Декабрист Александр Бриген

Фамилия декабриста пишется с одним «г»: Бриген. Так писал сам Александр Фёдорович, его современники, а также декабристы в своих показаниях Следственному комитету, воспоминаниях и письмах. В такой же транскрипции проходит фамилия во всех без исключения официальной документации.

После смерти декабриста вариант фамилии с удвоенным «г» ошибочно выбитом на надгробии, постепенно проник на страницы многих публикаций, перемежаясь с правильным написанием, проник настолько, что В.И. Семевский в своей монографии «Политические и общественные идеи декабристов» (СПб., 1909) счёл необходимым сделать специальную оговорку, что фамилию Бриген следует писать через одно «г».

Поскольку декабристская тематика до сих пор привлекает внимание как специалистов, так и любителей дореволюционной отечественной истории считаем, что в публикациях с упоминанием фамилии Бригена, необходимо придерживаться этого написания.

Александр Фёдорович Бриген родился 16 августа 1792 г. в Петербурге. Воспитывался он в небогатой семье, родители его не принадлежали к поместному дворянству, не имели крестьян, как впоследствии и сам декабрист. После смерти отца премьер-майора Фридриха Эрнеста фон-дер Бригена в 1797 г. семья осталась без средств к существованию, и Павел I в награду за былые заслуги умершего распорядился выделить молодой вдове Марии Алексеевне, урождённой Микешиной (1765-1852) в аренду имение под Митавой - Петерталь, где, видимо, Александр Фёдорович и провёл детство до помещения его в учебное заведение.

О среде, в которой вращался юный А.Ф. Бриген, сохранилось мало сведений. Известно, что его крёстным отцом был Г.Р. Державин, который до самой своей смерти любил и жаловал крестника и всегда говорил, что из него выйдет прок.

Образование Бриген получил в Петербургском училище при церкви Св. Петра и пансионе Мейера, преимущественно у профессора Раупаха, а у профессора Германа слушал лекции по политической экономии. Особый интерес будущий декабрист проявил к изучению истории и языков, в том числе и классического латинского языка.

На военную службу А.Ф. Бриген поступил 14 декабря 1808 г. подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк, с которым впоследствии прошёл все дороги Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813-1814 гг. 28 декабря 1809 г. - произведён в портупей-прапорщики, 27 октября 1811 г. - в прапорщики, 16 апреля 1812 г. - в подпоручики.

За участие в Бородинском сражении, где Бриген был контужен в грудь, его наградили золотой шпагой с надписью «За храбрость». В сражении под Кульмом он получил пулевое ранение в голову, и опять же «за отличную храбрость» был награждён двумя орденами Владимира 4-й степени с бантом и знаком прусского Железного креста. 7 декабря 1813 г. - произведён в поручики, 22 октября 1816 г. - в штабс-капитаны, 27 февраля 1819 г. - в капитаны, а 3 мая 1820 г. - в полковники. «Уволен от службы по болезни» 7 сентября 1821 г. и поселился в деревне Понуровка Глуховского уезда Черниговской губернии.

Одним из сильнейших впечатлений, вынесенным Бригеном из длительной войны с Наполеоном, был высокий патриотизм, ежедневный ратный труд и подвиг русского солдата. В заграничных походах Бриген, как и сотни других офицеров, не мог не сравнивать положения простого народа европейских стран, уже не знавшего крепостничества, с «рабским состоянием русских крестьян». А пребывание в Париже напомнило, что именно здесь народ впервые сверг революционным путём монархическую власть.

Все эти наблюдения накапливались в сознании Бригена и в конечном счёте привели его в лагерь передовой революционно настроенной молодёжи. В 1818 г. он вступил в Петербурге в Союз благоденствия. На вопрос следствия, что побудило его вступить в тайное общество, Бриген ответил: «Чистосердечное желание блага моему Отечеству, коему я с честью 14 лет и на поле брани служил».

С начала 1821 г. - Бриген член Северного общества, но заметной роли в его деятельности он не играл, а с течением времени вообще отошёл участия в нём, хотя был в курсе всех планов декабристов и даже выполнял разовые поручения К.Ф. Рылеева.

10 января 1826 г. А.Ф. Бриген был арестован в имении тестя М.П. Миклашевского, в деревне Берёзовка Стародубского уезда Черниговской губернии. Случилось так, что за два дня до ареста Бриген хотел выехать за границу, но по дороге, в 20 верстах от Берёзовки, его экипаж сломался, и он вынужден был повернуть обратно. Неожиданно ночью в Берёзовку нагрянули жандармы. Они произвели обыск и арестовали Бригена и его шурина А.М. Миклашевского.

Декабрист Н.И. Лорер, живший с Бригеном на поселении в Кургане, а своих записках пишет: «Арестование Бригена в 1826 году особенно знаменательно. Проживая в своей деревне, Бриген собирался за границу, получил уже паспорт и послал к банкиру кредитив в 15 тыс. рублей. Карета была приготовлена к дороге, вещи уложены.

