два с лишним года оставался «в распоряжении», т.е. в «предбаннике» отставки. С началом Крымской войны, по протекции брата, Михаила Горчакова, вернулся в армейский строй. Принимая участие в Альминском бою, проявил хладнокровие и мужество, лично возглавил атаку батальонов Владимирского полка… Но можно ли было от военачальника с таким с такой «выдающейся» боевой биографией ожидать продуманных, решительных и нестандартных действий?

На все этапы приготовления не оставалось и двух суток. История сохранила нам факт встречи Данненберга и адмирала Нахимова накануне сражения при Инкермане. Генерал Данненберг, назначенный руководителем предстоящего сражения, последний день перед сражением посвятил визитам к руководителям обороны Севастополя. Простецкий в общении Павел Степанович Нахимов поинтересовался у генерала, неужто у того нет более серьезных дел, как разъезжать с визитами накануне серьезного сражения. На что Данненберг ответил, что уверен в успехе предстоящего дела, а район предстоящего сражения знает как свои карманы, потому как в свое время стоял там лагерем…

Что же касается планирования операции, то более худшей организации и представить себе трудно. Первоначальная диспозиция, составленная генералом Данненбергом, не была одобрена Меншиковым, требовала основательной корректуры, но в записках Алабина говорится, что именно этот вариант диспозиции был получен генералом Павловым (Герсеванов. Несколько слов о действиях русских войск в Крыму в 1854 и 1855 годах, 46, – Алабин. т. 2, стр. 67).

Генерал Данненберг посчитал возможным изменить некоторые указания Меншикова. Вместо движения генерала Павлова по Саперной дороге, войска его получили приказание наступать, по переходе через Черную речку, по трем направлениям, именно: по Саперной и Старой почтовой дорогам и в промежутке между обеими дорогами. Отряд генерала Соймонова, вместо наступления в совокупности с отрядом генерала Павлова, должен был двинуться вперед, по другую сторону Килен-балки.

Хотя последнее распоряжение и не было выражено положительно в предписании, посланном из корпусного штаба Соймонову, однако же, в этом предписании было, между прочим, сказано: «Полагаю полезным иметь за правым флангом вашим главные резервы вверенных вам войск, ибо левый фланг их будет совершено обеспечен оврагом Килен-балки и содействием войск, которые переправятся через Черную речку».

Отряду генерала Соймонова предписано начать действия часом ранее назначенного времени, т.е. в 5 часов, чтобы менее подвергаться огню английских осадных батарей в начале движения (из рапорта генерал-адъютанту Меншикову генерала-от-инфантерии Данненберга, от 23 октября 1854 года за № 1522 – Предписание генерала Данненберга Соймонову, от 23-го октября 1854 года за № 1521).

На фоне таких неконкретных и противоречивых указаний просматриваются и явные просчеты. Так, при составлении первоначальной диспозиции, в штабе Главнокомандующего, было упущено из вида, что отряд Павлова, восстанавливая мост у Инкермана одновременно с движением генерала Соймонова от Килен-балки, физически не мог атаковать одновременно с ним неприятеля, потому как находился в расстоянии от него в 4-х верстах и должен был двигаться по узкой, размытой дождями Саперной дороге.

Если бы Соймонов наступал, не переходя Килен-балку, то атака его, хотя и преждевременная, облегчила бы наступление Павлова; но Соймонов перешел балку, вопреки последнему указанию Данненберга, и смерть его оставила без разрешения вопрос: почему он не исполнил данного ему приказания? Причиной явного нарушения, имевшего тяжелые последствия, таким отличным генералом каким был Соймонов, может быть единственно - несвоевременное полученное им предписание, менявшее прежний план действий. И действительно – это предписание было получено Соймоновым уже тогда, когда большая часть его отряда перешла через Килен-балку, и когда обратный переход через овраг подвергал его опасности быть атакованным, не успев совершить обратного движения. Я вполне сознательно ограничиваю информацию о ходе Инкерманского боя только описанием обстановки его планирования и самого начала…

Во время Инкерманского боя Павел Петрович Липранди с 12-й пехотной дивизией находился в Балаклавской долине, на занятой им в ходе предыдущего боя позиции. Дивизия входила в состав Чоргунского отряда, командование которым, как уже говорилось, было поручено генералу князю Петру Дмитриевичу Горчакову-1-му. По диспозиции, назначенной перед сражением, отряду было назначено: «…содействовать общему наступлению, отвлекая собой силы неприятеля и стараясь овладеть одним из входов на Сапун-гору».

Впоследствии, при разборе действий отдельных начальников в ходе Инкерманского боя, особо отмечалась пассивность Чоргунского отряда, невыполнение им поставленной задачи, приведшей к тому, что генерал Боске, не связанный боем, смог со своими батальонами вовремя прийти на помощь англичанам, и тем способствовать победе союзников в сражении… И при всем, при этом, возникал вопрос, почему генерал-лейтенант Липранди не способствовал решению Чоргунским отрядом поставленной задачи.

Начать, видимо, следует с того, что командир 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Павел Липранди во время боя находился в подчинении у командира отряда генерала от инфантерии князя Горчакова, и вынужден был выполнять только его приказания. Второе, не менее важное условие состояло в том, что в сфере возможной деятельности 12-й дивизии находились самые крутые и возвышенные склоны Сапун-горы.

За одиннадцать дней, минувших со дня Балаклавского сражения, именно на этом участке плато, была выставлена французами могущественная артиллерия, включавшая морские орудия, огонь которых покрывал все близлежащее пространство. В сторону этой французской позиции вела единственная узкая и извилистая дорога, на всем своем протяжении пристрелянная вражеской артиллерией.

Степень возвышения позиции, позволяла французам сразу переходить на стрельбу картечью, оставаясь при этом вне досягаемости от нашей артиллерии, находящейся в долине. Вести же речь о подъеме нашей артиллерии на дистанцию действенного картечного выстрела было бы просто глупо. С очень большой долей вероятности можно утверждать, что посланные на верную смерть наши пехотные батальоны, не смогли бы реально задержать генерала Боске, спешащего на помощь своим незадачливым союзникам.

В то же время нельзя согласиться с генералом Рафаилом Липранди, утверждавшим, что генерал Боске со своими батальонами пришел на выручку англичанам лишь тогда, когда Инкерманское сражение было уже бесповоротно проиграно. Так ли это было в действительности? Попробуем разобраться в этой непростой и, как выясняется, спорной ситуации.

Примерно в 9 часов утра, генерал Данненберг, поднявшись Георгиевской балкой на высоту, лежащую позади наших батарей первой линии, готовился ввести в бой свежие силы. Наша артиллерийская позиция простреливалась не только огнем вражеской артиллерии, по и штуцерные пули наносили большой ущерб артиллерийской прислуге. Показателен тот факт, что в течение последующего часа под Данненбергом было убито две лошади. Артиллерийский и ружейный огонь англичан достигал даже верховьев Георгиевской балки, где в данное время находился князь Меншиков с молодыми Великими князьями.

Батальоны Охотского полка, шедшие в голове колонны, направляющейся на плато по Саперной дороге, были встречены сильной канонадой и густым штуцерным огнем. Артиллерия из-за крутого подъема не поспевала за пехотой. За Охотским полком следовали Якутский и Селенгинский, на ходу перестраиваясь для боя. Артиллерия наша сосредоточила огонь по редуту № 1, занятому отборным батальоном Кольдстримов.

Передовые наши батальоны подверглись ожесточенному перекрестному обстрелу английских батарей, стоящих за оврагом каменоломни и, понеся колоссальные потери, продолжали упорно идти вперед. В это самое время подоспели в помощь англичанам свежие войска дивизии Каткарта. Сам Каткарт с бригадой Торренса, направился в обход расстроенного боем Охотского полка, но был встречен и опрокинут батальонами Селенгинского полка, меж тем, как Якутский полк поддержал Охотцев и вместе с ними занял батарею № 1. Каткарт, не зная о том, и полагая, что на батарее, по-прежнему, держатся Кольдстримы, приблизился к ней с несколькими ротами и был атакован с одной стороны Якутским, с другой – Селенгинским полком. В этой схватке погиб сам Каткарт, ранен полковник Сеймур и тяжело ранены бригадные генералы: Торренс и Гольди.

В полках 4-й английской дивизии выбыло из фронта около четверти всего числа наличных людей. Легкая дивизия Броуна и 2-я дивизия Леси-Эванса находились не в лучшем состоянии. Кроме указанных генералов и других военачальников войск, были убиты или ранены генералы Броун, Адамс, Кодрингтон, Бентинк и Буллер; полковники: Мекинтош. Гембир, Пакенгам, Блер, и проч. Англичане, не смотря на понесенные ими потери, долго не решались просить помощи у французов, но, наконец, когда уже все английские резервы были введены в бой и не оставалось надежды одолеть русских, Раглан послал к Боске с просьбой о содействии его войскам (Гуерин, т. 1, с. 380)

Генерал Боске по первым выстрелам, раздавшимся с позиций нашего Чоргунского отряда, поднял по тревоге войска своего наблюдательного корпуса и в восемь часов направил к телеграфу на Воронцовской дороге две батареи с частью пехоты и бригаду Африканских егерей, а сам поскакал к мельнице на старой бахчисарайской дороге, куда двинулись за ним три батальона с двумя конными батареями.

