IX. Литературная деятельность Лунина в Сибири и ее политическое значение

Если верить воспоминаниям Ипп. Оже, перу Лунина принадлежал дневник, который он вел во Франции; там же им был начат исторический роман «Лжедимитрий». Настоящая же литературная деятельность Лунина началась в Урике, куда он был обращен на поселение. Нам уже известны два его больших очерка: «Взгляд на Тайное Общество в России» и «Разбор Донесения Следственной Комиссии».

К числу литературных его произведений относятся письма Лунина к его сестре Екатерине Сергеевне Уваровой. Эти письма не только, так сказать, родственного характера; их значение гораздо шире. Помимо того, что они служат хорошим и богатым материалом для характеристики жизни Лунина в Сибири, они имеют и огромное политическое значение. И в действительности письма Лунина во многих списках расходились по рукам. Лунин об этом знал и старался писать на самые различные политические темы.

В письме к одной неизвестной нам даме, он писал: «Гласность, какою пользуются мои письма через многочисленные списки, обращает их в политическое орудие, которым я должен пользоваться на защиту свободы». Таким образом, сам Лунин сознавал, что его письма имеют политическое значение и служат средством идейной борьбы с самодержавной властью, - с той властью, против которой он боролся и до ссылки. Лунин отлично знал, что им затеяна опасная борьба. Тем не менее, он продолжал писать, не заботясь о том, что письма его должны попасть в руки III Отделения. «Ваша лестная память обо мне будет служить для меня могучей подпорой в этой опасной борьбе».

Лунин не ошибся. Письма дошли до самого шефа жандармов Бенкендорфа, который, как мы видели, на целый год воспретил Лунину переписку с сестрой, так как он, «не умея ценить монаршего снисхождения... не перестает помещать в письмах своих неуместные и предосудительные рассуждения». После невольного годичного молчания Лунин остается неисправимым и продолжает писать на политические темы.

Сам он так объясняет причину запрещения писать письма в течение года: «Запрещение излагать свои мнения свидетельствует о важности их и о той робости, которую вообще люди ощущают при первом взгляде на истину, пока не узнают и не полюбят ее. Такое запрещение в политике обыкновенно невыгодно действует для власти, от которой происходит, рождая идеи».

Лунин знал, что его письма известны правительству, но он этого желал, ибо считал, что предприятие его не бесполезно, «когда стихии рациональной оппозиции не существует, когда печатание, немое для истины, служит только выражением механической лести».

С помощью писем ему открывался единственный путь напомнить обществу и правительству о необходимости «обозначить органические вопросы быта общественного, которые разрешать необходимо, но которые держат под спудом и устраняют, занимая умы делами второстепенными и мелочными подробностями». Пусть этот путь грозил ему самыми непредвиденными последствиями, но Лунин всегда думал о пользе других, из-за которых пошел на ссылку. «Заключенный в казематах, десять лет не переставал я размышлять о выгодах родины». Как только позволили обстоятельства он «опять начал действия наступательные».

В своих письмах Лунин касался многих вопросов внутренней и внешней политики государства. Личной жизни его посвящено очень немного писем; они совершенно теряются среди писем, посвященных политическим вопросам. В письме от 28 апреля 1838 года он пишет о своих занятиях над историческим обзором кодификации Русских законов. Это изучение приводит его к мысли о недостатках русского судопроизводства.

Исходя из того, что правительство само делает признание, что в 1826 году законодательство находилось в таком же хаотическом состоянии, как и в 1700 г., Лунин считал, что правительство тем самым косвенно защищает дело тайного общества, которое стремилось к исправлению судопроизводства. Если правительство не умело в течение столетия удовлетворить необходимые нужды народа, то, по мнению Лунина, нельзя обвинять подданных, если он и вынуждены. были прибегнуть к собственным средствам.

К сожалению, пределы письма не позволяют ему подробно останавливаться на ошибках, допущенных в Своде Законов. Это издание его не удовлетворяет. Правительство не разрешило многих неотложных вопросов в судопроизводстве. Лунин считает, что «эта книга - низкая дверь к обширному зданию. Надо нагнуться, чтобы войти».

Тяжебные дела его сестры дают возможность Лунину высказаться о недостатках в русском судопроизводстве. Лунин повторяет в этом письме те слова декабристов, которые они высказывали на следствии и в своих письмах к Николаю I. Главное зло, по мнению Лунина, заключается не столько в недостатках Свода Законов, сколько в обрядах судопроизводства и в самом составе судебных учреждений.

«Нет адвоката, чтобы говорить за дело, - пишет Лунин, - нет присяжных, чтобы утвердить событие, и в особенности нет гласности, чтобы просветить, удержать и направить облеченных судебной властью. Их решения, даже справедливые и законные, становятся источником новых тяжеб, по темноте и безграмотности определений». Состав же судейских чиновников заполняют отставные военные и иностранцы, не понимающие даже русского языка. Низшие же места в судах также занимают чиновники, не имеющие никаких юридических знаний.

Правовые вопросы в значительной степени занимают Лунина. Его внимание привлекает судебная и законодательная история Англии; следы этих занятий рассеяны в виде различных замечаний в его «Записной книжке». Судебный закон 1840 г. вызывает ряд критических замечаний Лунина в форме отрывочных заметок в той же «Записной книжке».

Крестьянскому вопросу Лунин посвятил одно большое письмо, от 3 ноября - 22 октября 1839 г., под заглавием «Les esclaves». В нем Лунин дает краткий очерк закрепощения крестьян в России, отмечая, что закона, закрепляющего крестьян, не было. Весьма любопытно его замечание по этому поводу: «Если б крепостные наши судебным порядком стали отыскивать свою свободу, мы не могли бы ничего противопоставить им, кроме косвенного действия узаконений, клонившихся к общему благу народа».

Как и прежде, до ссылки, Лунин считал крепостное право нарушением законов нравственного порядка. Освобождение крестьян должно было быть произведено во имя гуманности и справедливости. «Мы не страшимся смерти на поле битвы, но не смеем сказать слова в Государственном Совете за справедливость и человечество».

Рабство совершенно не совместимо с духом времени; оно может поддерживаться только невежеством; оно самым невыгодным образом отражается на нравах, обычаях и учреждениях. Считая рабство нарушением человеческих прав, Лунин указывает, что крепостное состояние в России может привести к развитию недоброжелательного отношения других государств. Рабство может послужить предлогом для вторжения неприятелей в Россию и средством для привлечения ими на свою сторону наиболее просвещенных государств.

Вполне понятно поэтому, что Лунин приветствовал образование Министерства Государственных Имуществ. Для него образование Министерства «представляет собою важное развитие жизненных начал и либеральных учреждений, которых не осуществили еще и просвещеннейшие народы».

Для того, чтобы понять всю важность значения, придаваемого Луниным образованию нового Министерства, проследим деятельность правительства в крестьянском вопросе. Николай I обратил внимание на крестьянский вопрос уже в самом начале своего царствования. Он имел возможность ознакомиться с ним из лекций по политической экономии акад. Шторха, который указывал ему на необходимость освобождения крестьян.

Кроме того, проекты декабристов о крестьянском вопросе, собранные для него Боровковым, также сыграли немаловажную роль. Так или иначе, но крестьянский вопрос стоял на очереди. Крестьянские волнения, сопровождавшие вступление Николая I на престол, указывали на необходимость спешного его разрешения. Ухудшающееся положение помещиков, обремененных. долгами, толкало на путь освобождения крестьян. Но в целом дворянская масса была против каких бы то ни было реформ.

В беседе с П.Д. Киселевым император заявлял, что он не нашел сочувствия и в среде своих сотрудников, и в своих братьях. Обращаться к наиболее просвещенным дворянским массам, в которых он нашел бы сочувствие и поддержку, Николай I не хотел, так как видел в них людей, опасных в политическом отношении. Декабрьское восстание еще свежо было в его памяти. Попытки разрешения крестьянского вопроса при помощи так называемых «секретных комитетов», составляемых из нескольких сановников, обыкновенно не давали положительных результатов.

Противодействие, оказываемое крепостниками, было настолько велико, что Николай I не мог в целом разрешить крестьянский вопрос. Комитету 6 декабря 1826 г. удалось лишь добиться некоторых облегчений для крепостных, как-то: запрещение отдавать своих крепостных на горно-заводские работы, запрещение продавать крестьян без земли и т. д. В этом же комитете Сперанский поднял вопрос о реформах в управлении государственных крестьян. Тут меньше всего были задеты помещичьи интересы, а потому можно было надеяться на удачный исход реформы.

В состав казенных крестьян входили: так называемые «свободные хлебопашцы», церковные и монастырские крестьяне, «черносошные», жившие на севере, в «Поморских уездах», «однодворцы», «старых служб служилые люди», жившие на юге; на востоке категорию государственных крестьян составляли инородцы и масса сибирских крестьян, на западе - мелкие группы свободных земледельцев («панцырные бояре», «старостинские крестьяне»).

Мысль, поданная Сперанским об урегулировании государственных крестьян, была частично осуществлена министром финансов Канкриным, который в 1835 г. представил в секретный комитет проект общего плана управления государственными крестьянами. Однако, Николай был очень недоволен ходом дела в секретном комитете, закрыл его, а дела, связанные с крестьянским вопросом, поручил вместо Канкрина Киселеву, назначив его начальником нового V Отделения собственной его величества Канцелярии.

П.Д. Киселев еще в 1816 г. подавал Александру I записку об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Известно, что Киселев был в дружеских отношениях с декабристами и имел возможность беседовать с ними по этому вопросу. Лунин писал, что он особенно был близок с Киселевым. Ознакомившись ближе с крестьянским вопросом на практике, Киселев пришел к убеждению, что причина тяжелого положения крестьян заключалась в отсутствии правильно действующего административного аппарата. Это и привело к созданию Министерства Государственных Имуществ, главою которого был назначен Киселев.

Мы уже говорили о том, как восторженно приветствовал Лунин создание нового Министерства. К сожалению, он не остановился подробно на значении, которое он придавал новому Министерству. Но ясно, что Лунин преувеличивал его значение. Прежде всего, он забывает, что компетенция Министерства простиралась только на государственных крестьян, а между тем, его письмо к сестре может ввести в заблуждение. Лунин пишет, что «круг его деятельности (Министерства) объемлет все степени общественной лестницы и простирается на весь народ, начиная с крестьян в общине и нисходя до племен, кочующих в Сибирских пустынях».

Трудно допустить, чтобы Лунин из числа «всего народа» исключал помещичьих крестьян. Человечность, о которой всегда писал и требовал Лунина, во имя которой крестьяне должны были быть освобождены от произвола помещиков, как раз скорее относилась к помещичьим крестьянам, находившимся в более тяжелом положении, чем крестьяне государственные.

Это чрезмерно восторженное отношение к образованию нового Министерства, характеризуется еще восклицанием Лунина, что даже просвещеннейшие народы не осуществили у себя этого либерального учреждения. Пожалуй, этот восторг можно объяснить тем, что, хотя частично, но все же осуществлялась мечта Лунина и декабристов об освобождении крестьян.

Значение, которое придавал Лунин крестьянским реформам, следующее: во-первых, увеличится благосостояние страны, поскольку это возможно «при сложном управлении, облеченном неограниченною властью на место политических ручательств», во-вторых, - что Лунин считает гораздо более важным результатом, - последует приуготовление «народа для принятия тех ручательств, вследствие огромного числа идей, которые через новые меры войдут в обращение».

Действительно, в первом Лунин оказался прав. Благосостояние государственных крестьян за все время управления Киселевым значительно увеличилось. Как и предвидел Лунин, улучшение их материального положения привело к большим поступлениям в казну доходов от крестьян, причем размеры податей не повышались, так как Киселев считал,  что это было бы невыгодно и для самого правительства.

Так, за 19 лет до открытия Министерства Государственных Имуществ с государственных крестьян должно было поступить подати на 424 миллиона рублей, а поступило всего 391 миллион, так что- недоимка составляла 33 милл. (7,7%), а за 19 лет со времени учреждения Министерства должно было поступить 523 мил., а поступило 506 милл., следовательно, недоимка выразилась в 17 милл., т. е. 3,2%.

В письмах Лунина с полной отчетливостью и ясностью вырисовываются его взгляды на государственный строй России и на самодержавие. И во «Взгляде на Тайное Общество в России», и в «Разборе Донесения Следственной Комиссии» Лунин писал только о целях и задачах тайного общества. К тому же Лунин с 1822 года отдалился от тайного общества, неудовлетворённый работой его, как он заявлял это на допросе Воспоминания современников дают очень отрывочные и не всегда правильные суждения. Поэтому письма Лунина, выражающие его отношение к государственному строю, приобретают для нас еще большую ценность.

