Лунин был отрезан от общества, не имел трибуны, с которой мог бы по праву выражать свои мысли, громить представителей власти, хлестать бичом своего сарказма их мероприятия и вскрывать уродливые формы жизни страны.
Политический мыслитель, считавший себя представителем оппозиции, он нашел средство делиться своими мыслями не только с великими мира сего, но и с теми, кто в глуши сибирских деревень и сел ждал бодрого, правдивого слова, вскрывавшего все изломы жизни.
Таким средством были письма Лунина к его сестре Е.С. Уваровой.
Зная, что письма декабристов, прежде чем будут доставлены адресату, должны пройти целый ряд инстанций от губернатора до III отделения, где внимательно знакомятся с их содержанием, Лунин старался придать своим письмам форму политического памфлета.
В них чувствуется нравственная сила автора, уверенность в правоте своих взглядов: «Мои письма служат выражением убеждений, которые повели меня на место казни, в темницы и ссылку».
Они - политическая исповедь декабриста.
Лунин был твердо убежден в необходимости и своевременности пропаганды своих мыслей и именно в форме писем, читавшихся как властью, так и ближайшими друзьями и таким путем становившихся известными обществу.
«Предприятие мое небесполезное в эпоху прехождения, когда стихии рациональной оппозиции не существует, когда печатание, немое для истины, служит только выражением механической лести».
«Последнее желание мое в пустынях сибирских, чтобы мысли мои, по мере истины в них заключающейся, распространялись и развивались в умах соотечественников»...
И «голос знакомый из-за Байкала» был ясно и отчетливо слышен сибирским обществом. В Кяхте, Верхнеудинске, Бельске, Иркутске и др. местах тайно передавались из рук в руки тетради с письмами Лунина, читались учителями, духовенством, докторами и др. представителями нарождавшейся сибирской интеллигенции 30-40 годов.
Лунин знал о широком распространении его писем и правильно оценил их, как политическое орудие в борьбе с той властью, которая, казалось, отняла у него все средства борьбы.
«Гласность, которою пользуются мои письма через многочисленные списки, обращает их в политическое орудие, которым я должен пользоваться на защиту свободы». Для Лунина было ясно, прежде всего, что крепостная Россия - страна бесправия и произвола.
Права политические не существуют там, гражданские уничтожены произволом, а естественные нарушены рабством.
В такой формулировке Лунина метко и всеобхватывающе очерчен уклад России Николаевской поры.
И Лунин восстает против него, стрелы его негодования направлены, прежде всего, против основного зла - рабства. Он остается верным заветам тайного союза, поставившего целью своей деятельности «отстаивать порабощенных соотечественников всеми средствами, которыми мог располагать».
Свод законов - по Лунину - таблица, где обозначена цена людей по возрасту и полу, где однолетнее дитя оценено дешевле теленка (Свод. Зак. о правах состояния, т. 9, ст. 707).
«Наши судилища, в которых совершаются купчие и закладные, - говорит Лунин, - подобны базарам, где торгуют человеческим мясом».
Декабристы, как члены тайных обществ, явились кровными защитниками крепостных.
Прошло 13 лет со дня ареста декабристов как в царстве Польском, так и Балтийских областях без малейшего потрясения произошло освобождение крестьян, в России же за эти 13 лет «ничего не сделано в пользу крепостного состояния».
«Нарушая права человечества допущением рабства, правительство благоприятствует развитию чуждых ему сил». Такую горькую истину высказывать во всеуслышание немногие могли в ту пору.
Если Лунин невысоко ставил российские законы, регулировавшие жизнь страны, то не лучшего мнения он был и о суде.
Как талантливый художник, он смелыми мазками набросал картину русского суда.
«Наше судопроизводство начинается во мраке, тянется в безмолвии, украдкою, часто без ведома одной из участвующих сторон и оканчивается громадою бестолковых бумаг. Нет адвокатов, чтобы говорить за дело; нет присяжных, чтобы утвердить событие, и в особенности нет гласности, чтобы проследить, удержать и направить обличенных судебной властью». В этих словах дана не только мрачная картина суда, но набросана и программа судебной реформы, не без борьбы увидевшая свет лишь в 60-х годах XIX в.
Резкими штрихами недюжинного памфлетиста дает он типы блюстителей закона. «Кавалеристы, которые не усидят уже верхом; моряки, которые не снесут уже качку; иностранцы, которые не понимают русского языка; одним словом все, которых некуда девать, находят мягкое кресло в правительствующем сенате».
Не было ни одной высшей правительственной инстанции, деятельность которой не обратила бы на себя внимания Лунина и не вызвала бы резкой критики. Когда министерство народного просвещения объявило, что его основною мыслию является одновременное развитие православия, самодержавия и народности, тех трех устоев, на которых зиждилась русская школа до революции, Лунин с приподнятым забралом ринулся в бой. Он смело заявил, что мысль о подобной троице стара как мир.
«Лет пятьдесят тому назад один профессор Московского университета поместил ее в учебной книге для своих учеников». Старая мысль, она явилась, кроме того, и мыслью ложной. Православие не дает предпочтения ни самодержавию, ни иному образу правления, оно одинаково допускает все формы. Самодержавие как одно из основных начал образованности не выдерживает никакой критики, так как оно не является чем-то самодовлеющим, а лишь одним из моментов в политическом развитии народа.