Отслужили молебен, и Бриген выехал из родного дома. В 20 верстах от дома у него ломается экипаж, и Бриген возвращается домой. Через сутки опять всё было исправлено, и Бриген с женой и детьми снова прощается с оставшимися родными и вдруг влетает на двор исправник с фельдъегерем, хватают Бригена и везут в Петропавловскую крепость. Несколько дней раньше бы собраться ему или не ломайся его экипаж и Бриген избежал бы своего заточения».

12 января Бриген был доставлен в Чернигов, а 17 января привезён частным приставом Хантинским в Петербург. На другой день его заключили в одиночную камеру № 17 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. В сопроводительной записке коменданту крепости Николай I указывал: «посадить по усмотрению, содержа хорошо».

При вынесении приговора члены Верховного суда большинством голосов отнесли Бригена к седьмому разряду. Ему вменили в вину знание об умысле на цареубийство и принадлежность к обществу со знанием цели его. VII разряд предусматривал после конфирмации - год каторжных работ и последующее вечное поселение в Сибири.

После двухмесячного «путешествия» 15 апреля 1827 г. Бриген был доставлен в Читинский острог (приметы: рост 2 арш. 7 4/8 вершк. (173 см), «лицо белое, чистое, румянец во всю щёку, глаза светло-карие, нос остр, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии»). По отбытии срока обращён на поселение в Пелым Тобольской губернии, куда прибыл 23 июля 1828 г.

Жизнь Бригена в Пелыме проходила скучно, однообразно и уединённо.

«Я много хожу, - писал он А.Е. Розену 15 ноября 1833 г., - большую часть дня провожу в полях, вечер же с двумя свечами сижу за моими книгами: признаюсь, что сии вечера составляют приятнейшее время моего пребывания в Пелыме».

В Пелыме Бриген возобновил свою литературную и переводческую деятельность, начатую в Читинском остроге. Он собирал сведения о сосланном ранее в это селение покорителе Данцига и Очакова - Минихе.

В марте 1836 г. в связи с резко ухудшившимся здоровьем и после многолетних ходатайств, Бригена перевели на поселение в г. Курган Тобольской губернии, где к тому времени сложилась небольшая колония декабристов. Здесь жили М.М. и Е.П. Нарышкины, Н.И. Лорер, В.Н. Лихарев, И.Ф. Фохт, А.Е. Розен с семьёй и М.А. Назимов. Бриген поселился на съёмной квартире, так как средства не позволяли ему приобрести или построить собственное жилище.

«Я без гроша, - писал он в одном из писем к дочери, - говорю без преувеличения, пропустил ярмарку - кругом в долгу. Если бы не бедное жалованье, которое получаю, то пришлось бы голодать. Не забудьте, моя дорогая Мария, прислать мне, если представится случай, ещё одну пару жилетов, подобных тем, которые вы мне пересылали и из которых один, сделанный из платья, вами ношенного, почти совсем износился, - я его ношу каждый день, - между тем другой ещё совершенно новый.

Но что меня приводит в отчаяние, так это моя шуба, столько путешествовавшая и видавшая столько перемен! Она обветшала, а провести зиму в Сибири в шубе, доступной холоду, неприятно. Делавшим мне замечание я отвечал с важным видом, как лиса в басне «Лисица и зелёный виноград», что я незябкий, что меха заставляют меня страдать от теплоты».

Нужда заставляла Бригена искать службы, думать о деньгах. Он вынужден был поручить дочери Марии продать из библиотеки коллекцию картин.

В отличие от других своих товарищей Бриген был очень сдержан, молча терпел все невзгоды и лишения жизни и никогда не обращался за помощью к тем, кто жил более состоятельно. Больше того, когда он определился на службу, то сам стал помогать своим неимущим товарищам.

30 апреля 1840 г. М.А. Фонвизин писал из Тобольска Бригену: «Ваше письмо, Александр Фёдорович, со вложением двухсот рублей ассигнациями я получил вчера. С большим удовольствием готов исполнить ваше желание о доставлении этих денег Николаю Осиповичу Мозгалевскому в Минусинск. Они будут отправлены ему с первою почтой».

В январе 1838 г. Бригену разрешили вступить на государственную службу канцелярским служителем 4-го разряда в курганский окружной суд. В этой должности он служил восемь лет, пока его не перевели в 3-й разряд канцелярских служителей, а 24 апреля 1848 г. произвели в коллежские регистраторы и назначили на должность заседателя курганского окружного суда.

Новая должность принесла Бригену большие неприятности. Исполняя обязанности судьи, он обвинил местные власти в организации убийства крестьянина М.Е. Власова, в связи с этим с марта по июнь 1850 г. Бриген находился под следствием. За «неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» в июне 1850 г. Бригена направили заседателем в Туринский окружной суд, где 29 декабря 1853 г. он был произведён в коллежские секретари.