Еще во «Взгляде» Лунин писал, что «система самодержавия уже не соответствовала настоящему состоянию России, что основанное на законах разума и справедливости правительство одно может доставить ей права на знаменитость среди народов просвещенных». Самодержавие являлось препятствием к цели, которую намечал Лунин и декабристы. В предыдущей главе были выяснены задачи и цель тайного общества и вместе с ним Лунина. Лунин не считает возможным доверять самодержавной власти, ибо она два раза уже обманула доверие народа.

В первый раз, Александр I, даруя конституцию полякам, на Варшавском Сейме торжественно провозгласил, что он намерен ввести представительный образ правления в России. Эта надежда, по словам Лунина, «получила значение нравственной достоверности после манифеста 12 декабря 1826 г.». Ведь самодержавная власть хорошо знала нужды своего народа. Нам уже известно, что многие из декабристов в своих письмах к Николаю I указывали на существенные недостатки государственного строя России.

Правительство как будто бы прислушивалось к голосу декабристов. По высочайшему повелению, делопроизводителем Следственной Комиссии Боровковым был составлен систематический свод из писем, записок и показаний декабристов. Этот свод был представлен Комитету 6 декабря 1826 г., в котором обсуждались планы государственных преобразований.

Комитет нашел, что в своде «содержатся многие истины», на кои правительство, отчасти обратило уже внимание», и из которых надлежит извлечь сведения, полезные при своих будущих работах. Мы уже знаем, что Лунин очень сочувственно отнесся к образованию Министерства Государственных Имуществ, хотя и указывал на недостатки этого учреждения. Но всякие либеральные образования навсегда были устранены во второй период царствования Николая I, после Июльской революции 1830 г. во Франции и Польского восстания 1830-1831 гг. Николай I только по-прежнему признавал необходимость облегчения положения крестьян, что и вызвало упомянутое выше письмо Лунина к сестре.

Новая политика правительства и идеология самодержавной власти наиболее ярко отразились в деятельности Министерства Народного Просвещения, во главе которого стал С.С. Уваров, раскаявшийся либерал, которого Карамзин в 1826 г. не решался рекомендовать наряду с Блудовым и Дашковым. Николай I нашел в Уварове достойного сотрудника. В самом начале своего царствования Николай I придавал большое значение народному образованию и связывал его с системой политического воспитания. Его идеалом было воспитание молодежи в духе самодержавия, чтобы навсегда предотвратить страну от всяких революционных попыток к преобразованию государственного строя.

Еще будучи товарищем министра народного просвещения Уваров был командирован в 1832 г. в Московский Университет для «искоренения крамолы» среди профессоров и студентов. Подозрения оказались неосновательными. Уваров докладывал, что «дух и расположение умов молодых людей ожидают только обдуманного направления, дабы образовать в большем числе оных полезных и усердных орудий правительства». Далее Уваров указывал на трудности, которые придется преодолеть, чтобы удержать молодежь.

Но все же он твердо верил, что «...постепенно завладевши умами юношества, привести оные почти нечувствительно к той точке, где слияться должны, к разрушению одной из труднейших задач времени: образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верою в истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества». Это определение потом часто повторялось во всеподданнейших докладах министра.

Лунин в письме к сестре от 1838 г. останавливается на этих принципах, провозглашенных Министерством Народного Просвещения и ставших руководящими началами всей Николаевской политики. Прежде всего Лунин замечает, что эта мысль не новая и еще пятьдесят лет тому назад один из профессоров Московского Университета поместил ее в учебнике для своих учеников.

Вера (православие) не обязательно всегда связывается с самодержавием. Вера допускает все образы правления. Более того, она должна быть совершенно независима от светской власти. «У религии есть свои служители, которым исключительно вверено ее распространение, и светская власть, присваивающая их обязанность, навлекает на себя наказание». Как видим, Лунин считает, что церковь! должна быть отделена от государства.

Что же касается самодержавия, то эта политическая форма правления, по словам Лунина, имеет и свои выгоды, и неудобства. Лунин, однако, не указывает, какие «выгоды» представляет самодержавие. Но для него не убедительно, почему эта политическая форма должна более подойти русскому народу, чем другое политическое устройство.

Ход истории показывает, что те народы, которые начали с самодержавной власти, впоследствии заменили его представительным образом правления, а так как правительство стремится к тому, чтобы «сравнять нас с этими народами и даже превзойти их», то логический вывод отсюда для Лунина вполне ясен: этот же конституционный образ правления и все преобразования, которые проведены уже в других странах, «сделаются необходимыми для русских».

Лунин, однако, забыл о какой «образованности» говорил и писал Уваров. Он и не думал итти по стопам Западной Европы. Его политическая система иная. «Мы, то есть люди XIX века», - говорил Уваров Никитенке, - в затруднительном положении; мы живем среди бурь и волнений политических, народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог.

Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее». Уваров как будто бы отвечает на возражения Лунина о приемлемости принципа самодержавия. По мысли Уварова, его долг состоит не только в насаждении образования, которое, по мнению Лунина, должно привести неминуемо к преобразованию России, но и «блюсти за духом поколения». Он не остановится и перед тем, чтобы «отодвинуть Россию на 50 лет от того, что готовят ей теории».

Для Лунина вполне очевидно, что Министерство Народного Просвещения, олицетворяющее в себе всю самодержавную политику Николая I, не брезгует никакими средствами, чтобы доказать преимущества самодержавия. «Наемные писатели сочиняют книги в пользу этого предположения, а полиция подкрепляет их своими рукоплесканиями». Но эти средства не могут привести к желаемой для правительства цели, потому что нужен «иной язык, иные доказательства, а пуще всего иное управление, чтоб заставить 50 миллионов людей принять начала, которые нам выгодны. Ибо народ мыслит, несмотря на свое глубокое молчание».

Доказательство же тому, что «народ мыслит», Лунин видит в тех огромных суммах, которые тратятся но то, чтобы «подслушивать мнения, которые мешают ему выразить». Действительно, народу остается только «мыслить», ибо, по убеждению Уварова, «в правах русского гражданина нет права обращаться письменно к публике».

Такого рода слабые попытки «обращаться письменно к публике» пресекались в корне Уваровым. Достаточно характерным эпизодом является запрещение журнала Н.А. Полевого «Московский Телеграф», направление которого казалось Уварову революционным. «Это проводник революции, - говорил Уваров, - он уже несколько лет систематически распространяет разрушительные правила... Известно, что у нас есть партия, жаждущая революции. Декабристы не истреблены. Полевой хотел быть органом их».

Лунин остался, таким образом, непримиримым противником самодержавной власти. Он беспощадно критикует все мероприятия, исходящие от Министерства Народного Просвещения под флагом самодержавия. Он по-прежнему твердо убежден, что система самодержавия не соответствует состоянию России. В этом отношении компромиссов быть не может. Лунин считал, что пропасть между декабристами и правительством так велика, что не может быть и речи о каком бы то ни было примирении.

Те же декабристы, которые идут на примирение, поступают неблагоразумно. Услышав, что некоторые из декабристов, чтобы получить прощение правительства, готовы поступить простыми солдатами в Кавказский корпус, Лунин предостерегает их и советует подвергнуть себя испытанию: «Следовало бы велеть дать себе в первый день пятьдесят палок, во второй сто, а в третий двести, чтобы в сложности составить триста пятьдесят ударов. После такого испытания уже можно провозгласить: dignus, dignus est intrare in isto docto corpore».

Для Лунина непонятна вообще мысль о раскаянии. «Люди раскаиваются в пороке, недостатке, слабости, а не в идее. Особенно негодует Лунин против М.Ф. Орлова, виднейшего декабриста, которого прочили в диктаторы во время восстания и только из-за его отсутствия из Петербурга заменили Трубецким. М.Ф. Орлов счастливо отделался: он не был даже предан суду, а был должен жить в своей деревне, при чем вскоре и это наказание было отменено.

Напомним, что Лунин, несмотря на предложение Константина Павловича скрыться от ареста за границу, отказался от этого. Поэтому понятно то негодование, которое возбуждал в нем Орлов. По мнению Лунина, такие лица лишь «роняют правительство своей неспособностью или рвением отступника, раздражающим умы. Эти люди вообще заслуживают жалость и забвение».

Характеристики Лунина всегда метки и остроумны. Еще до своего ареста и ссылки его колкие замечания против сановников приводили в негодование последних. В письмах его отзывы еще более ядовиты. Главным образом он не щадит старых бюрократов. «Стариковщина вообще ни к чему не годится: поручи армию, - она завязит ее, поручи дворец - сожжет». Особенно достается Главноначальствующему над Почтовым Департаментом, бывшему члену Следственной Комиссии, кн. А.Н. Голицыну. Лунин очень метко охарактеризовал его: это - царедворец «старой школы, который при нескольких государях занимал с большим или меньшим успехом должность шута».

С таким же сарказмом относится Лунин и к государственным учреждениям. Он на опыте убедился в небрежности и халатности Почтового Департамента. Правительствующий Сенат также не соответствует своему назначению: если ожидать истину от сената, «то много воды утечет, пока это случится».

Образование нового Министерства Государственных Имуществ дало повод Лунину подвергнуть критике общую организацию этого учреждения, свойственную и другим правительственным учреждениям. Лунин останавливает свое внимание даже на мельчайших деталях в конструкции Министерства. Прежде всего он указывает на большое количество центральных чиновников, а также врачей.

Действительно, совершенно необъясним факт, что один врач приходится на 154 чиновника, в то время, как на войне один врач приходится на тысячу или даже две тысячи человек. Лунин отмечает далее принцип совмещения в Министерстве судебной власти с исполнительной. «В большей части отделений, пишет он, - встречаешь с удивлением: отделение мундиров о бок с отделением веры, нравственности - о бок с тайной перепиской».

Недостаточно, по мнению Лунина, определена роль Ученого Комитета, главная цель которого заключается в распространении необходимых сведений среди чиновников и собирании материала для министра о государственном хозяйстве в Европе. Кроме того, Лунин отмечает и большое количество расходов, которое определяется по бюджету для этого Министерства.

XI. Лунин и польский вопрос

Александр I неоднократно пытался найти путь к разрешению польского вопроса. В этом отношении он находил сочувствие у своего друга кн. Адама Чарторыйского. Последний старался убедить Александра, что для успешности войны с Наполеоном, необходимо выдвинуть принцип восстановления польской независимости в границах 1772 г.

На первый взгляд казалось, что Александр поддерживал и разделял взгляды Адама Чарторыйского, однако, ничего определенного им не было обещано. Такая политика диктовалась создавшимися условиями. Угроза польского восстания в прусской Польше заставила колебавшегося прусского короля Фридриха-Вильгельма заключить с Александром союз против Наполеона. После того, как Фридрих-Вильгельм примкнул к коалиции, Александр I отказался от всякого разрешения польского вопроса и отложил его на неопределенное время, что разочаровало поляков и заставило их перенести свои надежды на императора французов.

Дарованная Наполеоном независимость вызвала патриотическое воодушевление среди поляков и многие из них, - русских подданных, при вступлении Наполеона в пределы России, перешли на его сторону. Падение Наполеона, казалось, окончательно разрушало все надежды поляков. Однако, первые шаги Александра доказывали, что он готов поддержать чаяния поляков. Прежде всего им была дарована амнистия полякам, перешедшим на сторону Наполеона и обнародовано воззвание к польскому народу о грядущих мероприятиях, которые он намерен осуществить. Поведение Александра I на Венском конгрессе вполне оправдывало его первые шаги на путях к разрешению польского вопроса.

Несмотря на сильное противодействие представителей Австрии, Англии и Франции, а также известного немецкого дипломата Штейна, являвшегося на конгрессе доверенным лицом Александра, русский император настоял на создании царства Польского. В конце концов, все-таки под давлением стран Западной Европы, которые даже заключили между собой тайный союз, чтобы противодействовать стремлениям в этом вопросе Александру, он вынужден был пойти на некоторые территориальные уступки. Однако, Польше была дарована конституция, и 27 ноября 1815 г. она была торжественно провозглашена и подписана в Варшаве.

В 1818 г., на основании этой конституции, впервые был созван Польский сейм, на котором Александр I выступил с большой речью, произведшей в России огромное впечатление. Наибольшее значение имело ее начало:

«Образование, существовавшее в вашем краю, дозволило мне немедленно ввести то устройство, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом моих помышлений, и которых спасительное влияние, надеюсь я, при помощи божьей, распространить и на все страны, провидением попечению моему вверенные. Таким образом вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости...

Докажите своим современникам, что законно-свободные постановления, коих священные начала смешивают с разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением общественному устройству, не суть мечта опасная, но что, напротив, таковые постановления, когда проводятся в исполнение по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человечества цели, то совершенно согласуются с порядком, и общим содействием утверждают истинное благосостояние народов...