Миновав мельницу, Боске встретил генералов Броуна и Каткарта и предложил им содействие своих войск. Сначала гордые британцы отклонили его предложение, сказав, что у них имеются достаточные резервы, но потом попросили его поддержать правый фланг английской позиции, направить часть войск к редуту № 1. Исполняя желание англичан, Боске направил туда генерала Бурбаки с двумя батальонами пехоты , 4-мя ротами стрелков и двумя конными батареями.

Из этого описания событий, даваемых Гуерином в своем исследовании, можно заключить, что, не наблюдая особой активности с позиций нашего Чоргунского отряда, предприняв ряд мер предосторожности, Боске, на свой страх и риск, незамедлительно повел часть своих войск на помощь англичанам, которые остро нуждались в ней. Затем, убедившись в том, что вся активность Чоргунского отряда ограничивалась демонстрацией, Боске сделал все необходимые распоряжения для перевода большей части своих сил в поддержку англичан. Кстати, этой информации не противоречит и описание событий, изложенное в труде, изданном под руководством графа Тотлебена.

Изложение событий английскими и французскими историками вполне можно и должно перепроверять. Англичане все последующие после Крымской войны годы, старались всех убедить, что Инкерманский бой они выиграли без помощи французов; французы приводили достаточно убедительные доказательства того, что без их помощи англичанам, победа в Инкерманском бою вполне могла достаться русским. Мы же, в поиске более объективной информации, воспользуемся, прежде всего, воспоминаниями русских офицеров, участников сражения и примем к сведению информацию английских и французских источников.

Ситуация, сложившаяся на английских позициях к 10 часам утра, нам примерно ясна. Что же, французы? Гуерин, в 1-м томе своего исследования утверждает, что в «голове французских подкреплений прибыли на правое крыло английской армии батальоны 1-й 7-го легкого и 2-й 6-го линейного полков и четыре роты 3-го полка пеших егерей под начальством генерала Бурбаки, который, построив свою пехоту правее редута №2, выдвинул на позицию 12 конных орудий. Но эта горсть войск не могла остановить наступавшие решительно колонны 11-й дивизии.

Французские войска, встреченные сильным огнем, потерпели страшный урон; потеряли командира 6-го полка, полковника Кама и вынуждены были отступить под прикрытием огня своей артиллерии, которая нанесла большой вред нашим войскам. Тем не менее, однако же, французы, смешавшись с расстроенною пехотой англичан, подавались назад. Охотский полк, теснил неприятелей, Якутский и Селенгинский полки поддерживали его».

Уже около половины 10-го часа, войска обеих сторон были ослаблены и утомлены до крайности, но, казалось, что победа оставалась за нами. В эту минуту надлежало только сделать сильную вылазку из Севастополя и атаковать неприятеля войсками Чоргунского отряда, в числе 12 тысяч пехоты, поддержанных многочисленной кавалерией, чтобы окончательно решить дело. Последний, приведенный мною абзац, дословно взят из труда Тотлебена, со страницы 381. Насколько действенной была помощь ходу сражения, вылазкой войск из Севастополя, не сложно убедиться по последующему отчету генерала Тимофеева, и мы еще вернемся к этому эпизоду.

Что же касается до Чоргунского отряда, то князь Горчаков сам отнял у себя возможность принять решительное участия в сражении, оставя на правой стороне Черной половину своего отряда (7 батальонов и 32 эскадрона с 48-ю орудиями) и растянув остальные силы (9 батальонов и 20 эскадронов с 40 орудиями) на пространстве от Федюхиных высот до взятого нами в деле при Балаклаве редута № 1. Войска эти, выступив с речки Черной в 7 часов утра, подошли к Сапун-горе на расстояние дальнего пушечного выстрела и открыли огонь, на который отвечала артиллерия циркумвалационной линии, усиленная полевыми орудиями.

Эта почти безвредная канонада продолжалась до 9-ти часов, пока, наконец, французы, убедясь в малой пользе огня своих батарей, совершенно прекратили их действие, что, несколько спустя, сделали и русские. С тех пор до 4-х часов пополудни, войска обеих сторон ограничивались взаимным наблюдением, а потом князь Горчаков расположил свой отряд, по-прежнему, в долине речки Черной (Тотлебен, стр. 382).

Можно по-разному оценивать боевую деятельность генерала Петра Горчакова. Будучи старше по возрасту и по сроку службы своего «выдающегося» брата, генерал-адъютанта князя Михаила Горчакова, он все предыдущие годы скромно тянул служебную лямку, губернаторствовал в Сибири, с началом войны вернулся в строй, проявил героизм в Альминском бою. Он прекрасно знал свой уровень - ни природные данные, ни прохождение службы не позволяли ему претендовать на высокие, ответственные должности. Из чисто номенклатурных, карьерных, я бы даже сказал, местнических соображений, желая услужить Михаилу Горчакову, князь Меншиков, накануне ответственного сражения, назначает генерала Петра Горчакова командовать отдельным Чоргунским отрядом, фактически, отстраняя от командования генерал-лейтенанта Павла Липранди.

Очевидно, что отказ от плана сражения, предложенного Павлом Петровичем на совещании у Главнокомандующего, последующее замещение его на должности командира отдельного отряда пожилым, малоспособным и суетливым генералом – все это не возвышало боевой дух генерала Липранди и уж, тем более, не способствовало проявлению инициативы, выходящей за рамки четкой, воинской субординации. Вне всякого сомнения, зная характер и манеру поведения Петра Горчакова, можно с уверенностью утверждать, что в период Инкерманского боя, ни одного шага, не согласованного с Павлом Липранди, князь Павел Дмитриевич не совершил.

Как знать, быть может, в чем-то был и прав был князь Меншиков, характеризовавший князю Васильчикову, Павла Липранди как интригана? Ведь, обстоятельства, складывающиеся в ходе Инкерманского боя, вполне способствовали последующему устранению с поста командира корпуса генерала Данненберга, уходу в привычную для него «тень» генералу Петру Горчакову и, наконец-то, «наведению резкости» во взаимоотношениях Павла Петровича с князем Меншиковым…

Но обстоятельства эти, как мне видится, Павел Петрович мог бы, при желании, в корне изменить. Для этого ему вовсе не обязательно было штурмовать пехотой неприступные позиции на Сапун-горе, достаточно было организовать решительную усиленную вылазку по пологому склону со стороны Балаклавской дороги… Больших потерь было при этом не избежать, но это бы связало боем большую часть корпуса Боске и создало бы условия для окончательного разгрома англичан …

Ну а фактически, генерал Боске, убедившись, что со стороны Чоргунского отряда ему не угрожала ни малейшая опасность, и что мы намерены здесь ограничиваться только демонстрацией силы, постепенно направил основные войска обсервационного корпуса в помощь англичанам. Уже в 10 часов он сам появился на Киленбалочном плато, и вслед за ним прибыли бегом батальон 3-го полка зуавов и второй батальон Алжирских стрелков.

Генералу Дотмару было приказано поддержать атаку другим батальоном 3-го полка зуавов, двумя батальонами 50-го линейного полка и четырьмя эскадронами 4-го полка Африканских егерей, а командиру артиллерийской бригады Барралю привести одну из его батарей. Несколько спустя, также направились к угрожаемому пункту бригада Моне из дивизии принца Наполеона и 1-й полк Африканских конных егерей.

Около 11-ти часов утра, когда еще можно было реально повлиять на ход сражения на Инкерманском плато, перед Чоргунским отрядом оставалось всего-то пять батальонов бригады Эспинасса, в числе 3200 человек. Конечно, в деталях обстановку во французском лагере Павел Петрович не мог знать, но он наверняка, мог спрогнозировать действия Боске в поддержку англичанам, и последствия этой помощи… Вообще же, Боске и Канробер выслали к месту боя 10,5 батальонов и 4 эскадрона с 20 орудиями.

Полки 11-й дивизии, несмотря на понесенные ими потери, неустрашимо встретили головные батальоны Боске, более того, селенгинцы обошли их с тыла. Сам Боске подвергался величайшей опасности, но подходящие к французам подкрепления заставили нас отступить под картечным огнем неприятельской артиллерии.

Генерал Данненберг, оценивал ход боя, находясь на Суздальской возвышенности на позициях нашей артиллерии. Видя дальнейшее усиление войск союзников, приняв во внимание крутые глинистые спуски, пересеченную местность по маршрутам возможного отхода войск и артиллерии, принял решение на отступление. На этот момент с нашей стороны еще не были введены в дело 16 батальонов Бутырского, Углицкого, Владимирского и Суздальского полков, но по диспозиции, первые два полка должны были прикрыть отступление расстроенных боем войск генерала Павлова, а прочие два надлежало расположить впереди Саперной дороги, по которой тянулась наша многочисленная и отчасти пострадавшая артиллерия.

Выделенная мной фраза взята из труда Тотлебена и не соответствует фактическим событиям, так как в час пополудни Владимирский и Суздальский полки двинулись на смену отступавшим войскам из группы генерала Соймонова. Передовые их батальоны шли в ротных колоннах, а прочие в колоннах к атаке, под командованием временного командира бригады полковника Дельвига. Роты фактически шли по трупам егерей 10-й и 17-й дивизий, павших при штурме английского редута №1.