Принцип народности Лунин трактует так: «Если под нею разумеют общность обычаев, нравов, законов, всего общественного устройства, то она изменялась сообразно различным эпохам нашей истории. Баснословные времена, монгольское иго, период царей, эпоха императоров образуют столько же различных народностей. Которой же из них дадут ход? Если последней, то она, скорее, чужая, чем наша».
Вывод из этих общих размышлений таков: «Три начала, составляющие теперешнюю систему образованности, разнородны, бессвязны и противоречивы по своим результатам».
Ни одно государственное мероприятие, более или менее важное, не проходило незамеченным Луниным. Учреждается министерство государственных имуществ, Лунин тотчас же приветствует эту меру, «представляющую собою важное развитие жизненных начал и либеральных учреждений, которых не осуществили еще и просвещеннейшие народы».
Но одно дело создать учреждение, другое определить круг его деятельности, принципы работы, структуру... В данном случае, анализируя положение о новом министерстве, Лунин признает многое несуразным, ошибочным, необдуманным и приходит к очень неутешительным и нелестным для правительства выводам.
Каждый, даже подчас незначительный, факт жизни дает Лунину повод высказаться по адресу правительственной власти и проводимой ею системы.
Получает, например, Лунин посылку, в которой вещи оказываются перепорченными, он тотчас же отправляете сестре письмо, посвящая его почтовому ведомству.
В нем дается безжалостная опенка способностям руководителя ведомства кн. Голицына. «Почтовый департамент - важная отрасль управления - превращена в синекуру и отдана на кормление царедворцу старой школы, который при нескольких государях занимал с большим или меньшим успехом должность шута»...
Ведя и в ссылке борьбу с правительством, Лунин, предчувствуя неминуемое приближение революции, сочувствуя ей идейно, в практической деятельности остается все же конституционалистом, придающим большое значение оппозиции.
Лунин убежден, что без оппозиции не может быть покойной жизни, что оппозиция в той или иной форме, хотя бы пассивной, скрытой, существует и в России...
Честный, прямолинейный, бесстрашный рыцарь оппозиции, он негодующе вскрывает подлинную «душу» современной ему российской оппозиции и определяет качественный состав вождей ее.
«И при теперешнем порядке вещей в России есть своя оппозиция; но она выражается поездками заграницу или жительством в Москве и состоит из людей, обнаруживших свою неспособность или наворовавших по службе. Надеюсь, пишет он сестре, что ты не смешиваешь меня с этими господами».
Поставя девизом своей деятельности борьбу с людьми и обстоятельствами, Лунин мало дорожил тем, как о нем будет думать власть, с которой он вел упорную борьбу.
Он отлично знал, что власть, «к которой, - не без злой иронии говорит Лунин, - я питаю глубокое уважение», неодобрительно относилась к нему...
Бенкендорф на просьбу Уваровой Е. С. разрешить брату иметь охотничье ружье, отвечает, что «из письма ее брата, полученного им из Сибири, он изволит усмотреть, сколь мало он (Лунин) исправился в отношении образа мыслей и сколь мало посему заслуживает испрашиваемых для него милостей».
Однако Бенкендорф не мог ограничиться одной лишь оценкой «образа мыслей Лунина. Откровенная и жестокая критика Луниным действий власти, заставила III-е отделение принять определенное решение. Мордвинов - ближайший помощник Бенкендорфа в августе 1838 года пишет генерал-губернатору Восточной Сибири: «Государственный преступник Лунин со времени обращения его на поселение с письмах к сестре, доставляемых в III-е отделение, часто дозволяет себе входить в рассуждения о предметах, до него не касающихся, и вместо раскаяния обнаруживал закоренелость в превратных его мыслях.
Граф Бенкендорф имел в виду, что высочайше дозволено государственным преступникам писать родным только для извещения о здоровье и о семейных делах, заметил сестре Лунина непозволительный образ его мыслей и, чтобы она предварила его для избежания неприятных для него последствий. Несмотря на это, снова поступили от Лунина письма, заключающие дерзкие мысли и суждения, не соответственные его положению»... Отправляя генерал-губернатору для подтверждения правильности своих заключений три письма Лунина, он находит нужным запросить генерал-губернатора «не угодно ли будет ему воспретить Лунину переписку в продолжении года».
Не достигнув исправления «образа мыслей» путем воздействия на сестру, III отделение принимает решительные меры и запрещает Лунину на год переписку с ней. Однако эта мера не оправдала возложенных на нее надежд. Если власть была уверена, что «голос из Сибири» не будет громить ее недостатков, указывать те язвы государственного строительства, которые ей не под силу излечить, то общество, а особливо сибирское, знало, что Лунин и после запрещения писать сестре будет делиться с ним своими смелыми мыслями.
Лунин верил в народ, чувствовал, что ему необходимо бодрое слово, и он сеял его, приобретая огромное влияние. Не только письма его к сестре в копиях ходили по рукам сибиряков, с большею жадностью они зачитывались небольшими, но смелыми статьями Лунина, в которых не менее ярко, чем в письмах, уриковский поселенец выступал защитником народной свободы, раскрепощения труда и сознательным врагом самодержавия.
Из таких статей необходимо отметить «Розыск исторический» как статью общего характера, определяющую точку зрения Лунина на весь процесс русской истории, на основные ее моменты. Вопросы истории его живо интересовали, он был большим знатоком прошлого Англии, страны, которая своим конституционализмом увлекала не одного Лунина, но и многих из его сверстников. В своих статьях, как и в письмах, он широко пользуется сравнениями и параллелями из английской истории.