Последствия ваших трудов в сем первом собрании покажут мне, чего отечество должно впредь ожидать от вашей преданности к нему и привязанности вашей ко мне; покажут мне, могу ли, не изменяя своим намерениям распространить то, что уж мною для вас совершено».

Речь 1818 г. явилась предельной точкой того пути, по которому шел Александр в своих конституционных планах. После некоторого промежутка времени путь Александра отклонился в сторону реакции.

Второй сейм 1820 г. проходил уже под флагом некоторой натянутости отношений конституционного царя и польских представительных учреждений. Правда, в своей речи на этом сейме Александр все-таки говорил: «Еще несколько шагов и вы будете у цели моих и ваших надежд»; но уже при закрытии сейма, после того, как некоторые правительственные мероприятия подверглись критике сейма, Александр произнес речь, которая могла послужить опасным симптомом для дела независимости Польши. «Вы замедлили дело восстановления отчизны вашей. Эта тяжелая ответственность будет лежать на вас».

После второго сейма стало ясно, что правительство не намерено было продолжать идти по пути, на который оно раньше вступило. Особенного внимания в вопросе об ограничении и даже совершенном уничтожении польской конституции заслуживает деятельность Новосильцова, когда-то друга Ад. Чарторыйского, вызвавшая впоследствии, как мы увидим, осуждение Лунина.

Основываясь на том, что конституционный образ правления предполагается к введению во всей России, Новосильцов составил проект, уничтожавший конституционную независимость Польши и присоединявший ее к России в виде наместничества. Различные правительственные указы, нарушавшие конституцию Польши, вызывали раздражение среди польских тайных обществ, возникавших еще в конце 1814 г. Несмотря на указ, выпущенный по настоянию Новосильцова, о запрещений тайных обществ и масонства, число членов их все возрастало.

В 1825 г. открылся третий сейм. Но уже вместе с указом о созыве сейма была издана так называемая Дополнительная Статья, которая сводила на нет всю польскую конституцию.

Этой статьей декретировалось уничтожение гласности заседаний сейма, за исключением двух: при открытии и при закрытии. Заседания сейма происходили в совершенно ненормальных условиях. Это был последний сейм, созванный при Александре I.

В начале своего царствования, Николай I казалось вполне добросовестно выполнял принятую на себя еще Александром роль конституционного монарха. Он обратился с манифестом к польскому народу, в котором заявлял, что намерен следовать по конституционным стопам своего брата. В скором времени, однако, показания декабристов на допросе в следственной комиссии, раскрыли польские тайные общества, что в значительной степени охладило отношение Николая к Польше.

Только почти через год был утвержден приговор по делу польских тайных обществ, согласно которого подсудимые были оправданы в главных пунктах обвинения. Чтобы загладить неприятное впечатление, вызванное этим процессом, Николай I при коронации в Варшаве 24 мая 1829 г. старался добиться симпатий в польском обществе, что отчасти вначале ему удалось.

Но уже в процессе работы сейма, открытого Николаем I, обнаружился разлад между польским обществом и русским правительством. В конце концов, противоречие интересов той и другой стороны привело к ноябрьской революции 1830 г. Главными причинами ее были, во-первых, территориальный вопрос, а именно нежелание Николая присоединить Литву к Польше, что проектировал еще Александр I; вторая причина заключалась в постоянных нарушениях прерогатив конституционных прав Польши. Ряд второстепенных причин еще более ускорил революцию. Несмотря на разгром тайных обществ, все же члены их сумели вновь организоваться, а французская революция 1830 г. еще более способствовала возбуждению умов в Польше.

Польские дела в сильной степени интересовали декабристов. Дарование Польше конституции, а также речи Александра I на сеймах разнородно толковались и в Союзе Благоденствия и отдельными декабристами. В большинстве своем декабристы враждебно отнеслись ко всем мероприятиям, связанным со стремлением Александра I даровать Польше конституцию. Недовольство декабристов, главным образом, зиждилось на том, что Александр, даруя конституцию Польше, считал Россию якобы недостойной ее. С горечью пишет А.М. Муравьев: «Польша получила конституцию, Россия же, в награду за героические усилия 1812 года, получила военные поселения».

Точно также восклицает Д.И. Завалишин: «Ведь нельзя же было отказать России в том, что было даровано Польше». Чувствовалась какая-то национальная ревность к дарованию конституции Польше. Фонвизин пишет о возмущении, вызванном в русских предпочтением, которое оказывается иностранцам: «присоединенной Польше он даровал конституционные установления, которых Россию почитал недостойною». О том же негодовании говорил в своих воспоминаниях И.Д. Якушкин.

Особенное возмущение вызывали, по словам Якушкина, те пункты конституции, в которых сказано, «что никакая земля не могла быть отторгнута от Царства Польского, но что по усмотрению высшей власти могли быть присоединены к Польше земли, отторгнутые от России, из чего следовало заключить, что, по воле императора, часть России могла сделаться Польшей. Все это поселяло ненависть к императору Александру в людях, готовых пожертвовать собой для блага России».

М.Ф. Орловым была составлена записка, в которой выражался протест против мероприятий Александра относительно Польши. Он пытался даже собрать подписи нескольких влиятельных лиц, однако, эти попытки, ставшие известными Александру, прежде чем они могли реально выразиться в форме докладной записки, были в корне парализованы.

Рылеев, в своих показаниях Следственной Комиссии говорил, что он не только восставал против соглашения Южного общества с польским в вопросе о признании независимости Польши и присоединении к ней Литвы, Подолии и Волыни, но и высказывался против правительства, которое эти земли называет польскими.

Мы вкратце рассмотрели свидетельства тех декабристов, на которых восстановление польской независимости произвело неблагоприятное впечатление. Однако, некоторая часть декабристов иначе реагировала на дарование Польше конституции и в особенности на речи Александра на сеймах.

В.И. Семевский совершенно правильно отметил, что польская конституция и речь Александра на первом сейме были крупными козырями в руках декабристов. Действительно, многие из декабристов в показаниях определенно утверждали, что речь Александра I явилась толчком к их мыслям о необходимости преобразований в России. Так, С.Г. Краснокутский заявлял, что созвание Польского сейма впервые заронило в нем мысль о конституционном образе правления.

Речи Александра I как бы узаконяли стремления декабристов к получению конституции для России. В письме из Петропавловской крепости к Николаю, А.А. Бестужев писал о «луче надежды, что государь император даст конституцию, как он то упомянул при открытии сейма в Варшаве». Точно также Д.И. Завалишин писал, «что стремление к конституции делалось вдвойне законным и по признанию превосходства этой формы самим правительством... Вот почему люди, стремившиеся к конституции и считали за собою неотъемлемое право, которого уже никакое последующее изменчивое действие правительства не могло нравственно-законно ни уничтожить, ни изменить по своим прихоти и произволу».

Нам неизвестно, какое впечатление произвело на Лунина дарование польской конституции. Но исходя из его поведения в Варшаве, где он пытался оказывать противодействие реакционной политике Новосильцова, можно сказать вполне уверенно, что весть о конституции была им принята вполне сочувственно.

Живя в Польше с 1821 г. Лунин имел возможность подробно и внимательно наблюдать за политической жизнью ее. Близость к Константину еще более облегчала ему эту задачу. Лунин жил в Варшаве в то время, когда конституционные права поляков время от времени нарушались русским правительством. Он, как позволяют судить скудные данные, противодействовал системе, проводимой правительством в Польше, в лице Новосильцова. В чем могло выразиться это «противодействие, для нас остается неизвестным, однако, будучи близок к Константину, как его адъютант, Лунин мог в той или иной степени указывать Константину на ложную политику Новосильцова, принятую им по отношению к полякам.

Выше нам приходилось уже упоминать, что Новосильцовым был составлен проект совершенно уничтожавший конституцию в Гіольше. Возможно, что этот проект был известен и Лунину.

Особенное внимание Новосильцова было обращено на существование масонских лож в Польше. Его неоднократные донесения о необходимости закрытия масонских лож достигли своей цели: в сентябре 1821 г. они были закрыты и все имущество их перешло в казну. Новосильцов, признавал необходимым конфискацию имущества и денег масонских лож, о чем он писал Константину, чтобы «пресечь дальнейшие совещания бывших масонов об употреблении сих сумм».

Нельзя не предположить, что действия Новосильцова по отношению к польским масонам должны были вызвать противодействие Лунина, который сам до своего отъезда в Париж, был членом масонской ложи «Трех Добродетелей». Порицание действий Новосильцова усугублялось еще и тем, что в 1822 году, после закрытия польских масонских лож, приступлено было к закрытию и русских масонских лож.

Реакционная деятельность Новосильцова проявилась также в области расширения тайной полиции в Польше. Главным помощником его в этом направлении был Ружнецкий, который руководил и направлял действиями тайных агентов. Все эти реакционные действия Новосильцова, по мнению Лунина, привели к печальным результатам для Польши и России, то есть к польскому восстанию. «В это самое время (когда произошло польское восстание), держали на запоре человека, который предсказал грозу и мог ее отвлечь» - писал Лунин.

Эти несколько самоуверенные и вызывающие слова Лунина могут действительно показать насколько деятельность русского правительства, в лице Новосильцова, вызывала в нем отрицательное отношение.

Интерес к польским делам остался у Лунина и в ссылке. Самое большое письмо к сестре от 17/5 ноября 1839 г. посвящено польскому вопросу, вернее сказать, в значительной своей части положению польских изгнанников в Сибири. Однако, и в этом письме Лунин высказывает несколько мыслей, позволяющих сделать некоторое заключение о взглядах его на польский вопрос. Но наиболее ценная работа о польском вопросе это его «Coup d'oeil sur les affaires de Pologne», довольно большой очерк написанный Луниным в Урике, в 1840 году.

Из предыдущего для нас очевидно, что Лунин отрицательно относился ко всякого рода нарушениям конституционных прав Польши. Это отношение исходило из его глубокого убеждения в превосходстве конституционного образа правления. В его взгляде на польский вопрос, с особенной силой выявился его конституционализм.

В том виде, в каком было создано польское конституционное королевство, оно Лунина не удовлетворяло, ибо «его конституции, рациональной в принципе, недоставало основы для развития элементов, являющихся залогом продолжительного существования и гарантий действенности ее». Лунин вполне соглашался с теми польскими депутатами на Варшавском сейме, которые заявляли в «Манифесте Польского Народа» 1836 г., «что Польское Королевство было лишь пустым призраком».

Это конституционное королевство, построенное, по словам Лунина, на песке, неизбежно должно было кончиться восстанием. Однако, Лунин не находил возможным оправдывать поляков за революционный способ восстановления своих прав. Опять таки осуждение польской революции вытекало из чисто-конституционных идей Лунина. Для него это восстание, а также манифест польского народа, провозгласивший революцию и низвергший Николая I, являлись антиконституционным актами. Вполне достаточно было выбрать такой способ действия, который предоставляла польская конституция.

Пусть это был бы пассивный способ действия, но для Лунина он более убедителен, чем революция, так как конституционалист иначе и не мог бы поступить. Вполне показательным примером для Лунина явился способ действий англичан, которые, несмотря на неоднократные нарушения Великой Хартии Вольностей, все же не брались за оружие, а действовали вполне конституционным путем.

«Они оценили важность самых форм свободного правления, даже лишенных (того) духа, который должен их одушевлять, и они вынесли гонения, несправедливости и оскорбления со стороны власти, чтобы сохранить эти формы и дать им время пустить корни». Поляки, которые не желали следовать примеру англичан, немедленно должны были потерпеть поражение.

Если результатом этой революции явился чисто материальный ущерб, как разорение городов и крепостей, а также смерть многих тысяч людей, то еще большим злом для Лунина оказывается то, что польская революция скомпрометировала «принцип справедливого и легального сопротивления произвольным сопротивлениям власти». Итак, для Лунина польская революция совершенно неубедительна: «восстание, изолированное, несвоевременно вспыхнувшее по сомнительным причинам, лишенное средств, необходимых для развития, и поставившее себе совершенно химерические цели, должно было окончиться полным подчинением государства».

В письме к сестре от 17/5 ноября 1839 г. Лунин, отмечая тяжелое положение польских изгнанников в Сибири, указывает, что «им приписывают характер политический; но в самом деле - они -жертвы нерассудительной ревности или легковерия, свойственного неведению». Этими словами он осуждает польскую революцию. Более того, польская революция не могла выдвинуть ни одного замечательного характера; обнаружилась неосведомленность в законодательной, административной и военной областях. Наконец, польское восстание не захватило широких кругов населения: Галиция, Волынь, Литва, Подолия и Познань, населенные в значительной своей части поляками, не поддержали восстания, которое подогревалось только энтузиазмом молодежи.