Именно ряд отчаянных атак Владимирских батальонов на позиции редута, обороняемые теперь уже французскими стрелками, поддержанными французской же артиллерией, дали возможность отступить весьма пострадавшим полкам Охотскому, Якутскому и Селенгинскому. В ходе атак Владимирцев, ведомых в атаку майором Никольским, был тяжело ранен в руку командир бригады полковник Дельвиг, погибло много офицеров и солдат полка. И, вот только уже, в силу сложившихся обстоятельств, отступая по Саперной дороге, батальоны Владимирского полка прикрывали нашу отходящую артиллерию.

Между тем, как сражение на Киленбалочном плато достигало своей кульминации, около 10-ти часов утра была произведена вылазка из Севастополя. Генерал-майор Тимофеев, старый, опытный воин, отличившийся еще в Турецкую кампанию 1828 года, выйдя из ворот оборонительной стенки 6-го бастиона с 4-м батальонами Минского полка при 4-х легких орудиях 14-й бригады, быстро пересек Карантинную балке правее кладбища и направился к левому флангу французских траншей. Неприятель, изготовившись к бою, открыл по ним массированный огонь из штуцеров.

Передовые роты минских батальонов, под командованием майора Евспавлева, оттеснили неприятельские аванпосты, обошли французские позиции с левого фланга, ворвались на позиции батарей № 1 и № 2, располагавшиеся на горе Рудольфа. В результате нашей стремительной атаки, французы были частью переколоты, частью отброшены. Захваченные 15 орудий были заклепаны и сброшены в ров. Известие об атаке генерала Тимофеева до того озаботила хладнокровного лорда Раглана, что он, обратясь к находившемуся рядом с ним Канроберу, сказал: «Кажется мы… очень больны». – «Не совсем еще, милорд! Надо надеяться» – отвечал Канробер (Базанкурт, т. 2, стр. 76). Вот в это бы самое время и подправить диагноз захворавшим союзникам… активными действиями Чоргунского отряда, увы…

Гуерин, говоря о вылазке из Севастополя, полагает, что: «если бы генерал Моллер направил более значительные силы для поддержания атаки Тимофеева, а, с другой стороны, князь Петр Горчаков, наступая решительно к Сапун-горе и Балаклаве, отвлек бы наблюдательный корпус Боске, подобно тому, как был отвлечен осадный корпус Форея нападением на левый фланг осадных работ, то русские не проиграли бы сражения и довершили бы свою победу над восемью тысячами англичан, утомленных голодом и расстрелявших свои патроны» (Гуерин. т. 1, 386-387).

В ходе последующей, послевоенной полемики князь Петр Горчаков в письме французскому автору старался оправдать свое бездействие в ходе сражения недоступностью позиции союзников над полковой артиллерией, состоящей при его войсках, и слабостью своего отряда. Но никто в нашей армии и тогда, и теперь не сомневался в том, что князь Горчаков, лично храбрый воин, не оценил своего положения и упустил случай совершить славный подвиг.

Общественное мнение, формирующееся по своим специфическим законам, не постигая причины такого поступка со стороны человека испытанной храбрости, сложило вину на бывшего тогда в Чоргунском отряде генерала Павла Липранди, который, будто бы из личных, ему только известных видов, советовал Горчакову ограничиться безвредной канонадою (из воспоминаний Георгия Чаплинского).

Вот вам, пожалуйста, и косвенное подтверждение моей версии в том, что, затаив свой праведный гнев на Данненберга и его благодетеля – Паскевича, пытаясь отплатить за свое унижение на военном совете Меньшикову, Павел Петрович, не сдержал своих эмоций и, слегка «подставив» наивного и прямодушного старика Петра Горчакова, разом расправился со своими противниками. При этом, умнейший человек и прожженный интриган, князь Меншиков, по-своему объективно оценив ум и изобретательность Павла Петровича, сохранившего в ходе сражения Чоргунскую группировку, тут же предлагает ему руководство операцией по ранее предложенному генералом Липранди плану.

Но тут, уж, что называется, закусив удила, Павел Петрович отвергает вариант сражения, которое, в известной мере, должно было реабилитировать Меншикова в глазах Императора. И опять таки, такая позиция Павла Петровича только упрочила его авторитет в глазах Меншикова. Просматривается блестящая, многоходовая шахматная партия, с шахом и матом, выигранная Павлом Липранди на фоне очередного сражения, проигранного нашей армией. Все бы ничего, если бы не заваленное мертвыми телами Киленбалочное плато, и тяжелый моральный удар, нанесенный защитникам Севастополя.

Генерал-майор Рафаил Павлович Липранди, в своем очерке об отце, подытоживая его участие в Инкерманском деле, пишет: «честь и слава князю Горчакову, что он сберег целую дивизию (12-ю – Б.Н.) и не уничтожил ее в невозможных действиях». Душой принимая очевидное желание Рафаила Павловича оправдать действия генерала Петра Горчакова, а в большей мере, своего отца, генерал-лейтенанта Павла Петровича Липранди, в ходе Инкерманского боя, но холодным рассудком профессионального военного не приемлю утверждение Генерального Штаба генерал-майора Рафаила Липранди, в том, что он, обосновывая сохранение одной 12-й дивизии, спокойно признает допустимым принесение в жертву на Инкерманском плато сразу трех дивизий – 10-й, 11-й и 17-й.

Далее в своем очерке, Рафаил Липранди пишет: «Не будь «Люблинской истории», не командовал бы 4-м корпусом Данненберг, не было бы Инкерманского сражения». Этой горькой фразой, автор очерка напоминает читателям, о той давней истории, когда интриган и карьерист Паскевич отвел кандидатуру Павла Петровича на должность командира корпуса, и в противовес мнению Императора, «протащил» на эту должность своего ставленника, генерала Данненберга.

Вне всякого сомнения, командуй 4-м корпусом не Данненберг, а Павел Липранди, совсем иначе развивалось бы сражение при Ольтенице; и теперь бы реализовывался план сражения, предложенный Павлом Петровичем на совещании 22-го октября, а не непродуманный и непросчитанный план Данненберга-Меншикова, да и сражение, надеюсь, успешное, носило бы другое название, по выбранному Липранди направлению основного удара…

Лучшим экспертом в обсуждаемой проблеме может быть участник описываемых событий, по своему должностному уровню, способный объективно оценить ситуацию. Вот что по этому поводу пишет в своих «Записках» генерал А.П. Хрущев: «Вероятно, начальник, более предприимчивый и проникнутый высоким чувством патриотизма, решился бы пожертвовать собой и частью своего отряда для успеха главной атаки, но нерешительность, и нераспорядительность этого генерала давно были известны». Хрущев, конечно, имел в виду генерала Петра Горчакова.

Самое любопытное в том, что уже 25 октября князь Петр Горчаков показал Павлу Петровичу письмо, полученное от Меншикова. В этом письме Главнокомандующий предлагал князю Горчакову, а «буде он не согласится, предложить генералу Липранди произвести новое наступление со стороны Чоргуна в том направлении, которое прежде указывал Липранди, для чего Чоргунский отряд предполагалось усилить 30-ю батальонами.

Князь Горчаков от такого предложения отказался, не принял его и Павел Петрович. По его глубокому убеждению, время было упущено, лучшие войска совершенно расстроены, неприятель же, после 13 октября, воздвиг на подступах к Балаклаве и Сапун-горе несколько рядов грозных укреплений. «Пошлют» – сказал Павел Петрович, – «я как солдат, пойду, но добровольно соглашаться на такое предприятие было бы чистое безумие».

От Инкерманского сражения до боя при Черной речке 4-го августа 1855 года Павел Петрович, со слов его сына, Рафаила Павловича, «был обречен на полное бездействие». Что касается «полного бездействия», то я бы воздержался от такого определения. Да, действительно, полки дивизий, находящихся на позициях Мекензиевых гор, либо в районе Бельбека, кроме обычной повседневной лагерной деятельности: несение боевых караулов, работ по возведению укреплений, прокладки дорог и пр. выделяли роты для несения боевого дежурства в траншеях и на позициях батарей Северной позиции.

Но из этих же дивизий, согласно графика, либо по приказанию, полки, а то и целые бригады шли на замену полкам, в составе гарнизона осажденного Севастополя, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде обратного потока убитых, умерших от болезней, раненых и искалеченных… Ну, а поскольку, большинство полков Крымской армии в большей или в меньшей степени испытали на себе весь ужас осажденного и расстреливаемого врагами Севастополя, то слышать подобное заявление от офицера, бывшего рядового Азовского пехотного полка, а затем прапорщика лейб-егерского Бородинского полка, участника сражения на Черной речке, несколько неожиданно. И оправданием такому резкому суждению может служить лишь то, что по малому сроку пребывания в составе полка, Рафаилу Липранди посчастливилось избежать севастопольского ада последних месяцев его обороны.

Что же касается боевой деятельности генерал-лейтенанта Павла Липранди в период между Инкерманским и Чернореченским сражениями, то сначала он со своей 12-й дивизией продолжал занимать прежнее положение у Чоргуна, а затем, по настоятельной просьбе генерала Петра Горчакова Чоргунский отряд был отведен с прежней позиции и расформирован. 12-я дивизия была переведена на Инкерманское плато, и как уже говорилось, побатальонно выделяла людей на постройку, а затем и на защиту вновь построенных укреплений. Периодически полки 12-й дивизии направлялись на позиции и укрепления Севастополя.