Разбор основных моментов русской истории он начинает с летописного рассказа о призвании варягов и считает его сказкой, поддерживать которую выгодно для правительства. Резко восстает против шаблонного утверждения историков о сильной любви русского народа к государям. Рядом неопровержимых фактов он разбивает их ложное утверждение. «Ум юного народа затих от постоянного действия самодержавия», - говорит Лунин.
С усилением сласти государей народный дух, постепенно угасая, заменился равнодушием к ней, а не возгорел любовью. В период господства монголов, когда некоторые князья, приглашенные в орду, были казнены рукою палача, русский народ оставался равнодушным к их судьбе... А если русский народ и свергнул иго, то под влиянием «крайности бед», переполнивших чашу его терпения. «Крайность бед», достигнув высшей степени, пробудила дух народный, без которого не совершается коренных переворотов.
Потомки Рюрика не умели заслужить народной любви и потому никогда не пользовались привязанностью подданных...
Владычество их ознаменовано беспорядками и бедствиями... Корень зла их - стремление к самодержавию. «Самодержавие сбивает с толку, приписывая неограниченную способность человеку, который законами природы во всем ограничен...» Вывод из этого для Лунина, поклонника английской системы, один: «Русские должны сравниться с англичанами утверждением законов конституционных и народной свободы».
Подобные взгляды на факты русского прошлого для сибирского общества 30 годов являлись смелым откровением.
Не менее занимала общество и правда о процессе декабристов, деятельности тайной комиссии 1826 г., а также история возникновения тайных обществ, организаторы и видные деятели которых жили в городах, селах и деревнях Сибири.
Интересовалось общество и теми общественно-политическими идеалами, которые пытались провести в жизнь члены тайных обществ.
Лунин в двух статьях дал исчерпывающий ответ на эти затаенные вопросы.
В одной из них «Разбор донесения, представленного российскому императору тайной комиссией 1826 года» он вскрывает те причины, которые влияли на действия комиссии. «Непозволительные и варварские приемы допроса, отсутствие письменных свидетельств в деле и, наконец, политические соображения, понудившие комиссию исключить или изменить некоторые обстоятельства и обратиться к страстям толпы, чтобы поколебать в общем мнении людей, коих влияние и за тюремными затворами казалось опасным».
Лунин далее правильно определяет сущность декабрьского движения. Тайные союзы, с его точки зрения, не новое для России явление.
Он их связывает с политическими обществами, «которые одно за другим, в продолжении более века, возникали с тем, чтобы изменить формы самодержавия. Союз постиг необходимость коренного преобразования, ибо народы, подчиненные самодержавию, должны исчезнуть, или обновиться».
Вожди движения поняли, что настало время удовлетворить «потребности народа», иначе наступит момент, когда сам «народ потребует отчета за прежнее и возобновит свой договор на будущее».
В «разборе донесения» Лунин не скрывает участия Александра I в дворцовом перевороте в ночь на 11 марта 1801 г., финалом которого явилась смерть Павла I. Разбирая действия комиссии, Лунин попутно излагает и сущность конституции Муравьева Никиты и Пестеля.
«Разбор донесения» - обвинительный акт комиссии, оправдание вооруженного восстания и пропаганда идей, подрывающих основу самодержавия.
Тайному обществу, действовавшему в России с 1816 по 1826 г., Лунин придавал большое значение. «Действуя умственною силою на совокупность народную, оно успело направить мысли, чувства и даже страсти к цели коренного преобразования правительства». Тайное общество, с точки зрения Лунина, отчетливо выдвинуло существенные вопросы конституционного порядка и так успешно повело пропаганду, что решение их в более или менее отдаленном будущем стало неизбежным.
В своей статье «Взгляд на Русское тайное общество» Лунин шаг за шагом вскрывает необходимость осуществления тех реформ, которые были начертаны на знамени тайного общества. На первом плане у него требование издания собраний законов, отсутствие их - больное место России.
Он требует гласности в делах государственных, всенародного суда, «неизменных правил управления», чтобы «назначение поборов и употребление сумм общественных были всем известны», чтобы доходы с винных откупов, основанные на развращении и разорении низших сословий, были заменены другим налогом.
Тайное общество, поясняет Лунин, требовало уничтожения военных поселений с их ужасами и пролитием крови, требовало уменьшения срока военной службы, оплаты солдатской службы, введения пенсий защитникам отечества, пострадавшим на войне.
Таким образом, тайное общество наметило программу, осуществление которой в условиях русской действительности растянулось на несколько десятков лет.
Оставаясь верным своей политической платформе, Лунин и в этой статье не упускает случая нанести удар идее самодержавия и рассеять предрассудок о невозможности для России другого, кроме самодержавия, порядка. Он смело говорит о необходимости заменить раболепство перед лицами повиновением закону, правительству, основанному на законах разума и справедливости, ибо Россия выросла уже из того состояния, которым могла оправдываться наличность самодержавной власти.
Тайное общество, говорит Лунин, всегда доказывало выгоды взаимного поручительства, по которому дело одного лица становится делом всех.
Лунин, как член тайного общества, сознает «вред от различия сословий, порождающих зависть и вражду и дробящих людей, вместо того, чтобы совокупить их».
Говоря о задачах и планах тайного общества, Лунин не скрывает его недостатков, ошибок. Наблюдательный политический ум его отлично учел и состав той партии, которая должна была враждебно отнестись к осуществлению идей тайного общества. Эта партия «состояла из дворян, которые боялись лишиться своих прав и рабов и из чиновников-иностранцев, которые боялись лишиться своего жалования».