Восстание с небольшими материальными ресурсами неминуемо должно было быть подавлено могущественной державой. Лунин признавал, что русское правительство и не могло поступить иначе, как жестоко расправиться с повстанцами, чтобы восстановить свой авторитет; «ему дали на это право тем, что взялись за оружие». Однако, соглашаясь с этим, Лунин не мог все-таки одобрить тот «путь гонений, облеченных в форму законности», на который в дальнейшем стало правительство в отношении поляков.

Русскому обществу было не по пути с такого рода действиями самодержавной власти. Несмотря на осуждение большинством русского общественного мнения восстания поляков, несмотря на взрыв патриотического воодушевления, вызванный в России сочувствием Зап. Европы польской революции, что так ярко выразил Пушкин в своем стихотворении «Клеветникам России», все же репрессии русского правительства вызывали нотки сочувствия к полякам.

В этом отношении очень характерно письмо кн. П.А. Вяземского к Е.М. Хитрово, который пишет: «Что делается в Петербурге после занятия Варшавы? Именем бога (если он есть) и человечности (если она есть) умоляю вас, распространяйте чувства прощения, великодушия и сострадания. Мир жертвам! Право сильного восторжествовало. Таким образом, провидение удовлетворено. Да будет оно прославлено, равно как и те, кому сие надлежит; но не будем подражать дикарям, с песнями пляшущим вокруг костров, на которые положены их пленники. Будем снова европейцами».

Лунин совершенно правильно отмечал, что русский народ не мог сочувственно относиться к репрессивным мерам власти. и всячески осуждает их. Точно так же как П.А. Вяземский призывает к великодушию и прощению, Лунин указывает, что правительство должно было укрепить свой авторитет широкими милостями, а между тем оно окружало себя шпионами, жандармами и палачами. Все действия полиции после польской революции вызывают осуждение русского общества, как и «ничтожность амнистий, изуродованных ограничениями и не смогших вернуть в лоно Польши ее рассеянных сынов»...

И действительно, амнистия была распространена на такой незначительный круг повстанцев, что она в сущности представляла собой только фикцию. В число амнистированных не были включены виновники выступления в ночь на 29 ноября 1830 г. и 15 августа 1831 г., депутаты Польского сейма, провозгласившие низложение Николая I, все члены народного правительства, которых выдвинула революция и, наконец, офицеры, которые скрылись за границу. Точно также русское общество осуждает и другие мероприятия правительства, принятые им в отношении поляков. Военные суды, расстрелы, пытки могут вызывать в русском обществе только чувство негодования.

Так как лучшие представители русского общественного мнения лишены возможности открыто и легально протестовать, то «они клеймят своим презрением покупщиков конфискованных имений, и чиновников, получающих последние в виде награды; они окружают своим сочувствием жертвы конфискации и стараются всеми силами смягчить их страдания теми деяниями милосердия, которые остаются скрытыми для глаз света и даже от их собственного сознания». Правительство, следовательно, не может рассчитывать на помощь русского народа и действует без него. Это и вполне понятно.

В России нет представительного образа правления, и печать, как это должно быть при самодержавии, по мнению Лунина, нема. Свое сочувствие.. польскому народу русские уже раньше доказали своим отношением к разделу Польши. «Русские, - пишет Лунин, - никогда не помышляли о покорении своих братьев, никогда не намеревались навязывать им законы или приписывать себе социальное или политическое превосходство над ними». Наоборот, цель их заключалась в объединении общих усилий, направленных к одной цели поляков и русских. Только общими усилиями возможно было добиться каких-либо результатов в борьбе против самодержавной власти.

Декабристы указывали членам Польского тайного общества, что всякого рода сепаратные выступления будут обречены на неудачу. Единственный выход заключался в координировании действий русских и поляков, Лунин мыслил себе союз только этих двух племен: всякая же надежда на помощь полякам со стороны западных держав не приведет к желанной цели, так как последние идут на площадь полякам постольку, поскольку это выгодно им. Составители манифеста польского народа главную свою надежду возлагали на Францию, которая, однако, в своих интересах использовала поляков для пополнения своих войск и посылала их в военные экспедиции в Египет, С.-Доминго и Испанию.

Итак, только в союзе с Россией поляки добьются своего освобождения. «Может ли Польша пользоваться благами политического существования, сообразного ее потребностям вне зависимости от России?» задает вопрос Лунин. Для Лунина Польша не может существовать без России, в виде особого королевства. Уже во «Взгляде» Лунин писал, что «восстановление Польши в виде королевства, примкнутого к России, противно выгодам обеих земель.

Теперь же он яснее и подробнее развивает этот взгляд на польский вопрос, высказанный тайным обществом. В письме к сестре Лунин указывает, что в отношении России и Польши нужно такое же сплавление, как между англичанами и шотландцами, «чтобы совершилось предопределение и чтобы мы могли занять место, назначенное нам среди народов Европейских».

Такое «сплавление» совершенно необходимо для обеих стран, и точно такие как политическое существование Шотландии и Ирландии немыслимо вне зависимости от Англии, так и Польша не может существовать без России. В этом отношении Польша и Россия поставлены в более благоприятные условия. В то время, как слияние Англии с Ирландией и Шотландией произошло после длительных потрясений - слияние Польши и России может пройти совершенно безболезненно. Прежде всего такому слиянию благоприятствуют географические условия.

Оба государства не разделены горами, реками или другими какими-либо географическими признаками, которые могли бы представить естественные границы. Климатические условия также не представляют больших различий. Духовные качества обоих народов тоже не могут служить препятствием для слияния обоих племен; «нравы, обычаи, привычки в общем почти одинаковы». Религии обоих народов близко соприкасаются среди других религиозных верований.

Сближению народов может способствовать и единый славянский корень обоих языков. Наконец, и экономические условия  - общность промышленных и торговых интересов - также должны благоприятствовать слиянию обоих государств. Таким образом, по мнению Лунина, «не нужно ни ломать, ни расчищать прежде, чем строить. Здание их вольностей воздвигается без потрясений и волнений».

Слияние России и Польши подсказывается величием Англии, соединившей в одно целое три королевства, без чего они представляли лишь слабые в политическом и экономическом отношениях государства. Участь Польши вне ее зависимости от России была бы печальной.

Лунин твёрдо убежден в том, что политическое существование Польши невозможно, прежде чем не будет обеспечена социальная основа, заключающаяся, по его мнению, в необходимости предоставления Польше водных путей. Если даже осуществить мечтания поляков о присоединении русских губерний к Польше, то и тогда польский вопрос не мог быть разрешен, так как и тогда она не получила бы выхода к морю. Упадок Польши именно начинается с того периода, когда она лишилась устья реки и побережья моря.

«Этой великой нации, пишет Лунин, - так же необходимы влажные туманы Балтики, как ее старшей сестре - благовонные бризы Средиземного моря». Слияние же с Россией предоставляет полякам устья Буга, Днепра и Днестра, а также выход из Балтийского моря и ряд других экономических выгод.

Политическое же существование Польши в прошлом едва ли может вызвать в поляках приятные воспоминания. «Никакой социальный прогресс, пишет Лунин, - не был возможен при наличии политического порядка, который, будучи нарушаем на каждом шагу, шел вперед только путем конфедераций и при социальном строе, соединившем все злоупотребления феодализма, но не дававшем ни одного из его относительных преимуществ». Социальная анархия и хаос в административном образе правления лишь подтачивали силы Польши и привели к ее распадению.

Таким образом, ряд политических, социальных и экономических причин приводит Лунина, к убеждению что поляки должны действовать в союзе с русскими, своими естественными союзниками. Лунин не скрывает, что возможен еще ряд столкновений и потрясений, но в результате победят провозглашенные им принципы союза обоих народов. Главная роль в этом грядущем и необходимом союзе с русскими будет принадлежать, по убеждению Лунина, скорее польским народным массам, чем высшим кругам населения.

Такая уверенность Лунина зиждется на его личном общении с польским народом в то время, когда он жил в Польше и имел много случаев наблюдать «гражданскую силу, которая украшает характер поляка, и тайну прекрасного будущего, которое предназначено этому народу». Это отношение к народным массам и уверенность в его силе прекрасно характеризуется фразой из письма Лунина к его сестре: «Из вздохов, заключенных под соломенными кровами, рождаются бури, низвергающие дворцы».

Сибирский кружок распространителей сочинений М.С. Лунина

Т.А. Перцева

Вторичный арест М.С. Лунина, заключение его в Акатуй, изъятие всех его бумаг, обыски у П.Ф. Громницкого и вдовы И.И. Иванова, допросы определенного кру­га лиц - все это породило слух о создании Луниным в Иркутске какого-то нового тайного общества. Пожа­луй, впервые эту мысль выразил автор анонимного про­шения на имя председательствующего в Совете Глав­ного управления Восточной Сибири В.И. Копылова, утверждавший, что декабристы составили это новое общество с целью «решительного отделения Сибири от России и завладения Китаем».

Правда, последний счел это письмо «пасквильным и подметным», и след­ствия по нему велено было не проводить, но слух остался. Зная непримиримый характер Лунина, его твер­дую уверенность в том, что «настоящее житейское поп­рище декабристов началось со вступлением их в Си­бирь, где они призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили», зная, что сразу пос­ле выхода на поселение он занялся написанием исто­рии Тайных обществ в России и просил сестру напеча­тать его сочинения за границей, а также пустить их в обращение среди своих знакомых и размножать их в копиях, «с целью разрушить всеобщую апатию», можно предположить, что слухи эти не были совершенно бес­почвенны.

Лунин был убежден, что «политические идеи в пос­тепенном развитии своем имеют три вида. Сперва яв­ляются как отвлечение и гнездятся в некоторых голо­вах и книгах, потом становятся народной мыслью и пе­реливаются в разговорах, наконец, делаются народным чувством и, встречая сопротивление, разрешаются революциями».

Из этого его убеждения неизбежно вы­текала необходимость просвещения народа. Новое по­коление революционеров, по мнению Лунина, должно было знать о своих старших собратьях по борьбе, что­бы идти дальше и не повторить их ошибок. И для это­го он предполагал распространять свои работы, посвя­щенные анализу деятельности декабристов. Но одному ему, к тому же находящемуся под неусыпным наблю­дением III Отделения и местных властей, осуществить эту задачу было невозможно.

Нужны были верные, пре­данные люди, на которых ссыльный оппозиционер мог бы целиком положиться. Надеяться на старых това­рищей не приходилось, даже лучшие из них, хотя и не изменили своим прежним взглядам, но по необходимос­ти жили «в обороне», не предпринимая никаких наступательных действий, считая таковые в тот момент вредными.

И все же Лунин находит себе помощников. Кузен его, Никита Муравьев, согласный с братом в том, что «мало любить хорошее, иногда надо это и выра­зить; если это не принесет пользы сейчас - это останет­ся залогом для будущего», активно помогает послед­нему в написании статей об истории тайных обществ.

Вторым помощником стал Петр Громницкий, бывший член Общества соединенных славян. Он «знаком был с Луниным и пользовался в продолжение тюремного содержания его расположением. Это было побудитель­ной причиною иногда навещать его в Урике, где Лунин сообщил ему некоторые из своих литературных заня­тий». Это были «Взгляд на русское Тайное общество с 1816 по 1826 год», «Розыск исторический» и I-й отдел «Писем из Сибири». Произошло это в 1838 г., тогда же по просьбе Лунина Громницкий снял несколько копий с этих работ и одну из них взял себе.

Другим человеком, взявшимся помогать первому ис­ториографу движения декабристов, был учитель из Ир­кутска Аристарх Журавлев. А.К.Журавлев происхо­дил из «обер-офицерских детей», после окончания гимназии сдал экзамен при Казанском университете и был утвержден учителем латинского языка в Иркутской гимназии. Он был введен в дом Лунина ксендзом Д. Гациским, который был духовником декабриста и которо­му тот, безусловно, доверял.

Знакомство состоялось в 1838 г., и сразу он получил первые лунинские сочине­ния: «Взгляд...» и «Розыск...» и письма I-го отдела. Трудно сейчас понять, почему Лунин доверился этому человеку, вопреки своему правилу «избегать знакомств с чиновниками». Может быть, повлияли рассказы Гациского, считавшего, что Журавлев достаточно образо­ван и неглуп.

Но, вероятнее всего, жажда действия пос­ле долгого вынужденного затворничества взяла верх над осторожностью. К тому же он соблюдал и некото­рую конспирацию. «Отдавая мне «Взгляд»,- показы­вал Журавлев на следствии,- Лунин говорил, однако, что это писал один государственный преступник, кото­рый сгорел, имя я забыл».