8 июня 1855 года Павел Петрович был назначен командиром 6-го армейского корпуса, сменив на этой должности князя Петра Горчакова. Весьма показательно, что основанием для передачи командования корпусом старым командиром послужило донесение на Высочайшее имя родного брата – командующего Крымской армией, Михаила Горчакова, в котором, между прочим, сказано, что причиной отставки заслуженного генерала послужил «преклонный возраст, лишающий возможности ездить верхом…».

Я бы к этому донесению добавил – «и соображать головой». Вот так напряженно обстояло дело с вакансиями в российской армии, пока начальник держался на коне, сместить его не было никакой возможности…

И чтобы уже не возвращаться к личности Петра Горчакова, обращаю внимание читателя, на любопытное совпадение? По своему заметному участию в декабристском движении, Михаил Горчаков, в свое время, явно был в числе кандидатов на длительное пребывание в Сибири, но судьбе, с легкой руки Императора, было угодно послать в Сибирь, но уже на губернаторство, его родного брата Петра Горчакова.

Share292021-06-12 12:18:25

Участие в Чернореченском сражении

Со второй половины июля положение Севастополя стало ужасно. Батареи союзников увеличивали свою мощь и росли числом, сжимая многострадальный город смертоносным кольцом. Храбрая прислуга при морских орудиях, состоявшая до сих пор из матросов, была почти вся перебита, верки бастионов, особенно на Корабельной стороне, ежедневно разрушались и сверхчеловеческими усилиями защитников еженочно восстанавливались. Не проходило дня, чтобы убыль гарнизона была менее тысячи. При таком положении Севастополя изыскивались любые средства для облегчения его участи. В числе прочих рассматривался вопрос о новой диверсии против позиций союзников.

Нельзя отрицать пользы военных советов, созываемых для обсуждения важных вопросов, встречающихся при ведении войны. Опытность главных сподвижников может подсказать даже гениальному полководцу средства для достижения цели задуманной им операции. Но суть решения важных вопросов не должна зависеть от различных, часто противоречащих одно другому, мнений. Даже Суворов иногда созывал военный совет, как, например, при осаде Измаила , но только тогда, когда план штурма окончательно у него созрел, и когда ему только оставалось убедить членов совета в неизбежности штурма и необходимости совершить этот трудный подвиг.

Что же касается до собственного мнения князя Горчакова о поставленном на повестку совета вопросе, то с самого принятия им командования над войсками в Крыму Михаил Дмитриевич не переставал высказываться о необходимости ограничиваться пассивною обороной и воздерживаться от решительного наступления. Так, между прочим, в письме его к военному министру, находим: «Было бы просто сумасшествием начать наступление против превосходного в числе неприятеля, главные силы которого занимают, кроме того, недоступные позиции.

Первый день я бы двинулся вперед; второй – я бы отбросил неприятельский авангард и написал бы великолепную реляции,; третий день я был бы разбит, с потерей от 10 до 15 тысяч человек, и четвертый день Севастополь и значительная часть армии были бы потеряны. Если бы я действовал иначе, Севастополь уже более месяца принадлежал бы неприятелю, а ваш покорнейший слуга был бы между Днепром и Перекопом ( Из письма от 26 июня 1855 года)…

«… Я бы желал, любезный князь, чтобы вы убедились в одной истине, которою я считаю непреложною, а именно, что принятая мною система осторожности есть, конечно, наилучшая, которой можно было последовать, и что полученные через нее результаты доставили неисчислимую выгоду для России». (Из письма от 5 июля 1855 года).

При всей кажущейся невыгоде пассивной обороны, нельзя не признать, что не воспользовавшись в осенне-зимний период 1854-1855 годов реальными возможностями переломить обстановку под Севастополем в свою пользу, то теперь, когда обе противоборствующие стороны окружили себя массивными, мощными укреплениями, и противостоящая нам сторона эту мощь неукротимо наращивает, то нам до определенного момента оставалось только отстаивать шаг за шагом Севастополь, в надежде на возрастание нашей мощи, и ожидания очередной осени и зимы, которые своими холодами и болезнями, ослабят военную мощь союзников и заставят их, свернув блокаду крепости, покинуть Крым…

Теперь же, анализ ежедневных наших потерь в Севастополе, (по тысяче в сутки) поставил наше командование перед перспективой до наступления осенних штормов и зимних морозов потерять не менее 70 тысяч воинов - т.е. большую часть нашей Крымской группировки. Такая «веселая» перспектива наше командование не воодушевляла и нужно было принимать решение о целесообразности дальнейшей обороны Севастополя.

Во исполнении Высочайшей воли главнокомандующий собрал 28-го июля военный совет из следующих лиц: генерал-адъютантов - графа Сакена и Коцебу; генерал-лейтенантов Сержпутовского, Бухмейера, Бутурлина, Ушакова, Хрулева, Семякина, Липранди и вице-адмирала Новосильского. Кроме этих лиц, от которых князь Горчаков требовал мнения, на совете присутствовали: генерал-адъютант Вревский, а также для разных объяснений начальники штабов: генерал-майоры Крыжановский и князь Васильчиков, полковники Исаков и Козлянинов, генерал-интендант армии генерал-майор Затлер.

Объяснив членам совета положение дел, князь желал бы услышать ответы на следующие вопросы: 1) продолжать ли пассивную защиту Севастополя, стараясь только выигрывать время и не видя впереди никакого определенного исхода - или же, немедленно по прибытии войск 2-го корпуса и Курского ополчения, перейти в решительное наступление? Вопрос этот был предложен на обсуждение с уточнением - какое действие предлагается предпринять и в какое время. В ходе заслушивания мнений военачальников, выяснилось, что генерал-адъютант Сакен, генералы Хрулев и Липранди высказались против какого-либо наступления.

С учетом того, что раненый Тотлебен в присланной им записке также не поддерживал идею наступления, выходило, что большинство, уже заявивших свое мнение, категорически против идеи наступления. В процесс доклада генерала Липранди вмешался барон Вревский. Прервав докладчика, с улыбкой презрения, барон заявил: «Нельзя же везде и всюду ходить только церемониальным маршем». Слова эти взорвали Павла Петровича, он подошел почти вплотную к барону и повышенным голосом сказал: «Милостивый государь, когда вы ходили еще без штанов, я уже брал редуты и орудия».

Вревский побледнел, поражены были и все остальные, а Павел Петрович оборвал свой доклад, сказав, что всякое наступление при существующей обстановке он считает преступлением. Манера поведения на совете барона Вревского, мягко сказать, была вызывающая. Похоже, благорасположение Императора к своему начальнику Военной канцелярии, было бароном не совсем правильно истолковано.

По явной узости своего служебного и житейского кругозора барон Вревский воспринимал Павла Липранди лишь образцового командира гвардейского полка, не беря в учет его предыдущую и последующую боевую деятельность. В 1828 году, во время войны с Турцией, о Вревском - в то время,- гвардейском прапорщике, и знать то никто не знал; в его дальнейшей деятельности на Кавказе тоже ничего выдающегося не прослеживалось, и вот он, возомнив о себе невесть что, вздумал учить боевому мастерству заслуженных генералов, да еще ставить под сомнение их боевые качества.

Вот, видимо, после этой сцены князь Михаил Горчаков счел за лучшее перенести заседание совета на 29-е июля, при этом, предложив присутствующим еще раз проанализировать ситуацию и представить свои соображения в письменном виде, в надежде на то, что все присутствующие сделают правильные выводы. Выводы же, как это не парадоксально и не печально, пришлось делать, прежде всего, Павлу Липранди.

Павел Петрович был назначен на должность командира корпуса всего полтора месяца назад и сейчас, накануне решительных событий, он не без оснований опасался, что вполне может оказаться «не у дел», как это уже случилось накануне Инкерманского сражения. Убедившись, что сражения не избежать, хорошо представляя какую информацию о нем понесет молодому императору барон Вревский; помятуя о том, как пресловутое «общественное мнение» уже полоскало его имя после Инкерманского боя, продолжая по-прежнему ощущать себя командующим группировкой войск, нацеленной на Чоргунский плацдарм, в аналитической записке, поданной на имя главнокомандующего, Павел Петрович излагает свой взгляд на реальное решение стоящей перед ним боевой задачи.

Рискуя утомить ваше внимание, считаю своим долгом исследователя представить на ваш суд не те протокольные выжимки, которые, появившись в печати сразу же после войны благополучно перекочевывая из издания в издание, а подробные выписки из аналитических записок, представленных, прежде всего, теми военачальниками, которые фактически могли повлиять на ситуацию под Севастополем в августе 1855 года.

Share302021-06-12 12:20:28

Мнения, представленные 29 июля 1855 года главнокомандующему, по поводу предполагавшихся начаться наступательных действий

Весьма тайное

«со стесненным сердцем и глубокой скорбью в душе, я, по долгу совести, присяги и убеждению моему, избирая из двух зол меньшее, должен произнести единственное средство – оставление Южной стороны Севастополя.