«Водители партии поняли, по словам Лунина, что конституционный порядок есть новое вино, которое не держится в старых мехах, что с падением самодержавия они принуждены будут оставить места, сложить чины и ордена».
Далее он вскрывает те приемы, к которым прибегла враждебная тайному обществу партия, говорит о неумеренности и ошибках ее торжества и приходит к выводу, что власть, опирающаяся на подобные партии, в конце концов «всего страшится». Общее движение ее - не что иное, как постепенное отступление, под прикрытием корпуса жандармов, перед духом тайного общества, который обхватывает ее со всех сторон.
Мысли, которые Лунин развивал в статьях и письмах, целиком вытекали из общих основных положений, принятых тайным обществом и отчетливо усвоенных старейшим декабристом.
Если письма Лунина к сестре были знакомы сибирскому обществу по спискам с них, то указанные три статьи Лунина, переписанные в нескольких экземплярах, передавались из рук в руки. Статьи Лунина переписывал гостивший у него декабрист П. Громницкий, учитель иркутской гимназии Журавлев и др. Не только их читали в Бельске, где был поселен Громницкий, или в Иркутске, но с ними знакомились и за Байкалом, в Троицкосавске, на границе с Монголией. Всюду хранили письма и жадно читали статьи, в которых «обнаруживается животворящий дух изгнанников». Имя Лунина становилось популярным.
Несмотря на короткое, сравнительно, пребывание свое на поселении Лунин приобрел большое влияние на общество. Декабрист Ф. Вадковский, посетивший в 1839 г. Урик, делился в письме к Оболенскому своими впечатлениями. Ф. Вадковский, человек с практической складкой ума, не мог или не хотел понять внутренний мир, стройность мировоззрения Лунина, а судил о нем лишь с внешней стороны и довольно легкомысленно.
«Лунин лих, забавен и весел, но больше ничего. Он смелостью своею и медным лбом приобрел какое-то владычество нравственное над всеми почти жителями Урика».
Конечно, ни смелость Лунина, а тем паче «медный лоб» (последнее сравнение подсказано Вадковскому или недоброжелательством к Лунину или легкомыслием) уж никак не могли создать Лунину «нравственное владычество». А если оно было налицо, то как результат осознанной истины проповедуемых им начал, как результат самоотверженной и беспощадной борьбы Лунина с людьми и обстоятельствами за отмену рабства, за свержение самодержавия, за все, что опутывало русский народ и мешало выйти на широкую дорогу к его грядущему счастью.
Бодрое настроение Лунина, неунывающий дух, ясность ума и свежесть мысли ценили в Лунине все жившие с ним декабристы.
Тесную дружескую связь поддерживали с ним Волконские, Муравьевы, бр. Поджио, наезжали к нему Трубецкие, подолгу живал у Лунина и работал с ним Громницкий, в данных показаниях он определенно заявляет, что к Лунину приходили все поселенные не только в Урике, но и в окрестных селах.
Лунин не жил в одиночестве. Инстинкт общественности был в нем силен.
Помимо декабристов, их жен и детей навещали его наезжавшие из Иркутска крупные золотопромышленники Николай и Ефим Кузнецовы, причем первый из них, желая, по-видимому, обмануть бдительность сельской власти, являлся «наряженным» в женское платье». Навещал Лунина из города «высокого роста мужчина в полинялом и засаленном сюртуке».
Часто бывал у него ксендз Гациский, учитель гимназии Журавлев и др. Из Кяхты приезжал в Урик учитель Н. Крюков. Последний, будучи в Петровском заводе, познакомился там с Трубецкими, Волконскими. По поручению Трубецких он сопровождал в Петербург гувернантку их детей Белову, а обратно приехал с приглашенной г-жею Лаваль гувернанткой Геникен. В Урике Крюков познакомился с Луниным. Высоко ставя ум и знания Лунина, он решил показать ему свои статьи по педагогическим вопросам, напр. «Как у нас учат и как должно бы учить» и др. Вручил для просмотра и свои стихотворения, о которых Лунин отозвался одобрительно.
Эти люди преклонялись пред умом Лунина. Гациский называет его человеком необыкновенного ума и интересным. Я.Крюков считает ею «ученым человеком», а статьи Лунина называет не иначе, как «произведения хорошего мыслителя».
Конечно, указанные лица, побывав у Лунина, Волконских, где они встречали Поджио и других декабристов, забывали серые, провинциальные будни, заполненные мелкими интригами и страстями и, обновленные духовно, возвращались к своим пенатам.
Письма и статьи Лунина, с которыми они знакомились в Урике, переписывались ими, передавались друзьям для ознакомления. Черепанов, тункинский пограничный пристав, взял у Журавлева письма Лунина и «Взгляд на тайное русское общество», Васильевский (почтмейстер) читал эту статью, читали учителя гимназии, их жены, священники и т. п. С содержанием рукописи Лунина знаком был и Голубцов, смотритель училищ и «пророчил худые последствия» как для автора, так и для тех, кто их читает.
Однако и среди сибиряков была небольшая группа людей, родственной по духу той, сущность взглядов которой так метко охарактеризовал Лунин в статье «Взгляд на тайное общество».
Эта группа ввиду явно выраженного внимания всех слоев населения к декабристам открыто не выступала против них. Она действовала закулисными путями, доносила губернаторам о том или другом декабристе. Члены этой группы находились в тесной дружбе с жандармскими офицерами (Масловым, Алексеевым и др.), которые, по учреждении корпуса жандармов, были отправлены в Восточную Сибирь с целым рядом поручений, в том числе с наказом смотреть за декабристами.