Журавлев сделал списки с данных ему рукописей и послал «Взгляд» и первую серию писем в Кяхту своему шурину, тоже учителю, Артемию Крюкову. А.М. Крю­ков в начале 30-х гг. был членом кружка передовой интеллигенции в Кяхте, в котором, кроме него, состоя­ли преподаватели Д.П. Давыдов, В.П. Паршин, Н. Бадмаев, штаб-лекарь А.И. Орлов и другие. Члены этого кружка выпускали рукописные издания - журнал «Кяхтинский литературный цветник» и сатирическую га­зету «Кяхтинская стрекоза».

С этими изданиями знако­мы были и декабристы (есть прямые указания на это у М.А. Бестужева), поскольку один из главных изда­телей врач А.И. Орлов неоднократно приглашался в Петровский Завод к заболевшим узникам. Газета выхо­дила уже в 1834 г., так что вполне возможно, что о ней знал и М.С. Лунин. Тесные связи с декабристами поддерживали и другие члены кружка.

Так, например, Крюков в 1835 г. познакомился с С.П. Трубецким в Петровском Заводе, куда по просьбе его тещи, графини А.Г. Лаваль и по поручению иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера провожал гу­вернанток Белову и Гелинек.

Позже, в 1840 г., он при­езжал в Урик, где встречался с Луниным и показывал ему свои стихи и статью «Как у нас учат и как бы должно учить», о которых Лунин отозвался «весьма одобри­тельно». Таким образом, участие в кружке не прошло для уездного учителя бесследно. Следующим шагом было знакомство с нелегальными сочинениями «государственного преступника».

Присланные Журавлевым лунинские сочинения находились у Крюкова не менее по­лугода, возможно, он показывал их кому-нибудь из сво­их друзей по кружку, оставшихся в Кяхте (к 1840 г. Орлов и Паршин покинули город), хотя и уверял на допросе, что «рукописи никому даваны не были ни для чтения, ни для списывания».

Осенью 1839 г. Журавлев вернул Громницкому полу­ченные ранее работы, а взамен получил «еще более злейшие»: «Разбор Донесения тайной следственной ко­миссии государю императору» и II-й отдел «Писем из Сибири». Эти рукописи были отданы «для прочтения» чиновнику Василевскому, служившему в Иркутском солеваренном заводе. Письма тот в скором времени воз­вратил, а «Разбор...», несмотря на неоднократные напоминания, оставался у него вплоть до обыска, проведен­ного Успенским.

По предложению того же Журавлева и «по извест­ной слабости ученого класса людей» взял две рукопис­ные тетради с крамольными статьями («Взгляд...» и I-й отдел «Писем из Сибири») и пограничный пристав из Тунки С.И. Черепанов. Было это в январе 1841 г. Черепанов также был хорошо знаком со мно­гими декабристами еще по Петровскому Заводу, который, по его словам «составлял для меня нечто похожее на академию или университет, с 120 академиками или профессорами, напичканными многосторонними познаниями, которыми охотно делятся».

Тогда же он познакомился и с А. Крюковым, вероятно, был знаком и с А.И. Орло­вым, поддерживал с ними какие-то отношения: в архиве его хранился экземпляр кяхтинского журнала «Стрекоза». Очевидно, зная об этом, Журавлев и рискнул предложить ему лунинские сочинения, не называя, правда, автора.

По показаниям Журавлева, знал содержание ру­кописей и смотритель училищ И.И. Голубцов, который приезжал с Журавлевым в Бельск и в присутствии ко­торого Громницкий передал своему знакомому лунинские работы. Голубцов был довольно образованным для своего времени человеком, занимался литературной деятельностью, особенно переводами с немецкого языка, его сочинения высоко оценивало «Казанское литературное общество».

В Нерчинске, где он работал до переезда в Иркутск, он примыкал к кружку «для бесед о литературе и науках», принимал деятельное участие в устройстве драматических и литературных вечеров. Знакомство с Журавлевым, а через него и с сочинения­ми государственного преступника привело и его к «худым последствиям», кои он прочил своему коллеге: И.И. Голубцов был также привлечен к следствию по делу М.С. Лунина.

Списки Журавлев давал также священнику Преоб­раженской церкви Георгию Добросердову, который «воз­вратил их в скором времени». Копию рукописи «Взгляд на русское Тайное общество» помогала писать мужу Елена Журавлева, хотя «содержание ее понимала пло­хо». Пользуясь родственными отношениями, Журавлев попросил и младшего брата своей жены, тогда воспитанника иркутской гимназии, Якова Крюкова переписать для него некоторые работы Лунина.

Крюков исполнил просьбу, но просил «не вмешивать его» больше в эти дела. Сос­луживец Журавлева, Николай Яблонский, слыхал, что «он одобрял копии писем, писанных Луниным». Возможно, знал содержание и переводчик Петр Попов, который по просьбе Журавлева доставил рукописи Арте­мию Крюкову в Кяхту.

Из всего вышесказанного явствует одно: главным деятелем в деле распространения статей Лунина в Вос­точной Сибири был А.К. Журавлев. Именно он пропаган­дирует нелегальные сочинения, вручает для прочтения списки. Его же неосторожность привела и к раскрытию этого дела. Вряд ли Журавлев был в дружбе с чинов­ником особых поручений Главного управления Восточ­ной Сибири П.Н. Успенским, но знакомы они были. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и он получил для прочтения «Взгляд...».

Получивший высшее духовное образование в Петербурге, Успенский предпочел светскую карьеру. Приехав в Сибирь с генерал-губернатором В.Я. Рупертом, он занимался ревизиями в Енисейской губернии и Забайкальском крае, где познакомился с некоторыми декабристами и даже произвел на них вполне благоприятное впечатление.

«Сегодня уехал от нас молодой чиновник, служащий по особенным поручениям при генерал-губернаторе, по фамилии Успенский. Я в его обществе провел несколько очень приятных не баргузинских часов, - 19 января 1839 г. записал в своем дневнике В.К. Кюхельбекер. - В добавок просил его кое о чем, с чего, ежели удастся, начнется для меня совсем новая жизнь».

Возможно, служивший прежде при штабе Корпуса жандармов Успенский, вступал в дружеские отношения с «государственными преступниками» с далеко идущими целями. Получив нелегальную рукопись одного из них, он сразу почувст­вовал, что это весьма удобный для его карьеры слу­чай и, сняв копию, немедленно послал ее генерал-губернатору Руперту, находившемуся в это время в Петер­бурге. Тот не замедлил передать крамольную статью Бенкендорфу.

24 февраля 1841 г. шеф жандармов «всеподданнейше пред­ставил оную государю императору, и его величество высочайше повелеть соизволил: сделать внезапный и самый строгий осмотр в квартире преступника Лунина, отобрать у него с величайшим рачением все без исклю­чения принадлежащие ему письма и разного рода бу­маги, запечатать оные и доставить графу Александру Христофоровичу.

Его же, Лунина, отправить немедлен­но из настоящего места его поселения в Нерчинск, под­вергнув его там строгому заключению <...>, и произвести строжайшее исследование о том, где и когда зани­мался Лунин сочинением означенной преступной запис­ки, кто ее переписывал и в какие руки она поступала, и вообще разведать все подробности, которые могли бы пояснить, не участвовал ли с ним кто-либо в прес­тупном его сочинении содействием или знанием об этом».

Лунин был арестован в ночь с 26 на 27 марта 1841 г. и доставлен в дом генерал-губернатора. Показания, данные им немедленно по прибытии в Иркутск, говорят о том, что он нисколько не был растерян и по­давлен новым арестом. Система защиты, видимо, была продумана им заранее. Он заявил, что «Взгляд» напи­сан был им «в продолжении заключения в Петров­ском <…> с единственной целью, чтобы предоставить де­ло в выгодном свете <…> для коменданта Петровско­го Завода, который, желая иметь подробные сведения об этом обществе, обратился к нему как к одному из основателей оного».

Лунин знал, что Лепарский умер еще в 1837 г., и проверить, действительно ли все было именно так, теперь затруднительно. Точно так же объ­ясняет он причины распространения «Взгляда…»: «по прибытии моего на поселение это маленькое сочиненьице нашлось случайно в моих бумагах. Единственный человек, который читал его у меня и который взял с него список, есть г. Иванов, бывший член Общества соединенных славян.

Он просил у меня эту копию, равно как и других сочинений, потому что он занимал­ся изучением французского языка и не имел никаких книг». Но и Иванова допросить было уже невозможно, он скоропостижно скончался за три года до этих собы­тий. Предпринятые заседателем Иркутского земского суда Беляевым поиски этих сочинений в бумагах по­койного Иванова ни к каким результатам не привели.

После этого допроса Лунин с величайшими предос­торожностями был отправлен в Нерчинск, а оттуда препровожден в Акатуй. Тем временем в Иркутске продолжалось следствие. Все привлеченные к дознанию не ожидали этого и на первых же допросах довольно подробно стали рассказывать.

Сомневаться в их иск­ренности, казалось бы, нельзя, несмотря на не редкие несовпадения в показаниях. Например, Артемий Крюков показывает, что в 1839 или 1840 г. он получил тетрадь в осьмушку листа на белой бумаге (такие тетради Громницкий переписывал осенью 1839 г.), где были «Взгляд...» и письма I-го отдела. Вернул он их в июле 1840 г., когда приезжал в Иркутск.

Журавлев же, по его словам, получил от Громницкого «Взгляд...» в пол-листа, а письма - в четверть, на белой бумаге. Пробыли у него эти тетради 4 месяца и были воз­вращены в ноябре или декабре 1839 г. Сам же он пе­реписывал на синей старой бумаге на четверть листа. Как же у Крюкова могла оказаться тетрадь в 1/8 на белой бумаге, полученная от Журавлева, когда тот брал у Громницкого тетрадь совсем другого формата и к тому же возвратил ее еще осенью 1839 г.? Может, иркутский родственник послал свой список? Но странно было то, что за год учитель рисования мог забыть даже цвет присланных ему бумаг.

Даже очная ставка не внесла в этот вопрос ясности: «Что касается до разногласия моего и Журавлева насчет содержания, фор­мы, почерка руки и других подробностей полученной мной от Журавлева тетрадки, то при данной нам очной ставке мы не могли хорошо припомнить обстоятельства и ос­тались каждый при своем показании».

Вероятно, Жу­равлев взял у Громницкого не один экземпляр рукопи­сей, на это указывают и его показания от 29 марта 1841 г.: «По соображению обстоятельств я припомнил, что «Взгляд...», «Розыск...» и письма, которые я перепи­сывал, взял у Громницкого в доме Лунина и в Бельском в доме крестьянина Кузнецова, чему свидетель смотритель Голубцов...». Одну из полученных тетра­док он вскоре вернул, а другую, по-видимому, отправил в Кяхту.

Можно предположить, что известие об аресте Луни­на выбило их из колеи: если арестован сам Лунин, значит, все известно. Но затем, когда первое напряже­ние спало и по характеру задаваемых вопросов стало ясно, что Лунин ничего не сказал и следователям из­вестна лишь малая толика, появилась реальная воз­можность спасти себя, кое-что утаив.

А так как договоренности на этот счет они не имели, каждый говорил о том, что считал не слишком важным, и молчал о том, что находил более значительным. Отсюда и противо­речия в показаниях, которые не разъяснились и на оч­ных ставках. Кроме того, и известно-то им, по всей ви­димости, было немного.

Скорее всего, Лунин собирал­ся распространять свои сочинения не только через Жу­равлева (это было бы очень долго и охватывало слишком мало людей), и, если бы Руперт не побоялся, что «наверху» сделают вывод о его нерадивости, возможно были бы названы новые, оставшиеся неизвестными для нас имена. Ведь большая часть списков с лунинских работ не была обнаружена.

Громницкий на следствии показал, что «всех списков (на русском только языке), кроме писем в книжке и тетрадки, с которых Лунин диктовал ему «Взгляд на Тайное общество» и истори­ческий розыск во время второго приезда Громницкого в Урик, было: а) первого отдела писем, «Взгляда...» и «Розыска...» восемь номеров; б) «Разбора» и второго отдела писем, за исключением лоскутков, семь экземп­ляров.

И так как один список руки Громницкого, сде­ланный им во второе посещение Урика, бывший потом у Журавлева, им возвращенный Громницкому, а равно и второй черновик всех вообще сочинений, писанный под диктовку Лунина и с лоскутков во время третьего посещения были уничтожены при отъезде Громницкого в Бельск в 1839 г., то первых осталось только семь, а последних шесть экземпляров».

Между тем, при арес­те Лунина нашли «Взгляд...» по-французски и «Разбор» на английском языке. А где же русские копии? Гром­ницкий утверждал, что отдал их Лунину, а как он с ними поступил, ему неизвестно. Лунин же на предложен­ный ему по этому поводу вопрос отвечает: «По семи экземпляров одного и того же сочинения у меня никогда не бывало. Напротив, некоторые из них даже и переписаны не были».