3 марта 1855 г., когда дело всё-таки было решено в пользу Бригена, ему разрешили вернуться в Курган, но шеф жандармов А.Ф. Орлов сделал оговорку: «Если опять будет дерзок, то, не спрашивая, опять перевести из Кургана». После возвращения в Курган Бриген служил в той же должности заседателя окружного суда. В 1856 г. его произвели в чин титулярного советника.

Но служба, которая его уже много лет тяготила, к этому времени стала невыносимой, и он мечтал от неё избавиться. Однако, сделать это Бриген не мог по соображениям материального порядка, так как был в Сибири обременён большой семьёй, которую создал в 1838 г. с молодой крестьянкой деревни Рябково Курганского округа Александрой Тихоновной Томниковой (1819-1865). В Петербурге у Бригена оставалась законная жена Софья Михайловна, урождённая Миклашевская (1803-1874), дочь екатеринославского губернатора, героя Рымника, сенатора Михаила Павловича Миклашевского и Анастасии Яковлевны, урождённой Бакуринской.

У Софьи Михайловны Бриген от брака с Александром Фёдоровичем было четверо детей: Михаил (р. 1822), выпускник 1-го кадетского корпуса, офицер конной артиллерии (1842), исправник Глуховского уездного полицейского управления (1860-е), чиновник особых поручений Московской губернской казённой палаты (1870-е); Мария (1821-1881), выпускница Смольного института благородных девиц (1839), бывшая замужем за глуховским предводителем дворянства Владимиром Ивановичем Туманским; Анастасия (1824-1874), воспитывалась в Смольном институте, но курса по болезни не закончила, была замужем за помещиком Казанской губернии Иваном Павловичем Умовым и Любовь (1826-1899), выпускница Смольного института (1845), бывшая замужем за штабс-ротмистром лейб-гвардии Уланского полка, впоследствии полковником Василием Васильевичем Гербелем. О существовании второй семьи у А.Ф. Бригена они узнали только в 1856 году.

В новой семье Бригена было пятеро детей. Из них первый сын, Иван, умер во младенчестве. Другой сын, так же Иван, умер тринадцати лет, вскоре после амнистии декабристам.

Объявленная амнистия поставила Бригена перед выбором - воспользоваться ею или остаться в Кургане, чтобы сохранить вторую семью, не оставить на произвол судьбы детей. Положение усугублялось ещё тем, что Александра Тихоновна, предвидя разлуку с мужем, тяжело заболела, и её частые приступы безумия ввергли Бригена в отчаяние. Благодаря назначенной пенсии материальная сторона проблемы в общем была решена, но болезнь Александры Тихоновны не позволила Бригену оставить с ней детей.

Между тем, не зная ничего об этой семье Бригена, его родня, находившаяся в Европейской России, торопила с отъездом. Он решается наконец поехать, но мучительно ищет различные варианты устройств детей.

Младшего сына Николая он при всех случаях решает везти с собой, дочерей же, Екатерину и Марию, он сначала решает отдать на воспитание настоятельнице Туринского монастыря, но вскоре эту мысль бросил и, признавшись своим родным - С.М. Бриген, мужу сестры Н.А. Терентьеву и дочери Л.А. Гербель, - в существовании второй семьи, просил совета, как ему поступить.

В этих обстоятельствах ему очень помог его родственник, свояк, начальник топографов штаба Сибирского отдельного корпуса в Омске Григорий Александрович Яковлев. Бриген сообщает о нём декабристу Е.П. Оболенскому в письме от 21 июля 1856 г.: «Этот мой свояк человек отменно хороший... В этом году оставляю я службу и намерен переместиться к нему в Омск».

Г.А. Яковлев предложил взять к себе в Омск старшую дочь Бригена Екатерину и сосватал ей жениха. В письме от 13 января 1857 г. к Н.А. Терентьеву Бриген об этом сообщал: «С Катенькою вот такое моё распоряжение. За неё сватает жених, хороший молодой человек, некто Кузнецов, унтер-офицер Омского батальона кантонистов. Ему 21 год, и он через четыре года должен получить офицерский чин.

Беда только та, что средства его к жизни очень скудны, а я хоть из пенсиона моего и могу его поддерживать, но теперь дать ему вдруг на подъём не могу. В этом затруднении может мне подсобить Г.А. Яковлев, к коему я с этою почтою пишу и прошу его перевесть Кузнецова в своё ведомство и сделать его исправляющим должность землемера. Тогда Кузнецов получит 1000 рублей ассигнациями жалования, что достаточно для проживания с женою».