Из таких лиц более других враждебно относился к декабристам Щукин, якутский полицеймейстер Слежановский и др. Из этого лагеря шли форменные доносы на тех должностных лиц, кто гуманно относился к декабристам, да и на самих декабристов - на того же Лунина, Якубовича и др.
Председательствующий в совете Главного Управления получил анонимное заявление, в котором губернатор Пятницкий обвинялся не только в близких и тайных сношениях со всеми государственными преступниками, «рассаженными в немалом числе около Иркутска и даже в оном», но и в том, что он и декабристы «затевают новое общество к решительному отделению Сибири от России».
В этом же доносе указывается и на Якубовича, который, разъезжая по округе, «делает тайные воззвания».
Конечно, они были знакомы с письмами Лунина, читали, надо думать, и его статьи и, желая подчеркнуть пред властью свою благонадежность, оценивали их с своей точки зрения. «Мысли, в них выраженные, - говорил на допросе Васильевский, - были не убеждением истины, а желанием пощеголять новостию взгляда».
Нет ничего удивительного, что кто-либо из лиц этой группы в начале 1840 года сообщил генерал-губернатору Руперту, находившемуся в Петербурге, о пропаганде М.С. Лунина и услужливо переслал ему один экземпляр «Взгляд на тайное общество».
В.Я. Руперт тотчас же представил полученную статью Бенкендорфу. Шеф жандармов не замедлил доложить об этом сочинении Николаю I, который «повелеть соизволил: сделать внезапный и самый строгий осмотр в квартире преступника Лунина, отобрав у него с величайшим рачением все без исключения принадлежащие ему письма и разного рода бумаги».
Самого же Лунина, независимо от результата обыска, без всякого следствия и суда Николай повелел, как неисправимого врага самодержавия, секретно отправить в Нерчинск, «подвергнув его там строгому заключению, чтобы он ни с кем не мог иметь сношений ни личных, ни письменных впредь до повеления».
Сообщая об этом председателю Главного Управления В. Сибири, Руперт предложил ему «немедленно, без малейшей огласки и самым секретным образом», потребовав к себе чиновника особых поручений Успенского и полицеймейстера Бронниковского, отправить их в ночное время в Урик, в сопровождении конвойных из жандармской команды, произвести обыск у Лунина, опечатать все письма и разного рода бумаги, а его самого «секретным образом привезти в Иркутск».
Председательствующий должен был лично учинить Лунину самый строгий допрос и узнать, с какой целью была написана им помянутая записка и кто были сотрудники или участники в составлении или распространении ее.
Такою мерою Николай I думал в корне пресечь возможность для Лунина влиять на сибирское общество и вести пропаганду тех идей, которые были выставлены на знамени тайного общества.
Получив приказание Руперта об обыске и аресте Лунина, Копылов должен был доставленного в Иркутск декабриста отправить в сопровождении расторопного полицейского чиновника, при секретном пакете, в распоряжение начальника Нерчинских рудников, после чего обязан был немедленно начать следствие, дабы выяснить, «где и когда Лунин занимался сочинением означенной преступной записки, кто ее переписывал и в какие руки она поступала, находился ли на жительстве вместе с Луниным другой преступник или какой-либо посторонний человек, с кем бы он имел тесную связь или близкое знакомство... Буде же окажется, что экземпляры помянутой записки распространены в Сибири, то сделать самое деятельное распоряжение об отобрании оных» и к доставлению всех шефу корпуса жандармов.
В то же время Руперт посылает предписание и чиновнику особых поручений Успенскому, которому дает целый ряд советов, «дабы при арестовании Лунина были приняты все меры предосторожности, чтобы он не сделал самоубийства и не успел бы уничтожить и сжечь своих бумаг» и т. д.
Предписание Руперта было выполнено точно.
В ночь на 27 марта Успенский, полицеймейстер Бронниковский, жандармский капитан Полтаранов в сопровождении жандармов нагрянули в Урик, произвели обыск у Лунина, отобрали все письма и статьи, составили опись его имущества и на рассвете 27 марта его самого доставили в Иркутск.
Копылов предложил Лунину дать объяснение по поводу его статьи. Лунин давал объяснения на французском языке, Копылов записывал по-русски.
«Сколько могу себе припомнить, - показывает Лунин, - это в продолжении заключения моего в Петровском изложил я на бумаге несколько мыслей относительно тайного общества с целью представить дело в благоприятном свете и, по моему убеждению, в соответствии с истиной. Я составил это небольшое сочинение под заглавием «Взгляд на тайное общество» для коменданта Петровска, который, желая иметь подробные сведения об этом обществе, обратился ко мне как к одному из его учредителей.
Никто не помогал мне в этом труде, который впрочем не требовал сотрудников, и я тогда даже не сообщал о нем никому, кроме коменданта, для которого он предназначался. Когда я прибыл на поселение, это сочинение случайно нашлось в моих бумагах. Единственный человек, который читал его и снял с него копию, это гр. Иванов, член Общества Соединенных Славян. Он попросил у меня эту копию, равно как и копию других сочинений, потому что он занимался французским языком и у него не было книг».
Копылов, доброжелательно вообще относившийся к декабристам, старался и в деле Лунина, правда, довольно своеобразно, взять его под защиту, смягчить характер тех обвинений, которые были предъявлены Лунину.