Невыразимо больно для сердца русского решиться на крайнюю, ужасную меру; она глубоко огорчит гарнизон, 319 дней добросовестно борющийся с сильным неприятелем, имея ежеминутно перед собою смерть и увечья. В продолжение многих месяцев отталкивал я эту невыносимую мысль. Но любовь к отечеству и преданность престолу превозмогли чувство оскорбленного народного самолюбия и я, скрепя сердце, произнес роковую меру.

Но что приобретает неприятель, положивший под Севастополем далеко более 120 тысяч воинов – цвет Франции и Англии? Груду камней и чугун. Грозная Северная сторона не допустит его овладеть Северной бухтой.

Овладение Чоргуном, лежащим перед ним горою на левом берегу реки Черной, и Байдарской долиною, заключит неприятеля в прежнее его тесное пространство, и если он не окончит действий своих в Крыму занятием Южного Севастополя, то может предпринять два способа действий: 1) наступление на нас с большей частью своих сил с Сапун-горы; 2) высадить большую часть свих сил на Каче, или ближе к Евпатории. В обеих случаях, оставляя грозное свое, укрепленное природою и искусством, местоположение, он действует в нашу пользу, уравновешивая бой.

Но если до 15-го августа,- срока окончательного наведения моста, неприятель предпримет бомбардирование и приступ, то, не щадя пороха, оставя гарнизон в настоящей его численной силе и усилив Северную сторону, на всякий случай, еще одной бригадою, может быть, новый приступ даст другой оборот крымскому делу.

Если роковая мера не сохранится в глубочайшей тайне, то последствия могут быть ужасные.

Генерал-адъютант граф Остен-Сакен

Вследствие словесного приказания вашего сиятельства, имею честь изложить мнение мое относительно предстоящих действий под Севастополем:

1) Продолжить пассивную оборону города до 1-го ноября было бы для нас выгодно: во-первых, потому, что тогда мы получим в подкрепление от 40 до 50 тысяч человек государственного ополчения, а, между тем, в начале сентября, прибывает сюда до 4,500 рекрут, и, во-вторых, в октябре и ноябре наступает такое время года, которое менее благоприятно для осаждающего, нежели для нас.

2) Если сена теперь достаточно до 15-го октября ( речь идет о фуражном довольствии лошадей - Б.Н.), то две и даже три недели не сделают большой разницы, при усиленных распоряжениях генерал – интенданта и с принятием других к тому мер.

3) Но пассивная оборона может быть нарушена со стороны неприятеля сильною бомбардировкою и даже новым штурмом. На эти два случая надобно быть готовым заблаговременно, и тогда, ни мало не медля, атаковать неприятеля в поле.

4) Если, по каким бы то ни было причинам, продолжительная оборона Севастополя невозможна, то выгодно было бы для нас удержать ее до половины августа, т.е. до прибытия сюда 12-ти дружин Курского ополчения, составляющих до 10 тысяч человек.

При решительном наступлении с нашей стороны, кажется, выгоднее было бы направить главную атаку для овладения Чоргуном, поддержав эту атаку другою, с Мекензиевой позиции, для овладения Федюхиными высотами; но для развлечения неприятеля необходимо в то же время сделать из города две вылазки: одну,- если возможно сильную,- от Корнилова бастиона, а другую, фальшивую,- из центра или правого фланга оборонительной линии.

Дежурный генерал генерал-лейтенант Ушаков

29-го июля 1855 года.

Обратите внимание на выделенные мною абзацы - мнение опытного военачальника, отлично зарекомендовавшего себя в Дунайской кампании, практически совпадет с мнением генерала Хрулева, Липранди и Семякина - т.е. всеми теми военачальниками, которые были способны сокрушить неприятеля…

«Настает роковая минута по-настоящему недавно начатой осады. Близость неприятельских батарей к атакованным бастионам, превосходство калибров союзной артиллерии, огромные массы больших мортир, дают осаждающему перевес над нашими оборонительными средствами. Нанесши нашим батареям существенные повреждения, неприятель скрытно сосредоточит войска на определенных пунктах и стремительно атакует город на нескольких точках. Поддержав вовремя ту колонну, которая будет иметь успех, генерал Пелисье может овладеть каким-нибудь бастионом; трудно будет выбивать его оттуда, если замолкший огонь наших батарей не будет препятствовать движению неприятельских резервов, а второй линии обороны нет, и местность не дозволяет устроить таковой.

После второй неудачи, неприятель, не тревожимый нашими войсками, может оправиться и повторить то же усилие. Севастополь ему необходим: союзная армия не может вернуться в Европу иначе, как разбитая наголову или овладев городом и рейдом.

Между тем, огонь, как прицельный, так и навесной, производимый с неприятельских батарей, почти повсюду командующих нами занимаемой местностью, ежедневно наносит нам значительный урон. Жизнь под постоянным огнем тяжка, и зрелище ежедневной убыли товарищей не может не иметь вредного влияния на моральное состояние войск; при трудах, изнуряющих телесные силы, дух мало-помалу утрачивается, является равнодушие.

Наша потеря в настоящее время простирается до 200 человек в день, что в течение месяца составит страшный итог в 6.000 выбывших из строя. До зимы, т.е. в три месяца без усиленного бомбардирования, мы лишимся по этому расчету 18.000 человек. Предположив, что в течение этого срока неприятель сделает одно усиленное трехдневное бомбардирование, мы должны еще потерять до 5.000 человек, ибо только на 3-м бастионе в один день мы лишились 350 человек ранеными и убитыми. Следовательно, вся потеря будет состоять из 23.000 человек, что равняется более чем численности двух пехотных дивизий такого состава, в каком они вряд ли ныне могут быть.

Это шаткое положение Севастополя, которого гарнизон составляет целая армия, с ее начальниками, знаменами и многочисленною артиллериею, заставляет думать о необходимости наступательных действий, для отдаления неприятельских работ и снятия, если можно, осады.

Вследствие изустного приказания вашего сиятельства, я еще раз сообразил все известные мне обстоятельства здесь, и ныне честь имею представить краткий очерк моего мнения на милостивое ваше благоусмотрение.

Имея в виду, что наступление должно иметь целью оттеснить неприятеля от Севастопольских укреплений, в такой степени, чтобы он не смог предпринять штурма в тех выгодных условиях, в которых он ныне может на то решиться, мне кажется, что занятие Федюхиных высот решительно не принесет желаемого результата, потому, что сильная позиция на Сапун-горе, обороняемая хотя бы, например, теми же войсками, которые теперь на Федюхах, достаточно обеспечивают осаждающий корпус от наступления нашего ему в тыл, по крайней мере, на время приступа, и не мешает ни бомбардированию, ни решительному наступлении на наши укрепления. Не говоря уже о войсках, находящихся в Балаклаве, которые не будут стоять в это время в одном наблюдательном положении.

Занятие Чоргуна близ Камаров не воспретит неприятелю входа в Байдарскую долину, а на участь осажденного города не будет иметь ровно никакого влияния. кроме, может быть, незначительного уменьшения благосостояния войск в союзном лагере.

Занятие Камчатского редута и 24-х-орудийной баратеи, конечно, отложит на значительное время минуту приступа против укреплений левой половины оборонительной линии, но не спасет Корабельной стороны от ужасов бомбардирования.

Между тем, неприятель, оттесненный от Корнилова, 2-го, 3-го бастионов, может обратить свои усилия против правой половины нашей оборонительной линии; 1-е и 2-е отделения, при всей многочисленности их артиллерии, при всей численности гарнизонов каждого отдельного укрепления, представляют гораздо менее выгод для обороняющегося в минуту приступа. На Корабельной стороне позиции бастионов расположены по кривой выгнутой линии; за ними свободное, более ровное пространство, по которому могут беспрепятственно двигаться войска, даже колоннами; резервы, расположенные в центре, могут быть направляемы, по воле одного начальства, куда надобность укажет; начальник, находясь у острога, или у бывших Белостокских казарм, видит всю линию, вверенную его попечению, и может следить за всем ходом дела.

На правой стороне укрепления расположены на одной почти прямой линии; местность за ними пересеченная: вслед за небольшою площадкой начинается глубокая Артиллерийская балка ( Городской овраг Б.Н.), усеянная многочисленными полуразрушенными зданиями; улицы неправильны, подъемы круты и каменисты; каждый бастион должен иметь особый резерв; войска, находящиеся в центральном резерве, вряд ли поспеют на угрожаемый пункт вовремя; главный начальник не может лично руководить всем делом; на каждом пункте необходим особый, самостоятельный начальник, который имел бы средства и право распоряжаться.

Итак, отразив нападение неприятеля на Корабельную часть города, мы его поневоле заставим обратиться на ту часть, где, без сомнения, он встретит более выгодные для атаки обстоятельства. Следовательно, это будет не только полумера, но даже пагубное для Севастополя предприятие.

Для отвращения вредных последствий, могущих произойти от подобного рода движения, даже при успехе, остается одно лишь средство: не ослабляя гарнизона правой половины, напротив, усилить его, и, одновременно с вылазкою с Корабельной части, предпринять наступление и здесь, с целью овладеть высотами перед кладбищем и вправо от него лежащими, и утвердившись на них, на местах, где было дело с 10-го на 11-е мая, отбросить и здесь все осадные работы неприятеля. Подобная мера потребует еще многочисленных жертв, подвержена большому сомнению в успехе, а в случае удачи - значительно увеличит линию обороны, и без того весьма пространную.