Бракосочетание Екатерины состоялось 3 февраля 1857 г. в Богородице-Рождественской церкви г. Кургана. Через неделю после этого события счастливый отец сообщал в письме к другой дочери Л.А. Гербель: «Прошлого воскресения, т.е. 3-го февраля, было бракосочетание моей Катеньки с Александром Львовичем Кузнецовым, унтер-офицером, учителем Омского Полубатальона Военных кантонистов, молодые отправились в Омск, где на первое время будут приняты сватом моим Яковлевым, одним из самых добрых и милых людей...»

Дочь Марию Бриген решил оставить с матерью, припадки которой опять усилились. Только одна мысль, что Мария останется с ней, ободряла её. В 1857-1859 гг. они проживали в Омске под присмотром Г.А. Яковлева, а в 1860 г. возвратились в Курган, где Мария 21 января 1863 г. вышла замуж за мещанина Климента Викентьевича  Круковича.

12 июля 1857 г. А.Ф. Бриген с сыном Николаем выехал в Европейскую Россию и поселился вначале в деревне Слоут Глуховского уезда на Украине, затем в феврале 1858 г. перебрался в Петергоф к дочери Л.А. Гербель. 20 июля того же года Бригену разрешили поселиться в Петербурге. Но здоровье старого декабриста было подорвано годами Сибирской каторги и ссылки. 27 июня 1859 г. Александр Фёдорович скончался от холеры. Один единственный декабрист Н.Р. Цебриков был на его похоронах. В письме к Оболенскому о последних днях Бригена он сообщал:

«С душевным прискорбием извещаю вас, любезный князь Евгений Петрович, о кончине нашего доброго товарища Александра Фёдоровича Бригена. У него сначала было расстройство желудка, и он этим пренебрёг... Я его навещал через день. Смерть его меня поразила. Мне жаль расставаться с ним. Я его любил за его доброту и за его благородный характер. Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби, как только по Отечеству, в котором великая черта любви к нему блестит теперь, как огонёк среди глубокой ночи».

Далее Цебриков сообщал о похоронах на Волковском православном кладбище. А спустя полгода он вновь напомнил Оболенскому о Бригене: «Память о нём священная для всех тех, кто не изменил подобно ему своих задушевных убеждений, своих стремлений».

Высокую оценку Бригену давали и другие декабристы: Лорер, Пущин, Трубецкой, Тургенев. Последний, в частности, писал: «Это был самый благородный, с возвышенным характером человек. Мне дано было ещё обнять его по возвращении его из Сибири. Каково было положение страны, где такие люди гибли, не нарушив не только никакого нравственного, но даже и никакого гражданского закона!»

Н.Ф. Мартынова

Александр Фёдорович фон дер Бриген

Перед алтарём души в смиреньи клятву дал
Тирану быть врагом и жертве верным другом.
П.А. Вяземский

Декабрьское восстание 1825 года разделило жизнь Александра Фёдоровича фон дер Бригена на две равные части: 33 года до ареста, год следствия и 33 года после вынесения приговора. Две совершенно разные жизни в разных социальных условиях, но объединённые мощной личностью этого удивительного человека.

Александр Фёдорович родился 16 августа 1792 г. в Петербурге. Отец его - Фридрих Эрнст фон дер Бриген (1752-1797) происходил из древнего лифляндского дворянского рода, служил камер-юнкером при польском королевском дворе, а в 1784 г. поступил ротмистром в русскую армию. Участвовал в русско-шведской войне 1788-1790 гг. в составе галерного флота, отличился во многих сражениях и в 1793 г. вышел в отставку в чине премьер-майора. В 1797 г. умер, когда сыну ещё не было и пяти лет. Могила его сохранилась на Волковском лютеранском кладбище в Петербурге.

Мать А.Ф. Бригена - Мария Алексеевна, урождённая Микешина, дочь генерал-майора. В формулярном списке А.Ф. Бригена указывалось: «Из дворян Петербургской губернии, крестьян не имеет», т. е. семья принадлежала к довольно бедному служилому дворянству, а не к поместному. После смерти Ф.Э. фон дер Бригена Мария Алексеевна вышла замуж вторично, но и этот брак не был продолжительным и мать Александра Фёдоровича осталась вдовой с пятью детьми и «с недостаточным имущественным состоянием» по справке петербургского генерал-губернатора.

Однако родственные и дружеские связи родителей помогли А.Ф. Бригену получить прекрасное образование и воспитание. Известно, что крёстным отцом Александра Фёдоровича был Гавриил Романович Державин, который до конца жизни любил своего крестника и помогал ему. А.Ф. довольно часто бывал в доме Державина и хорошо знал его высокообразованных друзей, которые привили ему интерес к литературе и к государственным делам (сохранилось письмо Бригена к другу Державина Якову Александровичу Дружинину, члену Российской академии, известному переводчику, секретарю Екатерины II).

Среди близких друзей Бригена в юношеские годы следует назвать будущего историка Александра Ивановича Михайловского-Данилевского и декабриста и художника Фёдора Петровича Толстого.