На допросе, пишет Копылов Бенкендорфу, Лунин отвечал вежливо, без малейших знаков буйства или ожесточения. Неожиданное взятие его из прежнего места жительства приметно ввергнуло его в большое уныние; впрочем, во все это время он не произнес ни одного оскорбительного для правительства выражения и, прощаясь, сказал, что он решился совершенно, безусловно покорствовать провидению и высочайшей власти. Не могу сокрыть также, что я заметил в нем некоторые признаки помешательства рассудка: говорит он большею частью отрывочно, без связи и непоследовательно, забывая иногда тотчас о чем была речь прежде».
Неожиданный обыск, арест, допрос, неизвестность за будущее, быть может, действительно взволновали Лунина, вывели его из состояния душевного равновесия, но все это не в силах было поколебать убеждений и взглядов стойкого и решительного поборника истины. Копылов очевидно интересовался и этою стороною дела, иначе он не писал бы Бенкендорфу, что «главнейшие предметы суждений, в которых наиболее высказывается сумасбродство его» (Лунина) суть римско-католическое исповедание и политика. Заговорив о них, он тотчас приходит в жар; но мнению его, вне римско-католической церкви нет спасения, и кто хочет быть сведующим в политике и даже законодательстве, у него подлежит им учиться».
Выставляя перед III-м отделением Лунина как человека с признаками помешательства рассудка, Копылов продолжает отыскивать смягчающие вину обстоятельства и высказывает предположение, что все, что откроется в бумагах у Лунина с логическим порядком написанное, должно отнести к прежним годам, а не к настоящему времени, когда он, по расстройству душевных сил едва ли что связным образом или методически изложить в состоянии.
После допроса Лунин тотчас же был отправлен в распоряжение начальника Нерчинских заводов. Никто, даже и сам Копылов не знал, куда именно предназначен Лунин, так как пакет к начальнику Нерчинских рудников был запечатан, и Копылову предлагалось переслать его по назначению вместе с Луниным. В Иркутске были твердо уверены, что Лунина «отвезли на пулю в Нерчинск».
Лунин был доставлен в Нерчинский завод 13 апреля 1841 г. Согласно приказания Бенкендорфа, его тотчас же водворили в Акатуевском руднике, правда, с предписанием не употреблять в работу, а подвергнуть строжайшему заключению отдельно от других преступников.
Чиновник особых поручений Успенский и советник Главного Управления Глейм продолжали вести следствие по делу Лунина. Рядом показаний было установлено участие в переписке и распространении статей Лунина декабриста Громницкого. Он был тотчас же арестован и помещен в Иркутский ордонансгауз. Арестовали в Кяхте Н. Крюкова и доставили в Иркутск. Необходимо было найти все списки со статей Лунина. С этою целью произвели обыск в с. Каменке у вдовы Иванова, у нее отобрали все письма.
К делу был привлечен целый ряд лиц: Журавлев, Гациский, Черепанов; Васильевский, Яблонский, Голубцов и много других, их допрашивали и ото всех в конце показаний брали подписку молчат и никому не говорить о том, что у них спрашивали по делу Лунина.
Таинственный арест Лунина, вывоз «неизвестно куда», аресты Крюкова, Громницкого, обыск у Ивановой и др. меры взволновали общественные круги.
Следует отметить в данном случае и недовольство распоряжениями высшей власти со стороны губернатора Пятницкого.
Лишь только он узнает от исправника об аресте Громницкого, об отправке Лунина в Нерчинские заводы от III-го отделения, он тотчас же запрашивает председательствующего в Совете Главного Управления, где находятся арестованные и, если они назначены в другое место, то «почтите уведомлением, пишет он, о причине, почему я лишен ведения о сделанном вами распоряжении ибо известно Вашему Превосходительству, что все поселенные в вверенной управлению моему губернии государственные преступники, находятся в ведении моем, и, доселе, какие бы не состоялись, помимо меня, о них распоряжения, я всегда был об оных уведомляем генерал-губернаторами В. Сибири».
Причем Пятницкий довел до сведения Копылова, что письмо и деньги полученные им из III-го отделения для отправки Лунину в место назначения его, он препроводил начальнику нерчинских горных заводов для выдачи Лунину, потому что «того, пишет он, требовало от меня III-е отделение, каковые требования и на будущее время я не оставлю выполнить в точности как согласные с высочайшими правилами от 7-го января 1820 г.».
Дело в том, что на основании предписания генерал-губернатора Руперта все письма или деньги, какие будут получаться на имя Лунина, должны храниться в Главном Управлении, отнюдь без выдачи того или другого Лунину.
Копылов потребовал от Пятницкого сдавать все письма, даже прошедшие через цензуру III-го отделения, в Главное Управление.
Пятницкий такое распоряжение признал неправильным и подчиняться ему не пожелал.
Если фактически выразить Лунину сочувствие общество было лишено возможности, то все симпатии и волнение оно направило на соучастников дела, главным образом, Громницкого.
«Одна благодетельная особа», обратилась к Копылову с письмом, прося принять 25 рублей и 3 фунта табаку и передать арестованному Громницкому, на содержание которого казною отпускалось 7 3/4 коп. в день.
Весть об аресте Лунина и Громницкого сразу облетела всех декабристов. 27 апреля 1841 г. Е.И. Трубецкая пишет Копылову:
«Милостивый Государь, Василий Иванович!