Взвесив все вышесказанные обстоятельства, и вполне оценив крайность, в которой находится Севастополь, мнение мое состоит в том, что дальнейшей медлительности допускаемо быть не может, что следует принять энергические и решительные меры, без которых могут ежечасно произойти самые пагубные последствия, как от искусного и настойчивого действия неприятельских полководцев, так и от какой-либо частной оплошности с нашей стороны, за которую, при настоящем натянутом положении гарнизона, никак ручаться невозможно, и которую, может быть, не удастся исправить в самую критическую минуту. Эти меры должны привести нас к настоящему результату и дать видимое, существенное преимущество перед неприятелем; иначе это будет напрасная трата людей, которые могут быть еще полезны России и Царю.

Поэтому, предлагаю одно из двух: или сохраняя Севастополь, решительно овладеть Камчатским редутом, 24-х-орудийною батареею, Зеленой горою, и, наконец - Викториею, вытеснить неприятеля с его позиции на оконечности Сапун-горы за Килен-балкою и утвердиться на пространстве между Каменоломным оврагом и Делагардиевою балкой. Успех этого предприятия доставит нам ту выгоду, что все осадные работы неприятеля и его батареи левой половины будут в наших руках; что усилия его против правой части оборонительной линии будут парализованы, траншеи будут продольно обстреливаться с Зеленой горы, и союзники не дерзнут штурмовать 4-го и 5-го бастионов, имея во фланге значительный отряд наших войск.

Федюхины высоты, Чоргун очищаются сами собою. Дороги, спускающиеся с Сапун-горы, самая Саперная дорога и Инкерманский мост - свободны. Неприятель, если он не успеет в первый же день выбить нас с занятой нами позиции, будет принужден сосредоточиться в Балаклаве и Камышевой бухте, не имея между этими двумя пунктами свободного сообщения, ибо наша кавалерия, владея всходами на плоскость Сапун-горы, будет в состоянии воспрепятствовать всякому движению неприятельских войск.

Проведение этой меры в исполнение не терпит отлагательства; не далеко то время, когда по причине порчи дорог, все доставки сделаются затруднительными, а продовольствие лошадей будет невозможно.

Если же это предложение сочтется неудобоисполнимым, то остается еще не менее решительная мера, которою я даже считаю более действительною и вернее ведущей к главной цели, т.е. изгнанию союзников из Крыма.

Укрепив Северный берег бухты по возможности большим числом батарей, вооруженных орудиями большого калибра, вывести гарнизон из города и Корабельной слободки и взорвать покинутые нами укрепления. Слава русского оружия, 10 месяцев защищавшего город против превосходного неприятеля, отбившего решительный штурм, произведенный лучшими войсками французской и английской армии, не одним огнем, но и штыками, ни мало не страдает от произвольного очищения города, где все почти разрушено, где технических заведений Адмиралтейства уже нет, где запасы, существовавшие для ремонта флота, уже давно истощены для оборонительных работ.

Рейд с оставлением города не делается доступным для союзного флота, а батареи, построенные на возвышенности Северной стороны, командуя самим городом, возбранят неприятелю прочное в нем водворение, где он, впрочем, не может найти никакого убежища.

Корабли, находящиеся в настоящее время на рейде, ежечасно могут быть взорваны или потоплены, а с наступлением холодной зимы, поневоле, будут разобраны на дрова для многочисленных потребностей гарнизона.

Оставив Севастополь, ваше сиятельство собираете в одно целое 90-тысячную армию, свободную для действий во всех пунктах Крыма и не подвергаемую более многочисленным и бесполезным потерям, какие мы несем ныне от бомбардирования.

Вы приобретаете 40 тысяч воинов, испытанных всеми ужасами осады и свыкшихся со всеми опасностями, солдат, каких, конечно, не бывало в России и нет ни в одной современной армии.

Неприятель, овладев грудою развалин, не приобретает ничего: бухта все-таки не есть его собственность, он по-прежнему заключен в тесном пространстве между Черной речкой и Херсонесом, а Крымская армия, не прикованная к одной безусловной точке, конечно, может возбранить союзникам вход в Байдарскую долину и оттеснить их от Черной речки на возвышенность Сапун-горы и к Балаклаве.

Девяностотысячная армия, каковую вы будите иметь тогда, может, конечно, с успехом предпринять то, на что 40 тыс. вспомогательного войска не могут решиться.

Вашему сиятельству предстоит завидная участь повести войска в славный бой и заслужить блестящую победою имя героя, или, подобно Кутузову, оставив город, приобрести еще более лестную славу спасителя русской армии, которой суждено под вашим начальством совершить громкий подвиг избавления Крыма и России.

Генерал-лейтенант Хрулев

28-го июля 1855 года.

В записках, представленных мною вашему сиятельству, 25-го, 26-го и 28-го июля, изложено два предложения: одно состоит в том, чтобы наступать из города 65-ю тысячами, причем, штурм Чоргуна и Федюхиных высот бесполезен, а другое – в очищении города, для сосредоточения армии в одно целое, не с другим каким-либо намерением, а собственно для того, чтобы вернейшим, по моему мнению, способом, спасти Севастополь от неминуемой гибели.

Как то, так и другое мероприятие должно совершиться по возможности в скорейшем времени, а вслед за оставлением города, никак не позже двух дней после оного, следует перейти в решительное наступление.

Соображая средства к переводу войск с Южной на Северную сторону бухты, рождается мысль, что мост, ныне строящийся, необходим для перевоза гарнизона Городской части, с тем, чтобы перевозочные средства употребить собственно для Корабельной части и совершить все движение в одну ночь. Но мост сей не может поспеть к назначенному сроку и задержит исполнение этого проекта до начала предстоящего бомбардирования. Поэтому я полагаю, что будет удобнее, оставив правую половину оборонительной линии, перевести гарнизон Городской части на Корабельную и присоединить его к собранным там для наступления войскам, что составит отряд в 75 тысяч человек, оставив в Инкермане 15 тысяч пехоты и всю кавалерию, для прикрытия Северной стороны.

С этими войсками можно наверно овладеть командующими Корабельной стороной высотами, как сказано в записках от 26-го и 28-го июля, имея перед собой открытое поле – утвердиться на пространстве от Делагардиевой балки к старому редуту, до спуска Южно-бережного шоссе к Сапун-горе. Таким образом, сохраняется рейд, весь флот на нем стоящий, который может быть введен во внутрь бухты, приобретаются три пути сообщения: с Чоргуном, Инкерманом и Северной стороною, и возможность сосредоточить всю армию в одно целое, для свободного действия не теряя Севастополя.

Владея ключом неприятельской позиции, т.е. Сапун-горою, нам легко будет окончательно оттеснить союзников к морю. 25 тысяч войска достаточно для занятия новой линии, втрое меньше нынешней; остальная часть армии, может быть употребляема, по усмотрению вашего сиятельства, где бы ни встретилась надобность в наших войсках, тогда как теперь малейшая диверсия со стороны неприятеля ставит нас в крайне затруднительное положение.

Эта мера все-таки требует скорого на нее решения и не менее поспешного приведения в исполнение, даже не дожидаясь прибытия дружин.

Атака же Сапун-горы с 50-ю тысячами со стороны Черной речки, по недоступности местности и укреплениям на ней находящимся, не будет иметь никакого успеха, обессилит город и повлечет за собою лишь одну потерю. Одновременная же с этим вылазка с 20-ю тыс. человек с левой половины на Камчатский редут совершенно погубит и город, и армию.

Генерал-лейтенант Хрулев

30-го июля.

Эта записка представлена г. главнокомандующему после окончания военного совета.

На вопросы, вашим сиятельством вчерашнего числа предложенные, имею честь, по долгу верноподданного и крайнему разумению, изложить мое мнение:

Оставаться в Севастополе в пассивном состоянии на продолжительное время, по многоразличным причинам, как в военном, так и в административном отношении, мы не можем.

Неприятель уже приблизился на многих пунктах на весьма близкое расстояние к нашим веркам, так что после усиленной и продолжительной бомбардировки какой-либо части его атака может быть даже успешною, несмотря на самоотвержение и храбрость, с которыми войска будут защищать.

Результат поспешной атаки может повлечь за собою потерю Севастополя и большей части гарнизона.

Для перехода в наступательное положение представляются два способа:

1) атаковать неприятеля из Севастополя;

2) атаковать со стороны Черной речки.

При первом варианте, допустим, что, несмотря на все наши затруднения и неминуемую большую потерю, успех будет на нашей стороне, и мы займем какой-либо важный пункт, который, чтобы удержать, необходимо сильно укрепить, а для того иметь постоянно массы войск, совершенно открытыми действию артиллерии, что, с потерею, затруднит и работы…

Наконец, ежели нам вполне удастся удержать за собою занятый пункт и на оном месте укрепиться, то мы не выходим из пассивного положения, ибо союзники перенесут свою атаку на другую половину города, так как их подступы на обеих половинах одинаково близки.

А посему мы из пассивного состояния не выходим, а неминуемо понесем весьма значительную потерю в войсках, и без того в численности ослабленных, н зато не упавших духом.

Второе предложение.