Образование Бриген получил в Петербургском училище при лютеранской церкви святого Петра и в пансионе Мейера. Петровское училище называлось «школой языков, художеств и наук» и было основано Екатериной II в 1764 г. Во время учёбы Бриген проявил особый интерес к изучению истории, языков, в частности, латыни. Этот интерес к гуманитарным наукам сохранился у него до конца жизни; в письме от 3 августа 1847 г. Н.И. Тургенев напишет В.А. Жуковскому о Бригене: «Какую силу духа должно иметь, чтобы искать в Кургане услаждения в Канте...»

14 декабря 1808 г. 16-летний Бриген поступает на военную службу в лейб-гвардии Измайловский полк в чине подпрапорщика. Вся военная карьера Александра Фёдоровича связана с Измайловским полком, в составе которого он участвует и в Отечественной войне 1812 года. Во время Бородинского сражения Бриген был контужен в грудь и «за отличную храбрость», как указывалось в его формулярном списке, был награждён золотой шпагой с надписью «За храбрость».

А.Ф. Бриген участвует в сражениях при деревне Инков, при Малоярославце, при селе Красном, а затем - в сражениях на территории Западной Европы. В сражении под деревней Кульм в Пруссии 17 августа 1813 г. он получил пулевое ранение в голову и за участие в этой битве был награждён двумя орденами: святого равноапостольного князя Владимира 4-й степени с бантом и знаком прусского железного креста, который он особенно ценил, так как офицеров солдатским знаком отличия награждали лишь в исключительных случаях.

После выздоровления Бриген участвует в знаменитом сражении под Лейпцигом возле деревни Вахау и затем вместе со своим полком три месяца проводит во Франкфурте-на-Майне. В 1846 г. он писал Жуковскому, что именно здесь он познакомился и подружился с Тургеневым. И здесь же он получил медаль за участие в войне 1812 года и был произведён в чин поручика. С 19 марта по 13 июня 1814 г. Измайловский полк находился в Париже, после чего на судах был отправлен в Россию.

В Париже Бриген приобрёл много книг, положивших начало его библиотеке, и как он напишет позднее, жил там отшельником, изучая книги и общаясь лишь с близкими друзьями А.И. Михайловским-Данилевским и Н.И. Тургеневым, который в это время писал в своём дневнике: «Французы в восхищении от наших офицеров. Теперь возвратятся в Россию много таких русских, которые видели, что без рабства может существовать гражданский порядок и могут процветать царства».

Вернувшись в Россию, молодые офицеры, получившие огромный духовный импульс в Европе, почувствовали полное приобщение к бедам своего народа и начались страстные поиски справедливости в устройстве народной жизни.

По возвращении в Петербург Бриген продолжал служить в Измайловском полку, стремительно продвигаясь по службе: 1816 г. - штабс-капитан, 1819 г. - капитан, 1820 г. - полковник, и тут же в формуляре отмечается, что «к дальнейшему повышению - достоин».

В то же время Александр Фёдорович становится членом масонской ложи «Петра к правде». Декабрист Ф.П. Толстой, также член этой ложи, писал, что ложа «Петра к правде» как никакая другая придерживалась цели «распространения всеобщего истинного образования души и ума» и что именно она «изобиловала более всех других серьёзными, образованными, дельными людьми».

При этом Бриген занимал в ложе, по словам Тургенева, одну из руководящих должностей - был ритором (оратором). Однако из писем Бригена к Михайловскому-Данилевскому ясно, что масонская ложа была для него чем-то вроде клуба, где собирались интересные люди, но это была лишь подготовка к реальной деятельности. Из ложи он выбыл после вступления в тайное общество «Союз благоденствия» в 1818 г.

В показаниях Следственной комиссии по делу декабрьского восстания Бриген написал: «Причины, побудившие меня вступить в общество Союза благоденствия, были: чистосердечное желание добра моему отечеству, коему я с честью 14 лет и на поле брани служил; Союз не имел ничего противузаконного в виду, и я, записавшись в отрасль человеколюбия, имел обязанностью по возможности помогать страждущему и нищенствующему человечеству... Общая же цель была - старание об улучшении нравственности, начиная с первого себя».

О конкретных делах этого общества свидетельствует рассказ Ф.Н. Глинки, с которым знакомится и становится его другом в это время Бриген: о вызволении крепостного человека Михаила Васильева из сумасшедшего дома, о помощи чиновнику Баранову, находившемуся шесть лет под арестом и затем признанного невинным и т. д. В это же время Александр Фёдорович близко знакомится с М.Ф. Орловым, П.Я. Чаадаевым, С.П. Трубецким, то есть его ближайшими друзьями становятся члены тайных обществ Союза спасения, Ордена русских рыцарей и Союза благоденствия.