Узнав, что один из товарищей моего мужа, Петр Федорович Громницкий, содержится в Иркутске под караулом и, зная, что по недостаточному состоянию он должен нуждаться во многих первых потребностях жизни, прилагаю при сем 50 рублей ассигнациями, покорнейше прошу Вас приказать употреблять эти деньги на его нужды».
Общество пыталось найти виновника доноса. Если биографы Лунина высказывают предположение, что донос был сделан Успенским, то иркутяне называли иные имена, главным образом, имя Щукина, человека отрицательно относившегося к декабристам.
В Акатуе Лунина не оставили в покое.
Желая подробнее осветить собранный Успенским уличающий уриковского поселенца материал, Копылов предложил Лунину дать точные ответы на целый ряд вопросов. Он, например, спрашивал о тех целях, какие преследовал Лунин своими письмами, кто помогал Лунину в составлении его сочинений, у кого он приобрел ружья, запас пороха и дроби и т. д.
«В означенных сочинениях, - писал Копылов, заключаются сведения до крайности разнообразные, которые трудно иметь одному кому бы то ни было, и часть их, вероятно, позаимствована от других, или из книг, находившихся у Вас под рукою, то от кого сведения сии Вами заняты; не помогал ли кто Вам в составлении брошюрок письменно, или словесно и из чьих библиотек брали Вы для справок книги?»
Лунин, верный себе, отвечает: «Цель писем - довести их до сведения правительства... я полагал, что посреди множества наблюдений, свойственных уму человеческому, они заключают некоторые небесполезные истины». На второй вопрос он категорически заявляет: «Из книг я мало заимствовал; от людей - ничего. Я не нуждался ни в чьей помощи для составления статьи, предмет которой, к несчастию, мне слишком знаком».
Пребывание Лунина в Акатуе - одна из менее освещенных страниц его жизни. Как проведена была на месте полная изоляция Лунина от других преступников и была ли вообще она осуществлена, а если и осуществилась, то долго ли продолжалась - на все эти вопросы трудно, за отсутствием данных, ответить определенно. По-видимому, полной изоляции, препятствовавшей сношениям как личным, так и письменным, не было. Лунин близко сошелся в Акатуе с поляками изгнанниками, особенно с ксендзом Тибурцием Павловским.
«Строжайшее заключение» фактически, надо думать, не было полной изоляцией от мира и людей. Лунин имел возможность и из Акатуя писать в Урик. В архиве Волконских сохранились письма этого периода.
Лунин писал Волконским, прося их выслать часть книг, необходимых ему для заполнения досуга, давал, надо думать, и некоторые распоряжения насчет оставшегося имущества и дома в Урике, который Лунин лично просил Копылова передать в ведение С. Волконского. В одном из таких писем Луиин писал Волконской М.Н.: «Прошу Вас прислать мне мои часы: очень мне тяжело в бессонные ночи острожного заключения не знать который час». Письма его не оставались без ответа. В далекий Акатуй Волконская не раз писала ему. Об этом свидетельствует сам Лунин в письме к своему ученику - сыну Волконских, Михаилу. Письмо писано по-латыни.
«Давно я не получал от себя письма, но из писем твоей матери знаю, что ты охотно занимаешься и прилежно учишься. Это меня очень радует. Учись, дабы оправдать надежды родителей и друзей. Что касается меня, я здоров, много работаю, люблю тебя и желаю быть любимым тобою, а также знать, что ты поделываешь. В остальном у меня все в высшей степени благополучно. Мою дорогую Варку поручаю тебе и прошу, чтобы она всегда была накормлена вдоволь. Будь здоров».
Из официальных источников, относящихся к указанному периоду, следует упомянуть донесение начальника нерчинских рудников и губернатора.
Отправленный секретно в Акатуй, Лунин не упоминался в срочных ведомостях о поведении государственных преступников, ведомостях, которые ежемесячно представлялись губернатором в Главное Управление В. Сибири. Так продолжалось до апреля 1844 г., когда генерал-губернатор Руперт предложил губернатору уведомить о поведении Лунина с апреля месяца 1841 г. до настоящего времени, а на будущее время предложил «показывать его в числе прочих государственных преступников».
В июне 1844 г. губернатор отвечает: «Начальник Нерчинских горных заводов уведомил его, что преступник Лунин с 9 апреля 1841 г. по апрель месяц с. г. был поведения весьма хорошего».
Заточение Лунина в Акатуй было большим ударом для сестры. Обо всем та узнала из письма к ней М.Н. Волконской. Помочь брату, при всех ее связях, она была бессильна. Неоднократные ее обращения к власть имущим оказались безрезультатными. 14 октября 1842 г. Уварова писала Дубельту из Берлина, напоминая ему, что при свидании «у сестрицы Екатерины Захаровны» (жена министра финансов, графиня Е.3. Канкрина, сестра декабриста Арт. Зах. Муравьева и родственница Луниных по их матери, рожденной Муравьевой), он обещал содействовать облегчению участи брата, и просила перевести его обратно в Урик.
Уварова указывала, что брату ее недолго осталось жить и выражала надежду, что ему дадут возможность умереть «на руках родных его Муравьевых Но к человеку, который так упорно преследовал жандармов своими обличениями, который был так неисправим в своем превратном образе мыслей, не было жалости у министров Николая Павловича. На письме Уваровой есть пометка Дубельта: «Граф приказал не отвечать».
24 января 1843 г. Уварова прислала из Берлина, с надписью «Любезнейшему братцу Михаил Сергеевичу Лунину», французское письмо. Здесь Дубельт же от самого себя надписал: «Удержать». 28 июня того же года Е.С. Уварова просила Дубельта переслать ее брату книг на греческом языке, «его любимом диалекте», чем генерал «усладит вместе и его заточение», и ее в чужбине изгнания, «ибо удаление от святой Родины ничем не кажется русскому моему сердцу, как добровольною ссылкою».