Конечно же, он ответил так, чтобы не выдать людей, которым передал копии, чтобы исключить дальнейшее расширение дела. Лунин верил, что после того, как страсти улягутся, эти люди доведут начатое им дело до конца. Но после ареста Лунина многие декабристы и близкие к ним люди, жившие в Сибири, сожгли начатые воспоминания, записки, имевшиеся у них лунинские статьи.

Иркутским чиновникам такое заявление Лунина бы­ло даже выгодно: чем подробнее были бы освещены все обстоятельства этого дела, тем бледнее выгляде­ла бы деятельность руководителей губернии, проглядевших начало «действии наступательных» одного из вверенных им поселенцев.

Поэтому иркутские следова­тели не столько стремятся к выяснению истины и новых имен, сколько стараются уверить правительство в том, что это не они проглядели, а те, кто был до них, так как «с основательностью можно полагать, что все, что откроется в бумагах его, Лунина, с логическим поряд­ком написанное, должно отнести к прежним годам, а не к настоящему времени, когда он по расстройству душевных сил едва ли что связным образом или методи­чески изложить в состоянии».

«Наверху» также наш­ли, что узнать что-либо еще по существу этого дела не представляется возможным, так как Лунин «вовсе не расположен сказать правду», и посему «его импера­торское величество изъявил всемилостивейшее соиз­воление на оставление без дальнейшего взыскания при­косновенных по сему делу чиновников Василевского, Черепанова и Крюкова и священника Георгия Добросердова, читавших помянутые сочинения».

Возвращен был в Бельск и Громницкий, просидевший почти год на гауптвахте. Журавлев же, не выдержав сваливших­ся на него испытаний, скоропостижно скончался еще до окончания следствия. И только Лунина, как главно­го виновника, велено было оставить под строгим зак­лючением. Он провел в Акатуе немногим более четы­рех лет и умер там же 3 декабря 1845 г. Обстоятель­ства его смерти загадочны, и до сих пор невозможно принять полностью ни одну из существующих версий.

Петр Федорович Громницкий, хотя и был возвращен на прежнее место поселения, но до конца своей жизни (1851 г.) не смог избавиться от подозрения властей. За ним был учрежден особый надзор, и даже когда он серьезно заболел, ему не разрешили приехать в Урик, чтобы показаться доктору Вольфу.

Гораздо легче от­делались Крюков и Черепанов. В середине 40-х гг. А.М. Крюкова пригласил к себе чиновником особых по­ручений иркутский гражданский губернатор А.В. Пят­ницкий. Позже он служил советником Нерчинского горного управления, неоднократно указывая Н.Н. Муравь­еву на злоупотребления в горном ведомстве, за что был нелюбим сослуживцами. В 1861 г. он вышел на пенсию и поселился в Иркутске. Умер в начале 70-х гг.

С.И. Черепанов и после свалившихся на него несчастий не угомонился. Он занялся некоторым уст­ройством села, в котором служил, и его окрестностей, «и года через два иркутяне, и в числе их генерал-гу­бернатор с семейством, начали ездить на воды за гра­ницу... иркутского округа». Кроме того, по примеру кяхтинского Орлова и иркутского Виноградского и он «затеял в Тунке рукописную газету, которую и посы­лал в Иркутск - столицу Сибири, и в Урик - столичку декабристов, к княгине М.Н. Волконской».

Чере­панов оставил довольно интересные воспоминания, мно­гие страницы которых посвящены декабристам, но ниг­де нет даже намеков на дело 1841 г. и причастность к нему автора этих мемуаров. Очевидно, он свято при­держивался данного 29 марта 1841 г. обещания «… впоследствии не говорить никому ни слова» о том, что с ним произошло в те дни. Потерявший в том же 1841 г. жену о. Георгий Добросердов принял схиму и впоследствии был рукоположен в епископы.

Таким образом, следствие не установило никакого нового тайного общества. Вероятнее всего планируемый Луниным пропагандистский кружок еще не был оформ­лен организационно, возможно, Лунин даже не говорил о нем ни с Громницким, ни с Журавлевым, ни с кем другим, но он уже существовал в его голове как средство, с помощью которого он сможет добиться своей цели - подтолкнуть новое поколение к активным наступатель­ным действиям.

Неосторожность Журавлева, донос Успенского, наконец, арест самого Лунина помешали осу­ществлению этого плана.

Н.Ф. Неделько, О.П. Галеева

Сибирский «первенец свободы» - декабрист М.С. Лунин

Среди декабристов, которые отбывали каторгу и ссылку в Сибири, вели поединок с царем, Михаил Сергеевич Лунин занимает одно из видных мест. В научной, научно-художественной и специальной литературе его биографии посвящены многочисленные источники. Однако малоизученным и спорным вопросом жизнеописания Лунина являются обстоятельства его смерти в медицинском и судебно-медицинском аспекте.

В молодые годы М. Лунин был склонен к молодечеству, к бретерству (бретер - заядлый дуэлист, задира, скандалист - Н.Н., О.Г.), к желанию обратить на себя внимание, быть известным. В этот период он находился «в стадии наивысшего брожения и развития внутренних сил». Для него были характерны насмешливость, неровность в обращении и крайняя резкость в суждениях, доходящая до цинизма. «В нем чувствовалась сильная воля. Логика его доводов была также неотразима, как и колкость шуток.

Во всем его существе, в осанке, в разговоре сказывались врожденное благородство и искренность. Он нарочно казался пустым, ветреным, чтобы скрыть от всех тайную душевную работу и цель, к которой он неуклонно стремился...» Всех поражал его «ум высокий» и едкий, убийственный сарказм. Экстравагантные выходки Лунина во время его военной службы доходили до невозможности.

М. Лунин участник всех великих походов и сражений с Наполеоном, проявивший чудеса храбрости и находчивости. Возвратившись в Россию, он оказался в роли одного из наиболее ярких представителей той оппозиционной молодежи, которая вскоре положила основание тайным обществам.

С 1816 г. М. Лунин член «Союза спасения» и выдвигает первый в истории декабризма проект цареубийства. В 1818-1821 гг. он участвует в «Союзе благоденствия» и «Северном обществе». Участия в событии 14 декабря ему не пришлось принять, т.к. он находился адъютантом при в. кн. Константине Павловиче в Варшаве.

Когда он известил Лунина, что из Петербурга пришло приказание об его аресте, он сжег компрометирующие его бумаги. Ему предоставлялась полная возможность бежать за границу, но он как человек высокой чести и нравственности посчитал это малодушием и сам отправился в Петербург и явился в следственный комитет.

Л. Черейский отмечает, что знакомство А.С. Пушкина и М.С. Лунина относится к послелицейскому периоду жизни поэта в Петербурге. 19 ноября 1818 г. они выезжали в Царское село для проводов уезжающего в Италию К.Н. Батюшкова. Пушкин и Лунин встречались в доме Тургеневых, у Карамзина, у тетки Лунина, Е.Ф. Муравьевой, матери декабристов.

По-видимому, они встречались на «сходках» у И.А. Долгорукова - «осторожного Ильи», где Пушкин «читывал свои стихи, все восхищались остротой», и у Н.М. Муравьева - «беспокойного Никиты». Перед отъездом Лунина из Петербурга Пушкин взял себе на память прядь его волос.

А.С. Пушкин высоко ценил будущего декабриста. Доказательством этому являются строки в X главе «Евгения Онегина»: «Друг Марса, Вакха и Венеры. / Тут Лунин дерзко предлагал / Свои решительные меры / И вдохновенно бормотал».

Поэт не случайно связал свое имя с Луниным, который в тайном обществе имел репутацию «человека, известного решительностию своею». О «решительной мере» Лунина на заседаниях Союза Спасения «говорено не было», но, очевидно, это предложение обсуждалось членами тайного общества и вполне могло стать известно Пушкину. Его осведомленность подтверждается сохранившимся рисунком Лунина в «лицейской» тетради поэта: декабрист изображен с кинжалом над головой - знаком цареубийства.

М. Лунин был из числа близких друзей Пушкина. Однажды встретившись, они глубоко и надолго запомнились друг другу, оставив о себе сильное и незабываемое впечатление. Пушкин умел за «безумной шалостью», «вздорами» Лунина разглядеть «ум высокий», едкий убийственный сарказм его не мог не импонировать юному поэту. С. Гессен отмечает, что в Лунине Пушкин запомнил «его лишенный всякой аффектации революционный пафос».

Давнее «знакомство» с М. Луниным позволило поэту, не нарушая исторической достоверности, включить декабриста в нарисованную им картину заседания тайного общества, поместив себя, читающего «Ноэли», между «дерзким» Луниным и «меланхолическим» И.Д. Якушкиным.

Свидетельство верности А.С. Пушкина декабристу М.С. Лунину является «Послание в Сибирь», в котором поэт, поддерживая у его друзей бодрость духа к жизни, хотел «воспламенить их надеждой на будущее».

9 августа 1835 г. в письме к М. Лунину его сестра сообщает: «Он (Пушкин. - Н.Н., О.Г.) поручил мне горячо напомнить о нем твоей памяти и сказать тебе, что он сохраняет прядь волос... Он говорил..., что Лунин - человек поистине замечательный».

Таким образом, уже из этих кратких сведений следует, что Пушкин с Луниным были в близких отношениях, поэт чрезвычайно тепло всегда отзывался о своем старом знакомом. Находясь в Сибири, Лунин не вспоминал о Пушкине в своих письмах. Он прекрасно понимал, что афишировать свою дружбу с поэтом опасно.

Во время допросов в следственном комитете М. Лунин был одним из самых стойких, отвечая следователям иронически дерзко-вежливо, по существу издевательски. На вопрос о том, когда и от кого он заимствовал «свободный образ мыслей», Лунин отвечал: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить; к ускорению же оного способствовал естественный рассудок».

На вопрос, кто являлся основателем тайного общества, он ответил, что основателем вышел Александр I, который восхвалял «законно-свободное» (конституционное) управление в Польше и обещал внедрение его в России.

Само восстание декабристов стало возможным в какой-то мере из-за тотального отсутствия гласности. Ибо манифест от 16 августа 1823 г., в котором наследником престола вместо отказавшегося от него Константина назначался никогда не готовившийся к этому побоищу. Ни лай, был спрятан за семью печатями в Государственном совете и в Успенском соборе Кремля.

Вакуум власти - между 19 ноября, когда скончался Александр I, и 14 декабря 1825 г., - спровоцировал вооруженное выступление. Но если бы нация не была введена в заблуждение и манифест о престолонаследовании был оглашен своевременно, если бы присяга была бы сразу принесена Николаю, то ход отечественной истории мог бы пойти по другому.

На следствии виновность М. Лунина была преувеличена. Ни одного факта не мог привести комитет в подтверждение того, что он после 1822 г. поддерживал связи с тайным обществом. Однако об этом смягчающем вину обстоятельстве приговор не упоминает.

По поводу показаний - о давних словах, намерениях М. Лунина на счет убийства царя «партией в масках» и «отряде обреченных» - военный советник А.Д. Боровков говорил, по сути дела словами Лунина: «это.. простой разговор, а не цель его действий и политических видов». При желании же можно было «случайные разговоры» о цареубийстве вообще не принимать во внимание.

Как отмечают, «у нас нет... убедительных данных, будто Лунин знал об этом плане (цареубийства. - Н.Н., О.Г.) или соглашался с ним.

П.А. Вяземский в 1896 г. подчеркивал, что «убийственная болтовня» декабристов никогда не переходила в «дело» - цареубийство. Следовательно, невозможно их» осуждать за слова, как за реализованные деяния».

Н.Ф. Караш считает вполне оправданным предположение некоторых историков о том, что планы П. Пестеля относительно уничтожения царской семьи были, скорее всего, из области «убийственной болтовни», замысла, который в случае выступления вряд ли был осуществлен. События декабря 1825 г. это доказали.

С 1826 по 1828 гг. М. Лунин находится в Свеаборгской и Выборгской крепостях в тяжелом, ужасном одиночном заключении. Мужество и стойкость его производят впечатление как на товарищей, так и на тюремщиков.

С 18 по 24 июня 1828 г. М. Лунин вместе с другими узниками содержались в Иркутском тюремном замке.

В 1828-1836 гг. М.С. Лунин находится на каторжных работах, сначала в Чите, а затем в Петровском заводе.

В Читинский острог М. Лунин прибыл с определенным аскетическим мировоззрением, выкованным в течение предшествовавших лет. Каждой мысли своей, каждому движению души он находил основу и давал объяснение, черпая его из глубин католической церкви. На каторге он весь во власти религиозных идей...