В мае 1821 г. М.К. Грибовский подал записку-донос о Союзе благоденствия, в которой причислял Бригена к «примечательнейшим по ревности» членам тайного общества, наряду с Н.И. Тургеневым, Ф.Н. Глинкой, И.Г. Бурцовым, М.М. Нарышкиным и С.М. Семёновым. При этом Грибовский писал, что после оформления Петербургской коренной управы руководство ею взяли на себя Тургенев, Бриген и Глинка. Перечисляя самых активных деятелей Союза благоденствия, Грибовский ставит Бригена на третье место, после Тургенева и Глинки, добавляя, что «даже приобретённые им после женитьбы связи не образумили его».

В это время Бриген был уже женат на сестре своего сослуживца по полку А.М. Миклашевского, Софье Михайловне, дочери сенатора, крупного землевладельца Черниговской губернии, героя русско-турецкой войны 1787-1791 гг. В 1821 г. родилась их первая дочь Мария. 27 октября 1821 г. высочайшим указом Александр Фёдорович Бриген был уволен из армии вследствие доноса Грибовского, хотя официальной причиной увольнения была названа болезнь (несуществующая). Следует отметить, что именно с этого времени за Бригеном был установлен негласный надзор полиции, который был снят с него лишь за месяц до смерти.

Декабрьское восстание застало Бригена в поместье его тестя в селе Понуровка Черниговской губернии. А.Ф. собирался с семьёй за границу и в конкретных действиях восставших участия не принимал. Впервые имя Бригена как участника Северного общества было названо в показаниях С.П. Трубецкого, рассмотренных в Следственном комитете 28 декабря 1825 г., и 2 января 1826 г. последовало распоряжение об аресте Бригена. В Петербург его привезли 17 января на главную гауптвахту, а 18 января перевели в Петропавловскую крепость в Трубецкой бастион.

Исследователь жизни и творчества Бригена О. Тальская пишет: «Подробности его участия в Северном обществе остались невыясненными, потому что Александр Фёдорович на следствии всё отрицал и соглашался с предъявленными обвинениями только тогда, когда отрицать уже было невозможно, и ограничивался подтверждением факта, не вдаваясь в подробности».

Академик М.В. Нечкина в предисловии к публикации следственного дела писала: «На допросах Бриген упорно и до конца держался однажды принятой тактики полупризнаний предъявленных ему конкретных обвинений с одновременным «снижением» оценки фактов, о которых шла речь...»

На очных ставках с Пестелем, Трубецким, М.И. Муравьёвым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым Бриген «оставался при своём мнении». На допросах он не назвал ни одной фамилии и старался выгородить других членов Общества. Н.И. Тургенев в книге «Россия русские», вышедшей в 1847 г. за границей, писал: «Фон дер Бриген, видя, что ко мне, несмотря на моё отсутствие, предъявлено чудовищное обвинение, мужественно взял на себя мою защиту, ...накануне своего осуждения сделался защитником отсутствующего друга». Таким образом, поведение Бригена на суде было вполне осознанной нравственной позицией.

Тальская сопоставляет показания руководителей восстания, в которых упоминался Бриген, а также - материалы очных ставок Александра Фёдоровича с ними. М.И. Муравьёв-Апостол на вопрос, кто из членов Союза благоденствия не прекратил своих действий и составил новые общества, заявил: «В Петербурге Н. Тургенев, Никита Муравьёв, князь Оболенский, князь С. Трубецкой, Митьков, Пущин, Бриген, Михаил Нарышкин».

12 ареля 1826 г. Н.М. Муравьёв дал следующие показания: «В Северном обществе положены были две степени: Убеждённых, которые имели право принимать новых членов и из коих избирались члены Думы; ...и Согласных, не пользующихся сими преимуществами. Положение сие было установлено в собрании, в котором находились Тургенев, князь Трубецкой, князь Оболенский, я, Пущин, Рылеев, Митьков и фон дер Бриген».

А несколько ранее, характеризуя на допросе руководителей Северного общества, он прибавил: «Полковник фон дер Бриген также мало занимался обществом». Тальская делает вывод, что Бриген входил в руководство Северным обществом, но в 1825 г. мало занимался обществом, вероятно, - по причине семейных обстоятельств: в марте умер младший сын и Бригены собирались за границу для лечения Софьи Михайловны.

После завершения работы Следственной комиссии и опубликования документов следствия в Париже, штабс-капитан Измайловского полка Я.Н. Толстой, привлечённый к следствию, но в Россию не вернувшийся, прислал царю оправдательную записку, в которой писал о том, что после роспуска Союза благоденствия он однажды был приглашён в дом г. Миклашевского, офицера Измайловского полка, где «нашёл статского советника Николая Тургенева, полковника Бригена, титулярного советника Семёнова и полковника Глинку, вследствие предложений, которые они мне сделали, я вступил в общество, ...целью которого было установление конституции...»