Эту просьбу III-е отделение удовлетворило… 29 сентября 1843 года Уварова снова писала Дубельту из Берлина. Она узнала, что еще не отправлены брату книги из Урика, так как иркутское начальство затруднялось найти источник на покрытие расходов по пересылке книг, причем «тщетно двоюродный брат наш Никита Муравьев предлагал свои деньги». Когда же эти книги будут посланы, «луч утешения достигнет несчастного брата в новом его заточении».
Между тем, Бенкендорф умер, и его заменил на посту шефа жандармов граф А.Ф. Орлов, брат известного декабриста М.Ф. Орлова, которому он выхлопотал у Николая Павловича прошение, и друг молодости Лунина, товарищ его по службе в гвардии. 4 октября 1844 г. Уварова писала Орлову из Берлина, что после бога и государя на него одного возлагает она надежду в облегчении участи брата.
С марта 1841 года он заброшен на границу Китая Акатуевскии рудник, в сравнении с которым и самый Нерчинск может почитаться земным раем. В 1842 году покойный Бенкендорф сообщал ей, что перевод в Урик будет зависеть от самого брата ее по мере его раскаяния. Содрогаясь при мысли, что брат может остаться забытым в заточении до конца жизни, она у ног Орлова умоляет его испросить Лунину возвращение в Урик, где находится также Вольф (декабрист, доктор), помощь которого ему необходима.
Вероятно, брат уже раскаялся за это время, но так как ему запрещено писать, то этого и нельзя знать утвердительно. «Некогда (давно тому назад) вы спасли его жизнь, - пишет Уварова, - прострелив его шляпу, теперь имеем самого бога, спасите душу его от отчаяния, рассудок от помешательства».
17 сентября 1845 года Е. С. Уварова пишет из Берлина Дубельту и просит уведомить ее, жив ли еще брат и доставлены ли ему книги - единственное утешение в заточении, просит напомнить Орлову об ее прошлогоднем письме, на которое она ответа не получила...
В этот раз Дубельт ответил.
Он писал, что книги отосланы к Лунину в 1844 году, а о возвращении в Урик граф «не изволил признать возможные утруждать государя императора всеподданейшим докладом по сему предмету».
Все письма Уваровой к заправилам III отделения жутко читать ввиду наполняющей их страшной скорби, но подлинным трагическим ужасом исполнено письмо ее к Николаю Павловичу от 12 октября 1845 года.
Именем Христа, бога милосердия и всепрощения, просит она перевести в Урик томящегося на границе Китая многострадального Лазаря - брата ее, героя Аустерлица. Бог милосердия и всепрощения был чужд душе Николая I, особенно в делах, касавшихся его «друзей 14 декабря». От имени Орлова Е.С. Уваровой было сообщено в конце ноября 1845 года, что «высочайшего соизволения на просьбу ее не воспоследовало».
Итак, все попытки Уваровой облегчить остаток дней ее брата не достигли цели.
Там, за Уралом, в семье Уваровых - отчаяние, горе, слезы, мольбы о снисхождении. Здесь, в Акатуе, - гордое и непреклонное решение Лунина не обращаться к той власти, которую он в корне презирал, не обращаться ни с чем и к местному начальству.
Горный начальник Нерчинских заводов Родственный кратко продолжал ежемесячно доносить генерал-губернатору о Лунине: «Лунин в течение минувшего месяца был поведения весьма хорошего». Последнее сообщение «о хорошем поведении Лунина» за ноябрь месяц помечено им 11-го декабря 1845 г., когда Лунина уже не было в живых. Он скоропостижно скончался 3-го декабря 1845 г.
Небольшая группа ссыльных во главе с ксендзом Тибурцием Павловским проводила останки Лунина до места вечного упокоения.
Даровитый, разносторонний, в высшей степени оригинальный мыслитель, Лунин был крупной величиной политической ссылки 30-40 годов.
Поселенец, лишенный прав, он на далекой окраине дал яркий пример беспрерывной борьбы с людьми и обстоятельствами, борьбы за права людей, за грядущее их счастье.
Своими письмами, статьями, вскрывая все язвы русской жизни, все недостатки правительственной системы, он бросал вызов той власти, которую в корне отрицал, которая, отжив свой век, должна была уступить место, в условиях русской жизни, народоправству.
Цельная, яркая и в то же время скромная натура, Лунин, как и другие вожди декабризма, считал свою многолетнюю деятельность в Сибири лишь подготовительной, пропагандистской. Он верной рукой бросал семена, которые обещали дать мощные ростки.
Он звал общество сплотиться, быть готовым к борьбе, звал в тот момент, когда «жизнь страны замерла под гнетом железной руки», когда «утопические мечты, еле тлевшие в немногих умах, постепенно угасали среди безнадежно - печальной действительности».
Внимательно прислушиваясь к вещему голосу из-за Байкала, сибирское общество жадно воспринимало мысли убежденного революционера.
«Проходя сквозь толпу, я сказал, что нужно было знать моим соотечественникам. Оставляю письмена мои законным наследникам мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на берегах Иордана».
В этих словах Лунина сказывается несокрушимая вера его в неизбежность торжества проповедуемых им идей, проведение которых в жизнь он ждал от грядущего на смену нового поколения.