Атака со стороны Черной речки может принести временную только пользу. Она озаботит неприятеля, принудит стянуть растянутые части снова в Балаклавский лагерь и на Сапун-гору, в свои укрепления.

Ежели ограничиться занятием и укреплением Чоргунской позиции и иметь там не менее 1,5 дивизии пехоты и части кавалерии, а остальные войска сколь возможно поспешнее приблизить к Севастополю, то и тут положение наше ни мало не изменится.

Г. Севастополь.

29-го июля 1855 года.

В записке, поданной сего числа, на вопросы вашего сиятельства я ограничился только рассмотрением возможности выйти из пассивного положения нашего, не оставляя Севастополя, и пришел к тому убеждению, что переходом в наступательное положение мы не достигнем положительно полезных результатов: Севастополь останется по прежнему в пассивном положении, и лишь только на некоторое время отсрочится катастрофа.

Итак, если оборона Севастополя на прежнем основании признается невозможною, а наступления из города и от Черной речки не обещают полезного исхода, то, по моему убеждению, - рассматривая вопрос, не вдаваясь в политические соображения, которые мне вовсе не известны,- необходимы: совершенное оставление Севастополя и перевод войск и всех годных орудий и снарядов на Северную сторону, уничтожив остальное взрывами. Укрепить высоты Бухты и Чорной, заняв Чоргунскую позицию достаточным отрядом, представляет большие выгоды в смысле стратегическом , а именно:

1) Армия будет сосредоточена на недоступной позиции, не подвергаясь неприятельскому огню и по своей числительности неодолимая.

2) Неприятель, приобретая развалины Севастополя, будет сам поставлен в пассивное положение, ибо из определенной местности не может двинуться. Ежели же пожелает перенести театр войны, переводом войск на судах, на другой конец Крыма, то ему всегда может быть противупоставлена значительная армия, оставя при Севастополе сколько надобность укажет. Наконец,

3) Занимая позицию на высотах Северной стороны и владея высотами Чоргуна, никогда не будет поздно, воспользовавшись обстоятельствами, которые могут представиться, нанести неприятелю решительный удар наступлением на правый его фланг.

Генерал-лейтенант Семякин

Г. Севастополь.

29-го июля 1855 года.

Эта записка представлена г. главнокомандующему после окончания военного совета.

Время деятельной осады города можно считать еще 3 месяца, т.е. до начала ноября; затем, от дурной погоды, осадные работы неприятельские должны приостановиться.

На этот период у нас достанет пороху и снарядов, а также, при настоящем числе войск (считая по 24-е июля все прибывшие части), достанет и для пополнения ежемесячной убыли (6 тысяч человек) в Севастополе, а равно и для удержания неприятеля при его покушениях окружить город, оставаясь на настоящих оборонительных позициях.

Но по всем данным, неприятелю, для успешного окончания его осады, нужно гораздо менее 3-х-месячного срока, следовательно, необходимо отдалить, сколько возможно, срок окончания осады.

Для выполнения этой цели, самое выгоднейшее было бы сражение в соседстве осадных работ неприятеля, с тем, чтобы следствием нашего успеха было занятие значительной части сказанных работ.

Место для этого сражения есть Сапун-гора и весь правый фланг осадных работ неприятеля. Для наступления нашего с этой целью возможных направлений имеется только два: 1) из Севастополя – от Корабельной стороны, и 2) от Чоргуна.

Выходя в первом направлении, сколько я могу судить, не представляется удобства развернуть такие силы, чтобы от успеха их можно было ожидать расстройства или поражения неприятельской армии, но, за то, место самого боя представляет возможность, при успехе нашем, отдалить неприятеля от города. Но какой именно срок – будет зависеть от размеров самого успеха.

Для выхода во втором направлении, от Чоргуна, нужно прежде всего, овладеть долиною Чоргунскою, т.е. пространством, лежащим впереди Чоргуна до Сапун-горы. Для такого предприятия нужно употребить слишком 40 тысяч пехоты и от 6 до 7 тысяч кавалерии, ибо, сначала нужно занять горы, по левую сторону реки Черной лежащие (Гасфорта и Уральские); по трудности их атаки и вероятно весьма упорной обороны неприятеля, нужно предполагать, что успех наш будет нам стоить значительной потери.

Непосредственным результатом этого боя будет отнятие у неприятеля течения Черной речки и деревни Камары. Но для совершенного овладения долиною, необходимою для нас, в случае нашего приступа на Сапун-гору, на другой день мы принуждены будем атаковать неприятеля на позиции, составленной хребтом высот, где были прежде его редуты, а потом наши.

С помощью значительной нашей кавалерии, наибольший результат сего нового сражения может быть расстройство сардинского корпуса, турецких и частью французских войск, и удержание за нами долины Чоргунской. После чего, можно будет судить о возможностях атаки с остальными войсками Сапун-горы, которая, по трудности подступов и сильных укреплений, потребует значительного числа войск, нежели какое может оставаться в нашем распоряжении после двукратного наступательного действия. Оставаться же в оборонительном положении на вновь занятых позициях, для удержания их потребуется до 20-ти тысяч пехоты и от 4-х до 20-ти тысяч кавалерии постоянно.

Таковые успешные действия с нашей стороны на реке Черной, оттеснив неприятеля и лишив его многих удобств лагерного расположения заставит его возвратиться в свои укрепленные позиции на Сапун-гору. Насколько же они могут отдалить окончание осады Севастополя – заключить трудно.

Что касается вопроса, в какое время следует начинать наступательные действия, если бы таковые были решены, то полагаю его удобнейшим с прибытием первых дружин ополчения.

Генерал-лейтенант Липранди

29-го июля 1855 года.

Позиция на горе Мекензиевой.

Вице-адмирал Новосильский, исчислив невыгоды пассивного положения, предложил немедленно начать наступательные действия, не ожидая ни прибытия Курских дружин, ни построения моста через Большую бухту.

По мнению генерал-адъютанта Коцебу, надлежало ускорить развязку дел под Севастополем, и для этого атаковать неприятеля со стороны Чоргуна, не ожидая прибытия дружин Курского ополчения.

Генерал-лейтенант Сержпутовский выразил мнение, что хотя с теми силами, которые состоят в нашем распоряжении, невозможно сбить неприятеля с Сапун-горы и заставить его снять осаду Севастополя, однако же следует немедленно атаковать Федюхины высоты и смежные с ними горы, поддержав эту атаку, в случае спуска неприятеля в значительных силах с Сапун-горы к Чоргуну, вылазкою из Севастополя на Камчатский редут и демонстрациею с Городской стороны на левый фланг неприятельской позиции, слабо занятой союзниками.

По мнению генерал-лейтенанта Бухмейера, необходимо безотлагательно атаковать противника на Чорной речке двумя отрядами, устремив правый, сильнейший на Федюхины горы, а левый, для демонстрации – на правую оконечность позиции союзников. По овладении же Федюхиными высотами, правый отряд должен был направлен, для занятия Сапун-горы, одновременно с вылазкою гарнизона Корабельной стороны к редуту Виктория, где предполагалось соединить оба отряда, между тем как левый отряд, оттеснив сардинцев и турок к селению Кадикиой, разобщит их с французами и англичанами. По соединении правого отряда с Черной речки с гарнизоном Корабельной стороны, они должны занять позицию между Малаховым курганом и хутором Соколовского и устроить местами полевые укрепления, которые впоследствии могут быть постепенно усилены.

Генерал-лейтенант Бутурлин изъявил мнение, что оставаться в пассивном положении, не имея в виду никакого определенного исхода, значило бы не выигрывать, а терять время, и приготовить не только падение Севастополя, но и потерю Крымского полуострова, и потому предложил, выждав прибытие первых дружин ополчения, атаковать неприятеля со стороны Черной, овладеть Гасфортовою и Федюхиными высотами, укрепиться на них, и оставя на них часть войск с прочими отойти на Мекензиеву позицию и в Чоргун, где оставаться во всегдашней готовности встретить неприятеля, если бы он предпринял вновь овладеть Федюхиными высотами, или самим атаковать Сапун-гору, если бы он двинулся на приступ Севастополя. (Правописание вышеприведенных документов соответствует первоисточнику. - Б.Н.)

«Мнения» членов совета, начиная с Новосильского и заканчивая Бурурлиным, взяты из протокола военного совета от 29-го июля 1855 года. Начать следует с того, что ни один из них, кроме Коцебу и Бутурлина, по своему служебному положению, не нес персональной ответственности за принимаемые на совете решения, посему и принимать их рекомендации всерьез не следовало бы. С аналитическими записками, представленными генералами: бароном Сакеном, Семякиным, Хрулевым и Липранди мы имели возможность ознакомиться и, в этой связи несколько неожиданно читается запись в конце протокола ведения военного совета: «лица, участвовавшие в совете, представили свои мнения, большинство коих высказалось в пользу наступления со стороны реки Черной».

Князь Горчаков, находясь под постоянным прессингом со стороны барона Вревского, тут же отсылает донесение Государю о результатах военного совета, но, представляя себе всю меру своей ответственности за решение на теперь уже неотвратимое(?) сражение, настаивает на визите к генералу Тотлебену, в попытке заручиться его поддержкой по принятому решению. К Тотлебену отправились: князь Горчаков, генерал-адъютант Коцебу и барон Вревский. Как уже говорилось, генерал Тотлебен не одобрял решения наступления на Черной речке.