В вину Бригену вменялось участие в совещании Северной думы в октябре 1823 г. на квартире И.И. Пущина. На этом совещании Н.М. Муравьёв докладывал о плане и общих установках разрабатываемой им конституции, Митьков - о работе среди крестьян «для подготовки их к свободе». В 1824 г. в Петербург приезжал П.И. Пестель с целью соединения Северного и Южного обществ и Бриген принимал участие в этой встрече.

В июне 1825 г. А.И. Якубович предложил Северной думе убить во время летних петергофских праздников Александра I. Рылеев показал на следствии: «В тот же день я уведомил о намерении Якубовича Оболенского, Н. Муравьёва и Бригена. Все были того мнения, что надо всячески стараться отклонить Якубовича от его намерения». В показаниях Бриген напишет: «Я уверен, что ежели бы не было Якубовича, то и несчастное происшествие 14 декабря не случилось бы...» Следует отметить, что никто из руководителей Северного общества не хотел кровопролития и морские офицеры, входившие в организацию, готовились «переправить царствующую фамилию за границу» в случае победы конституционного переворота.

Из показаний Рылеева Следственной комиссии стало известно, что в 1825 г. Бриген осуществлял связь между Северным и Южным обществами, наряду с Пестелем, приезжавшим в Петербург, и Трубецким, переехавшим на год в Киев для того, чтобы удержать Южное общество от преждевременного выступления.

В июле 1825 г. Бриген, собиравшийся ехать в имение тестя на Черниговщину, а затем за границу, получает поручение от Рылеева и Н. Муравьёва встретиться в Киеве с Трубецким и переговорить с ним обо всех делах общества и, в частности, выяснить «в самом ли деле Южное общество так сильно, как говорил Пестель», и сообщить южанам о том, что Северное общество пополнилось морскими офицерами, и о намерении Якубовича убить царя.

В Киев Бриген попал лишь в конце сентября, встретился там с Трубецким, С. Муравьёвым-Апостолом и с Бестужевым-Рюминым и полностью свою миссию выполнил, о чём сразу же по приезду в Понуровку сообщил письмом Рылееву.

При чтении следственного дела Бригена поражает непреклонность и чувство собственного достоинства, которыми пронизаны все его ответы. «Свободный образ мыслей заимствовал я от чтения книг, в особенности летописей Тацита, которого я, изучившись латинскому языку, с большою жадностью несколько раз читал в оригинале, также и от чтения английских писателей, в особенности философа Жана Лока, и от сообщества и внушений разных знакомых и приятелей». 14 мая 1826 г. после очной ставки с М.П. Бестужевым-Рюминым следствие по делу Бригена было закончено. Он обвинялся в том, что «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу с знанием цели оного общества».

При вынесении приговора Бриген был отнесён к VII разряду наряду с ещё четырнадцатью товарищами, среди которых были А.В. Ентальцев, З.Г. Чернышёв, П.Ф. Выгодовский. Все осуждённые по VII разряду были приговорены к 4 годам каторжных работ с последующим вечным поселением в Сибири. Затем двумя указами Николая I срок каторжных работ был сокращён до 1 года. Вся Россия содрогнулась от жестокости приговора декабристам, которые были цветом нации. После приведения приговора А.С. Пушкин написал П.А. Вяземскому: «Повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна».

В следственном деле Бригена есть один документ, не вписывающийся по тону в общую картину его поведения: его просьба к Николаю I о помиловании. Нужно вспомнить о том, что Александр Фёдорович был одним из немногих декабристов, имевших семью на момент восстания. Его жене Софье Михайловне шёл всего двадцать третий год, при этом у неё на руках было трое маленьких детей, она ещё не пришла в себя после смерти младшего сына и ждала следующего ребёнка.

Вместе с мужем под следствием находился брат Софьи Михайловны и потому понятно, в каком отчаянии была она все месяцы следствия. Во время пребывания Бригена в Петропавловской крепости его жена и мать Мария Алексеевна Вальман до и после вынесения приговора не однажды обращались к царю с прошениями об освобождении его от наказания и о разрешении свиданий.

1 июня 1826 г. С.М. Бриген получила разрешение посетить мужа в крепости. На свидание она приехала вместе с дочерью Любовью, родившейся уже после ареста Александра Фёдоровича. В 1845 г. после окончания Любой Смольного института отец из Сибири напишет ей: «Продолжай обогащать свой ум познанием и старайся нравственно себя образовать, молись почаще Богу и, избегая праздности, гибельной для человека, ищи под покровительством муз занятия, которые привлекательностью своею могли бы достаточным образом наполнять часы твоего досуга. И уверен, что тогда Всевышний скрепит своим благословением то благословение, которое я дал тебе, будучи в крепости, когда тебе было семь недель, благословение, которое я вторично даю милой и дорогой моей дочери, уже взрослой и умной девице».