В сибирской ссылке, находясь в тяжелых условиях, М. Лунин всегда непреклонный, непримиримый, нераскаянный декабрист, никогда не обращался к правительству с какими-либо просьбами, он иронически отзывался о своих гонителях, и часто говорил своим друзьям: «Мы более счастливы, чем сам Николай».

М.С. Лунин был человеком гордым, самоуглубленным, все внутренние противоречия в глубине его души, почти не выплескивались наружу.

Примерно с 1828 г. в Читинском остроге начинает осуществляться лунинская идея «потаенного плана» написания подлинной истории движения декабристов. Лидером в коллективе обозначился Лунин.

Вскоре «каторжная нора» превратилась в интеллектуальную столицу Сибири. Здесь были каторжные - «университет», «академия» и «научный центр».

Петровский каземат стал главной ареной, где начались незримые «баталии» узников за восстановление правдивой истории движения «первенцев свободы». Здесь Лунин с Н. Муравьевым приступили к работе над «Взглядом на русское Тайное общество с 1816 до 1825 года» и «Разбором Донесения тайной следственной комиссии».

Среди декабристов, сосланных на каторгу, был и Н. Бестужев, которого А.И. Герцен называл одним «из самых лучших, самых энергичных участников великого заговора».

Н. Бестужев, конечно, писал портреты М. Лунина не раз. На одном из портретов (1836 г.) художник воссоздал черты характера замечательного декабриста, накануне его отъезда на поселение. На портрете лицо мудреца и аскета, а чуть улыбающиеся глаза излучают иронию, сарказм. Недаром Лунин говорил: «Бич сарказма также сечет, как топор палача». Ему были присущи «неподдельная веселость» и «остроумная шутка». Он был человеком решительных действий, натурой неустанно ищущей, беспокойной...»

Указом Сената от 14 декабря 1835 г. М.С. Лунин освобождается то каторжных работ и объявляется «государственным преступником, находящимся на поселении». С лета 1836 г. он обосновывается в с. Урик Иркутского округа. Вместе с ним Волконские, Муравьевы, д-р Вольф; неподалеку - Трубецкие, Артамон Муравьев, Панов, Юшневские и другие декабристы.

В Урике для М. Лунина начинается новая жизнь. Он получает право на переписку с сестрой Е.С. Уваровой. Его энциклопедически богатый интеллект неизменно требовал пищи духовной. «Ум требует мысли, как тело пищи», - писал он. Но Лунину нужна была «родственная переписка» для особых целей. «Заключенный в казематах, десять лет не переставал я размышлять о выгодах родины... В ссылке, как скоро переменились обстоятельства, я опять начал действия наступательные. Многие из писем моих переданы через императорскую канцелярию, уже читаются».

Из этих высказываний видно, что главное желание урикского изгнанника - чтоб мысли его «распространялись и развивались в уме соотечественников». Свои письма к сестре Лунин превратил в политический памфлет - острое орудие, терзавшее и злившее царскую власть.

«С целью разрушить всеобщую апатию» М. Лунин создает и завершает «Письма из Сибири», «Разговор Донесения тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году», «Взгляд на русское Тайное общество.» и ряд других нелегальных работ. От них он ожидает общественного отклика и «нарушения всеобщей апатии».

В этих резких, антиправительственных сочинениях М. Лунин сделал «убийственный анализ 15-летнего царствования Николая I, раскрыв его бездарность как в делах внутренних, так и в вопросах политики».

Как отмечает Т.А. Перцева, в действиях М. Лунина усматривается намерение заняться широким распространением своих работ, в которых он видел грозное «политическое оружие». Он наставляет сестру, как лучше переправить за границу и напечатать там пересылаемые с оказией статьи; с этой же целью он задумывается о создании тайного кружка пропагандистов для распространения этих статей в Сибири.

М. Бестужев писал, что Лунин «находил неизъяснимое наслаждение дразнить «белого медведя» (верховную власть).., не обращая внимания на мольбы обожавшей его сестры и на лапы дикого зверя, в когтях которого он и погиб в Акатуе».

Едкие нигилистические насмешки М. Лунина над царским правительством грозили ему самыми серьезными последствиями: ведь его сочинения посылались официальным путем и перлюстрировались строгой цензурой. В письмах декабриста раздраженная власть усмотрела - вместо раскаяния - «закоренелость в превратных, непозволительных, дерзких, неуместных, предосудительных мыслях и суждениях». Кроме того, в действиях Лунина Николай I увидел еще и личное оскорбление.

Первое «предупреждение» М. Лунину было сделано в 1838 г. За «неуместные рассуждения и самохвальство» бунтарю «воспретить.....всякую переписку в продолжение одного года». Его корреспонденцией, как и в каторжные времена, стала заведовать «сестра по изгнанию» - М.Н. Волконская.

В 1839 г. запрет был снят, однако М. Лунин не одумался и продолжил писать свои антиправительственные письма. Он бескорыстно наслаждался опасностью, которая необходима была ему, прежде всего, для самого себя, из внутренней потребности победить себя, которая «стала привычкой, необходимостью для развития его способностей».

М.С. Лунин, по-прежнему, «действовал наступательно», ожидая ареста. По свидетельству С.П. Трубецкого, «он всегда выжидал, что его снова засадят в тюрьму, и всегда говорил, что он должен в тюрьме окончить свою жизнь».

В феврале 1841 г. следует донос П.Н. Успенского о продолжающейся нелегальной деятельности Лунина, который поступает к Николаю I и Бенкендорфу. Роковая случайность - учитель гимназии А.К. Журавлев показал Успенскому, который служил в Главном управлении Восточной Сибири чиновником особых поручений, любопытную рукопись «Взгляд.» Лунина - и последний, «один из тончайших умов и деликатнейших» (А.И. Герцен) был заживо погребен в Акатуе. «Действия наступательные» стоили Лунину жизни.

«На страстной неделе, в ночь от великой середы на великий четверг, он (Лунин. - Н.Н., О.Г.) был схвачен.» (С. Волконский - И.И. Пущину).

Николай I «высочайше повелеть соизволил: сделать внезапный и самый строгий осмотр в квартире Лунина, отобрать у него все без исключения... письма... бумаги..; Лунина отправить немедленно... в Нерчинск, подвергнуть его там строгому заключению, так чтобы он не мог ни с кем иметь сношений ни личных, ни письменных...

Из секретнейшего приказания А.Х. Бенкендорфа следует, что он велел Лунина отправить немедленно в Акатуйский рудник, но не употреблять в работу, а подвергнуть строжайшему заключению отдельно от других преступников.

Сам М. Лунин и многие свидетели его ареста полагали, что везут его на смерть. Его действительно везли на гибель, только медленную, «в тюрьме вместо моментальной на эшафоте». Лунин был заточен в самую гиблую, страшную и зловещую Акатуйскую тюрьму, потому что этот попранный жестокостью Николая I неистовый изгнанник бросил вызов самому императору.

В своих сочинениях и письмах, которые были для него продолжением борьбы за будущую Россию, он открыто «забавлялся» и издевался над царствованием Николая I, подвергал унизительной критике его деятельность и резко обличал всю систему царского деспотизма.

В Акатуе сильный духом М. Лунин руководствуется непреклонным решением - не заигрывать с властью, не обращаться ни с чем к ней, которую он в корне презирал.

М. Лунин в Акатуйский рудник прибыл с предписанием «не употреблять его к работам», которое неукоснительно соблюдалось почти четыре года. В 1845 г. это предписание было забыто, и он значится среди тех, кто «на срочное время употреблялся скованным в работу». Его то освобождали от цепей, то опять «сковывали» с употреблением его в работу.

Почти год, хотя и с перерывами тяжелых каторжных работ, да еще в оковах, по-видимому, основательно подорвали его здоровье.

Хотя М. Лунин и писал о своем «поразительном» здоровье, вряд ли это соответствовало действительности. Скорее всего, он бодрился, не желая жаловаться, и примирился со своим пожизненным заключением.

В ведомости за сентябрь 1845 г. отмечено: «60 лет, дряхлой». На самом деле Лунину не было и 58 лет.

Лишенный права переписки, находясь на грани гибели, М. Лунин продолжал прежнюю борьбу, хотя и в иных формах. Об этом свидетельствуют уникальные архивные документы из акатуевского ада - 12 писем к С.Г., М.Н., М.С. Волконским.

Из этих писем нам рисуется картина медленного умирания декабриста Лунина, человека с неукротимой железной волей, с острым всеобъемлющим умом и сильным непобедимым духом. Загнанный в нечеловеческие условия акатуйского ада, находясь на краю могилы, он все-таки противостоял враждебным силам.

Чтобы сломить его здоровье и волю, М. Лунин был заключен в лишенную света сырую камеру, где одежда и книги покрывались плесенью. Товарищами его по заключению были отбросы человеческого общества - уголовные преступники. С горькой иронией он замечал, что его «единственное развлечение заключается в присутствии при наказании кнутом во дворе тюрьмы».

В дальнейшем присутствие при наказании стало обязательным и доставляло Лунину немало страданий. Сначала Лунин думал, что его расстреляют. «По-видимому, я обречен на медленную смерть в тюрьме, вместо моментальной на эшафоте. Я готов как к той, так и к другой», - писал он С. Волконскому. Но это сознание обреченности, неизбежности не выбивали Лунина из жизненной колеи, не убивало в нем бодрости и силы духа. «Здоровье мое поразительно. И если только не вздумают меня повесить или расстрелять, я способен прожить до ста лет», - шутил он.

На вопрос Н.И. Пущина, брата его, декабриста, чем он может облегчить его участь, Лунин отвечал: «Лучше позаботьтесь о тех, которые прикованы к стене, - их положение только ожесточает, а не дает возможности нравственного улучшения».

В 1843 г. до М. Лунина доходит страшная весть о смерти его брата, друга, товарища последних лет Н. Муравьева. «Смерть моего дорогого Никиты - огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии», - с горечью писал он М. Волконской.

М. Лунин до последних дней следил за своим здоровьем. «...Я поднимаю без усилий 9 пудов одной рукой, купаюсь в октябре при 5 и 7 градусах мороза в ручье. Все это меня совершенно убедило, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастливы только глупцы и скоты» - из письма Волконским.

В одном из писем М. Лунин писал: «...Мои предыдущие тюрьмы были будуарами по сравнению с казематом, который я занимаю. Меня стерегут, не спуская с меня глаз. Часовые у дверей, у окон - везде».

В отчете пристава А.С. Машукова нерчинскому начальству сообщается: «В течение мая (1842 г.) вел себя (Лунин) порядочно, и ничего предосудительного не замечено, кроме слабости в здоровье, вероятно от сиденки над ним действуемой». («Сиденка» - болезнь, по-видимому, связанная с сидячим образом жизни). (По В.И. Далю - производное от «седун» - это есть немощный, неспособный передвигаться).

3 декабря 1845 г. М. Лунин скоропостижно умер в Акатуе.

Официальная причина смерти М.С. Лунина - скоропостижная смерть от апоплексического удара (инсульта).

Существует множество версий категории (насильственная и ненасильственная), рода (убийство, несчастный случай) и причины смерти Лунина. Все они основаны на рассказах, слухах, легендах и домыслах лиц, не сведущих в медицине, тем более в судебной медицине.

В этих противоречивых известиях неоднократно подчеркивалось, что смерть М.С. Лунина наступила при «трагических, невыясненных, темных обстоятельствах», что его убили по приказанию царя».

Н. Эйдельман  ссылается на участника польского восстания В. Чаплинского, который в своей вымышленной статье сообщает, что тайный приказ об убийстве Лунина пришел из Петербурга от царя, и его осуществил офицер Григорьев: «...Однажды ночью, часа за два до утра. Лунин еще что-то читал. Григорьев первым бросился на Лунина и схватил его за горло, за ним бросились разбойники, схватили за руки и ноги, надвинули подушку на лицо и, сдавив горло руками, начали душить».

Исходя из этих сильно беллетристических, эмоциональных, абсурдных воспоминаний возникает вопрос: - Могла ли смерть Лунина наступить от комбинированной механической асфиксии - закрытие отверстия рта и носа подушкой и удавления руками?

«О злодейском убийстве» М. Лунина - его «задушил», «удавил» смотритель рудника А.С. Машуков - самоуверенно заявлял в свое время историк А.К. Кузнецов.

М. Лунин «умер скоропостижно при трагических обстоятельствах: либо - смерть от удара, либо - «убийство».

Т.А. Перцева: «был ли Лунин убит, умер ли от угара или инсульта, все равно это было убийство».

М.А. Бестужев: «Одни говорят, что Лунин убит, а другие говорят, что от угара».

Е.С. Уварова в письме к И.С. Гагарину сообщала о брате: «Утром он охотился; вернувшись к себе, он лег, чтобы уже больше не встать: слишком рано закрыл печку и он угорел».

Как можно, не представляя страшных условий Акатуя, наивно полагать, будто Лунин там пользовался оружием, ходил на охоту?