Повторно, указав на благоприятные для неприятеля обстоятельства – местные выгоды и превосходство сил – Тотлебен настойчиво выражал свое мнение против наступления на Федюхины высоты. Более того, он считал, что овладение этим пунктом не послужило бы ни к чему: Немыслимо было рассчитывать на успех при планируемой очередной атаке неприступной позиции на Сапун-горе под огнем батарей, вооруженных орудиями большого калибра и, по его убеждению, наши войска не смогли бы долго удержаться на Федюхиных высотах, уступая неприятелю в числе войск и в вооружении; плюс к этому - союзники, по-прежнему владея Сапун-горою и Балаклавою, продолжили бы осаду Севастополя.

По мнению генерала Тотлебена, удобнее было бы атаковать неприятеля значительными силами со стороны Корабельной - между Килен-балкой и Лабораторной балкою, но для успеха в том он полагал непременным условием – произвести все предварительные распоряжения к скрытному наступлению и напасть на неприятеля неожиданно. Сам Тотлебен, несмотря на страдания от раны, занимался тогда составлением плана для предложенного им нападения, не скрывая сопряженных с ним сложностей.

Главнокомандующий, признав доводы Тотлебена весьма убедительными, уже готов был отказаться от предприятия на которое решался против собственного убеждения, только под нажимом барона Вревского и своих клевретов в лице Коцебу и Сержпутовского. Напротив того, барон Вревский, в порыве неудовольствия на генерала Тотлебена, сказал ему, что на него падет вся ответственность за старание отклонить главнокомандующего от принятого им решения.

Князь Горчаков явно колебался в своем мнении и, расставаясь с Тотлебеном, по-видимому, предполагал отложить на время атаку неприятельской позиции; но, по возвращении в главную квартиру, находясь под давлением Вревского, Бутурлина и других лиц, которые не командовали никакими частями войск и в случае неудачи действий не подвергались ни малейшей ответственности, снова склонился к решению – атаковать неприятеля на реке Черной.

Не годен был князь Горчаков для занятия должностей, сопряженных с принятием волевых решений на столь высоком уровне, его слабохарактерность уже неоднократно оплачивалась территориальными потерями и солдатской кровью. Возникает подленькая мыслишка - не «отмажь» от суда, в свое время, заговорщика-декабриста «добрая»(?) душа - граф Паскевич, и отправился бы в Сибирь князь Петр Дмитриевич, писал бы там свои стихи, музицировал, оставил бы по себе добрую память, и не полегли бы на чернореческих склонах тысячи лучших, чистейших и достойнейших сынов России…

Отказ генерал-адъютанта Тотлебена от соучастия в Чернореченской авантюре привел князя Горчакова в состояние тихой паники. Видимо в эти самые часы корректировались протоколы последнего военного совета, создавая видимость «мнения большинства его членов - «…атаковать союзников со стороны Черной…», а генералы Бутурлин и Коцебу разрабатывали диспозицию на предстоящее сражение. Не будучи специалистом по части военной психологии, не стану моделировать душевное состояние нашего героя, командира 6-го пехотного корпуса, генерал-лейтенанта Павла Липранди.

Мы не знаем какие отношения к кануну сражения сложились у него с генералом Семякиным - бывшим его подчиненным, с генералом Хрулевым, за кого молился Севастополь и на кого с надеждой взирала вся армия. И Хрулев и Семякин, высказавшись против наступления на союзников со стороны Черной речки, подтвердили свое мнение в аналитических записках, поданных на имя князя Горчакова.

Оба генерала на первом заседании военного совета, 28-го июля, были свидетелями скандальной ситуации между Павлом Липранди и бароном Вревским и , наверняка, были уверены в том, что, после этого, Павел Петрович подтвердит свой решительный протест в поданной им аналитической записке… Как знать, быть может, авторитетное мнение генерала Липранди удержало бы князя Горчакова от принятия окончательного решения на сражение…

Наверняка анализируя ситуацию с учетом опыта ведения боя на данном направлении, по своей нынешней должности командира корпуса, Павел Петрович надеялся на ведущую роль в предстоящем сражении. Штаб армии, возглавляемый генерал-адъютантом Коцебу, на все имел свое «особое» мнение, и эта его «особливость», как показало сражение при Инкермане, по многим параметрам противоречила стандартам тактики и стратегии, а в отдельных случаях и просто здравому смыслу.

Как уже говорилось, все последние дни в расположение армии прибывали запоздавшие на марше полки 2-го пехотного корпуса. Именно с их прибытием связывались грядущие решительные боевые действия. Аналогичная ситуация уже наблюдалась в сентябре прошлого года с дивизиями 4-го корпуса, когда первая из подошедших дивизий - 12-я генерала Липранди составила основную ударную силу Балаклавского сражения.

Абсолютно без учета постоянно меняющейся ситуации, отбросив все объективные мотивы, Коцебу планирует нанесение удара по позициям противника на Федюхиных высотах силами корпуса под командованием генерал-адъютанта Реада, а для наступления в направлении Телеграфной горы с последующим выходом на Гору Гасфорта выделяется корпус под командованием генерал-лейтенанта Павла Липранди.

По анализу состава обеих ударных группировок, сложно определить какое направление князь Горчаков считал наиболее перспективным для наступления. И, судя по подготовительным мероприятиям князь в равной степени готовил к наступлению обоих командующих группировками. Совершенно не принималось в расчет то, что генерал Реад, прибыв в район Бельбека с первыми полками своего 2-го корпуса, сразу же слег с приступом жестокой саманной лихорадки, с неделю находился, что называется, между жизнью и смертью, из-за крайнего изнурения болезнью не присутствовал на пресловутом военном совете, где решалась судьба сражения, в котором, как теперь выясняется, ему предназначалась основная роль.

Кроме того, начальник штаба Реада - генерал Веймарн, также по причине болезни, отсутствовал на совете. Немаловажно было и то, что солдаты и офицеры 2-го корпуса были чрезвычайно утомлены длительным летним переходом, потери в полках от кишечных инфекций и лихорадки исчислялись многими сотнями. Офицеры штаба корпуса, командиры дивизий, бригад и полков, по малому времени пребывания в Крыму, были не знакомы с местными условиями ведения боя. Можно, конечно, все это считать малозначащими фактами, если бы все последующие события не были столь трагичны…

Весьма странная деятельность штаба армии не могла не вызвать вполне естественного изумления не только у командования корпусов, но и вполне естественно настораживала командование дивизий и полков. «При главной квартире был многочисленный штаб. Офицеры, при нем состоящие, большей частью не были знакомы со строевой службой и не были специалистами штабной работы. В их среде господствовал дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия.

Не имея конкретных служебных обязанностей, они употребляли, или лучше сказать, убивали время на сплетни, которые расходились в их пустой переписке и достигали Петербурга, к немалому беспокойству князя Горчакова, придававшего особую важность светской молве» (Из записок очевидца. – А.Э.Ц.) Если учесть, что сам князь Михаил Горчаков двадцать с лишним лет возглавлял штабы корпусов, армий, наместничеств, то возникает вопрос, как он мог допустить такое положение в штабе армии, находящейся в боевом соприкосновении с войсками передовых государств Европы? Что можно было ожидать от деятельности такого штаба и такого главнокомандующего?

Я попрошу читателя набраться терпения и вместе со мной проанализировать обстановку на театре предстоящего сражения. Возьму на себя смелость утверждать, что даже жители Байдарской долины с большим трудом ориентируются в местной топонимике, не говоря уже о историках и краеведах, приезжающих на места Балаклавского и Чернореченского сражений от случая к случаю…

Позиция, занятая войсками союзников на левой стороне реки Черной была весьма сильна. Она находилась на возвышенностях, простирающихся по левому берегу реки, правую (восточную) сторону которых – Гасфортовы высоты – занимали сардинские войска, а левую (западную) – Федюхины высоты – французы. Под названием Федюхиных гор известны три отдельные возвышенности, разобщенные между собой глубокими оврагами. Все эти высоты представляли для союзников ту выгоду, что они обращены к Балаклавской долине отлогой стороной и, напротив того, в сторону Черной речки образуют крутые спуски.

Позиция союзников была прикрыта с фронта речкой Черной, которая, пройдя ущелье выше селения Чоргун, далее течет к Инкерману в долине, омывая подножия высот Черкес-Керменских и Мекензиевых, лежащих от нее к северу, и высот Гасфорта (названных в память генерал-лейтенанта Гасфорта, в 1851 году сменившего на должности Тобольского губернатора князя Петра Горчакова, а в свое время при командовании 15-й дивизией, стоящего лагерем в районе высот, увековечивших его имя. - Б.Н.), и Федюхиных - лежащих к югу.

Page: « 1 2 3 4 »

© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

Forum navigation

User links

User info

Липранди Павел Петрович.

Posts 21 to 30 of 36

Share212021-06-12 12:13:31

Share222021-06-12 12:13:56

Share232021-06-12 12:14:28

Share242021-06-12 12:15:02

Share252021-06-12 12:15:26

Share262021-06-12 12:16:39

Share272021-06-12 12:17:10

Share282021-06-12 12:17:53

Share292021-06-12 12:18:25

Share302021-06-12 12:20:28