Б.Г. Кубалов приводит версию старика Д.И. Мейлуп: «...Лунин нес кипяток, повстречался с надзирателем, повздорил с ним, поволновался и умер от разрыва сердца».

Р.И. Цуприк: «... Лунина задушили по приказу царя».

И последняя версия писателя В.И. Зоркина: «...просто организм отравился свинцом, и как следствие - апоплексический удар».

Таким образом, мутный поток этих противоречивых версий о насильственной смерти Лунина свидетельствует об обывательском отношении, о некомпетентности лиц, не сведущих в вопросах медицины и судебной медицины. Все эти немыслимые, несостоятельные, абсурдные предположения не соответствуют действительности и находятся в вопиющем противоречии с обстоятельствами дела и с официальными документами - «Протоколом» и «Судебно-Медицинским свидетельством».

Объективность истории как науки немыслима без постоянного осмысления новых фактов, ревизии старых, нередко догматических шаблонов. Поэтому не следует отвергать версии, о которых мы упоминали выше.

4 декабря 1845 г. поручик Версилов, пристав Машуков и капитан Алексеев приступили к выяснению обстоятельств смерти М.С. Лунина.

Из показаний «истопщика печей» Н. Родионова следует, что 3 декабря он пришел с дровами в комнату Лунина и «спрашивал его о затоплении, но он на спрос мой ничего не отвечал». После этого он обратился к ссыльному И. Баранову и рассказал ему все, что видел. Вместе они пришли к Лунину, «посмотрели его и, не приметив в нем дыхания, предположили, что он мертв».

И. Баранов рассказал, что «по приходе в комнату увидели Лунина, лежащим на кровати, на спине, руки обе положены на брюхе, одетый теплым бекешем; у которого дыхания не было, почему «и положились, что он мертвый».

Из допроса рядового Р. Ленкова следует, что он 3 декабря утром «на 7-й час настал я на часы в комнате Лунина, от которого никаких разговоров и стонаний не слыхал; до рассвету к нему никто на моих часах не ходил».

Старший лекарский ученик И. Соснин показал, что он в присутствии пристава и капитана Алексеева осматривал Лунина, «который лежал на кровати на спине, руки были сложены на брюхе; руки, ноги были еще не совершенно застывшие, для возвращения жизни Лунина пустился перевязать руку бинтом и чтоб открыть кровь, не в обмороке ли он находится; делал секции, но кровь не потекла, он уже не жив, знаков же (повреждений. - Н.Н., О.Г.) или каких-либо сомнений к насильственной смерти Лунина ничего замечено не было».

Таким образом, из показаний трех основных свидетелей следует, что на месте происшествия (обнаружения трупа) был обнаружен труп Лунина без повреждений, ничего криминального выявлено не было.

Мы располагаемым некоторыми архивными документами Государственного архива Забайкальского края, которые имеют непосредственное отношение к обстоятельствам и причине смерти М.С. Лунина.

Протокол

«Александровская Горная контора от 3-го декабря № 4125 предписала мне быть вместе с г. Гиттенфервальтером (горный чиновник 10 класса. - Н.Н., О.Г.), Машуковым и капитаном Алексеевым как при наружном, так и внутренним судебно-медицинском свидетельстве, производимом над телом скоропостижно умершего Государственного преступника Лунина лекарем Коллежским Асессором Орловым.

1845 года декабря 4 дня в 10-м часу до полудня мы вошли в комнату, в которой хранилось... мертвое тело... Лунина, который по входе нашел., лежащим на кровати на спине с обращенною несколько головою в правую сторону, со сложенными руками на животе. Его положение, бледное, как и всегда почти неизменившееся лицо, и вообще весь вид представляли как будто тихо и спокойно спящего; но дальнейший осмотр показал его совершенно мертвым.

На нем находились следующие одежные вещи: беличья шуба, в который был одет; на шее черный галстук, слабо повязанный, и висевшее маленькое серебряное распятие на двух ременных шнурках с четками; далее суконный поношенный жилет, холщевая рубаха и портки, а ногах двое получулочьев холщевые шерстяные. Как на бывших на нем вещах, так на кровати и вокруг оной ничего подозрительного не было найдено».

Затем тело Лунина было перенесено в комнату «гоубвахты» и в третьем часу пополудни лекарь Орлов приступил к судебно-медицинскому свидетельству.

«Наружный осмотр ...Лунину, росту (длина тела. - Н.Н., О.Г.) двух аршин и восьми с половиною вершков (аршин - 0,71 м; вершок - 4,4 см; это соответствует 1 м 90 см. - Н.Н., О.Г.), от роду 62 лет (на самом деле Лунину не было еще и 58-ми лет. - Н.Н., О.Г.); телосложения довольно слабого; волосы на голове русые со значительной проседью; лицо продолговатое, нос большой острый, глаза закрытые, по при поднятии век представились мутноватыми... передняя поверхность тела... цвета и вида нормального, кроме незначительного ссаднения на мошонке (посмертное высыхание. - Н.Н., О.Г.).

На внутреннем локтевом сгибе правой руки ссаднение без подтека крови, произошедшее от трения бинтом лекарским учеником... Спина, поясница, бока и стегна... темно-красные (трупные пятна. - Н.Н., О.Г.), у отверстия заднего прохода... немного кала... В рте, носе и ушах ничего особенного не было замечено. Наружных знаков насилия (повреждений. - Н.Н., О.Г.) такоже не было замечено.

Внутренний осмотр. По обстригании волосов головы и отделении общих покровов оной, как внутренняя поверхность их, так и наружная... представились чистыми и белыми (т.е. кровоизлияний в мягкие ткани головы обнаружено не было. - Н.Н., О.Г.)...

По отпилении и при отнятии черепа... оказалось, что твердая мозговая оболочка... приращена к черепу... По снятии черепа... верхняя поверхность мозга... почти нормальная. Самое существо мозга было нежномягкое... сосуды мозговых оболочек и самого мозга довольно значительно. переполнены черною густою кровью (субарахноидальные кровоизлияния. - Н.Н., О.Г.).

По разрезании перепонок и внутри мозга оказалось на основании... черепа... излияние черной густой крови в виде печенки (эластичные свертки. - Н.Н., О.Г.), количеством до 4-х унций или 32 золотников (унция - 29,8 г., золотник - 4,26 г., таким образом, масса свертков составляла около 120-136 г., (это так называемая субдуральная гематома на основании мозга. - Н.Н., О.Г.), что вероятно произошло вследствие разрыва кровеносных сосудов мозга.

По разрезании мозга в его желудочках... заключалось до 3-х золотников водянистой окрашенной кровью жидкости, которая сделалась, вероятно, вследствие вышесказанного излияния крови (интравентрикулярные кровоизлияния. - Н.Н., О.Г.).

При исследовании дыхательного горла и ветвей его ничего особенного не было найдено.

По вскрытии грудной полости легкие спереди бледно-синеватые, сзади... темно-бордовые... весьма большой приток черной крови (по-видимому, в легких - отек, очаги эмфиземы, резкое полнокровие. - Н.Н., О.Г.). В околосердечной сумочке... водянистая жидкость до осьми золотников. Оба желудочка... пусты... оказалось расширение восходящей артерии и накоп значительного количества крови в ней (аневризма восходящей части аорты. - Н.Н., О.Г.).

При исследовании брюшной полости, желудок был нормального цвета, по разрезании в нем. немного буроватой жидкости. Печень. в хроническом болезненном состоянии с несколькими зеленоватыми пятнами на передней поверхности; с задней стороны была немного ноздреватою (пористой); существо ее дряблое; цвета темнее обыкновенного, по разрезам много источало крови (хронический венозный застой, связанный преимущественно с сердечной недостаточностью. - Н.Н., О.Г.).

В других частях и органах ничего особенного найдено не было.

В заключении всего по долгу службы и присяги удостоверяем, что все вышеизложенное и нами виденное есть истинно. Лекарь Коллежский Асессор Орлов».

Судебно-Медицинское свидетельство.

Этот документ составлен 3 декабря 1845 г., под № 4146 при помощнике Управляющего Александровским Горным Округом Г. Поручике Версилове, и полностью дублирует «Протокол».

«Итак из всего вышеизложенного я полагаю, что смерть... Михаилу Лунину последовала, в следствие чрезвычайного в огромном количестве излияния и накопа крови на основании черепа, действующего на общее чувствилище и становую жилу и почти мгновенно прекратившего их отправления, что означает кровяно-нервный удар. К этому я полагаю, весьма много содействовала аневризма восходящей артерии и чрезмерный накоп крови в задних долях легких, пришедших от этого в параличное состояние.

В заключении удостоверяю, что весь осмотр составлен по самой сущей справедливости и совести согласно правилам Медицины и по долгу службы и присяги».

Дано это свидетельство в Акатуевской горной дистанции Декабря 6 дня 1845 года. Лекарь Коллежский Асессор Орлов».

Как будто все ясно, все по «медицине» правильно, все морфологические признаки инсульта на лицо. Но известный историк Н. Эйдельман сомневается в выводах следователей и врача, не доверяет профессиональной компетенции и присяге лекаря и опять склоняется к версии убийства и к возможной фальсификации обстоятельств дела о причине и роде смерти Лунина. Поистине все возвращается «на круги своя» и опять получается, что Лунин умер «при неразгаданных обстоятельствах».

И все-таки мы попытаемся поставить точку над «i», в связи с чем приступаем к завершающей части нашего исследования - авторскому ретроспективному анализу биографии и обстоятельствам смерти декабриста М.С. Лунина.

Итак, исходя из содержания «Протокола» и «Судебно-медицинского свидетельства» с учетом достижения современных медицинских знаний, у Лунина можно констатировать комплекс следующих морфологических изменений: кровоизлияния в мягкие мозговые оболочки, в желудочки головного мозга, кровоизлияния под твердую мозговую оболочку на основании мозга. Какие возможные причины кровоизлияний? Совершенно очевидно, что для этого было необходимо нарушение целостности стенки артерии и артерий. Возможно причины произошедшего следующие:

а) в первую очередь подъем артериального давления (АД) - гипертонический криз, который наблюдается при гипертонической болезни и артериальной гипертензии. В документах отсутствует описание сердца. Имела ли место гипертрофия миокарда? Учитывая возраст умершего, артериальная гипертензия могла быть связана с гипертонической болезнью, атеросклерозом, психоэмоциональным перенапряжением, приемом лекарственных препаратов растительного происхождения;

б) наличие травмы исключается, т.к. по данным документов в мягких тканях головы кровоизлияний не обнаружено;

в) отсутствие кровоизлияний в коже, слизистых оболочек, внутренних органах и головном мозге позволяет исключить геморрагический синдром, который наблюдается при системных заболеваниях крови;

г) разрыв аневризмы сосудов основания мозга опять-таки мог быть связан с артериальной гипертензией.

Аневризма аорты - расширение просвета восходящего отдела аорты связано с нарушением структур стенки - эластических и коллагеновых волокон. Аневризму аорты определяют ряд причин. В первую очередь атеросклероз аорты, который приводит к разрушению стенки, затем развивается аортит, мезаортит инфекционной природы (сифилис и др.), несостоятельность соединительнотканного каркаса стенки аорты. И все-таки, расширение просвета аорты - аневризмы требует повышения АД.

Морфологические изменения свидетельствуют об отеке легких. При кровоизлиянии в головной мозг характерно развитие отека их с вклиниванием продолговатого мозга в большое затылочное отверстие, что приводит к нарушению кровообращения в мозге, нарушению его функций, в первую очередь дыхательной функции.

Сердце имеет свою систему регуляции сердечных сокращений, т.к. работает автономно и при отключении функций мозга продолжает сокращаться, что и обуславливает развитие отека легких. Это и есть сердечная недостаточность, которая выполняет роль фактора артериальной гипертензии. Для отека легких необходим определенный промежуток времени, т.е. смерть Лунина была не мгновенной.

«Хроническое болезненное состояние печени», скорее всего, было связано с сердечной недостаточностью, гиперемией и образованием мускатной печени.

Таким образом, учитывая обстоятельства дела, результаты анализа архивных документов, смерть декабриста М.С. Лунина скоропостижная, по категории ненасильственная и наступила от цереброваскулярной болезни, сопровождавшейся геморрагическим инсультом с повышением АД - гипертоническим кризом.

Вследствие массивного кровоизлияния развились отек мозга, его смещение в большое затылочное отверстие, нарушение гемодинамики в мозге, нарушение дыхательных движений грудной клетки. Это в свою очередь привело к сердечной недостаточности, полнокровию легких, печени, отеку легких.

Никто декабриста М.С. Лунина не убивал. Учитывая вышеизложенное, дискуссию о причине и роде смерти его можно считать завершенной.