Но это было через 18 лет, а в 1826 г. Софья Михайловна боролась, как могла, за освобождение мужа. 3 февраля 1827 г. было получено разрешение посещать Бригена два раза в неделю. Однако уже 15 февраля комендант Петропавловской крепости Сукин докладывал в рапорте царю, что в этот день в 12 часов дня Аврамов, Черкасов, Выгодовский и Бриген, закованные в ножные кандалы, отправлены в Сибирь. В сопроводительных документах сообщались приметы Бригена: «рост 2 аршина 7 4/8 вершка» (176 см), «лицо белое, чистое, румянец во всю щёку, глаза светло-карие, на левой стороны головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии».

О пути следования в Сибирь Бриген пишет своей сестре в письме из-под Иркутска от 3-4 апреля 1827 г.: «От Петербурга до Тобольска ехали мы с фельдшером, не останавливаясь день и ночь, по самой ужасной дороге, в железах, по большей части в открытых санях, ибо особенное было приказание не давать нам верхов на сани, не останавливаться в городах, следовательно, нигде не обедать, не давать нам вина и так далее. Трудное путешествие, но мы оное благополучно совершили, хотя и на каждой станции раз по десять опрокидывались. В Тобольске мы были хорошо приняты губернатором Бантыш-Каменским, очень добрым человеком...»

15 апреля 1827 г. Бриген и трое его попутчиков прибыли в Читу. Там находилось уже 40 их товарищей по заключению. Тюрьма в Чите представляла собою два маленьких дома, в которых было очень тесно. Для большого каземата, который был построен осенью 1827 г., декабристы сами копали мёрзлый грунт под фундамент.

В апреле 1828 г. срок каторги для VII разряда был окончен и 17 апреля комендант Нерчинских рудников С.Р. Лепарский доносил начальнику Главного штаба Дибичу, что все они «отправлены в железах с конвоем для поселения, где назначено». Бриген попал на север Тобольского края в Пелым. Пелым, по донесению жандармского полковника Маслова, представлял собой небольшой городок с суровым и сырым климатом, окружённым «тундрами и болотами, препятствующими почти во всякое время года сообщениям, даже промышленники редко проникают в сии пустыни...»

В Пелыме на поселении в это время находился декабрист Василий Иванович Враницкий, член Южного общества, осуждённый по VIII разряду. К приезду Бригена он уже был психически болен. Александр Фёдорович, как мог, помогал ему, делился продуктами, присылаемыми из дома, но в 1830 г. Враницкий был в связи с болезнью переведён в Ялуторовск и Бриген остался в Пелыме совсем один.

Первые полтора года он надеялся на приезд семьи и на присланные женой деньги выстроил трёхкомнатный деревянный дом с хозяйственными пристройками. Софья Михайловна начала хлопотать о разрешении переехать с детьми на место поселения мужа в 1827 г., но ей было отказано в переезде всей семьи, а оставить 4-х детей на попечение родных она не могла.

Перед молодой женщиной встала дилемма: долг жены или долг матери. Жёны декабристов по-разному разрешили её. Выбор тех, кто оставил детей и поехал в изгнание за мужьями, оценён современниками и потомками. Но был и другой, мучительный путь, негромкий подвиг: остаться с детьми, сохранить их, дать им достойное воспитание и всё это время ждать мужа, помогая ему издалека.

Тридцатилетняя переписка Софьи Михайловны и Александра Фёдоровича Бригенов даёт потрясающий образец женской верности и любви. Пока он был в Сибири, она не оставляла надежду на встречу. Недаром в семье существовало предание о её поездке в Сибирь, вернее сказка, которую она, наверное, рассказывала детям. В стихотворении её правнука И.П. Умова «Прабабушка» есть такие слова:

О, день злосчастной памяти -
Четырнадцатый день!
Под шорох снежной замяти,
Вдоль чёрных деревень,
Подобно стольким странникам,
Страны изведав ширь,
К свиданию с изгнанником
Вы ехали в Сибирь...

Однако доехать до Сибири Софье Михайловне не удалось. 1 сентября 1830 г. Бриген пишет: «Благодаря и тысячу раз благодаря книгам, присланным тобой, большая часть дня проходит очень хорошо в чтении, небольшая часть дня посвящена прогулкам, чтобы дать хоть немного движения телу... Так как в Пелыме я живу совсем один, без общества, то мне пришлось привыкнуть разговаривать с самим собой, со своим воображением и чувствами. В эту зиму я планирую заняться литературной работой, но пока не решился, в каком жанре. Я попытался переводить одного римского автора, но так как работа была слишком утомительной, я её бросил. Не знаю, может быть, я снова возьмусь за неё...»

Перевод «Записок о Гальской войне» Гая Юлия Цезаря будет закончен Бригеном уже в Кургане в 40-х гг. и будет послан В.А. Жуковскому, который получит разрешение на издание, но довести до конца начатое не сможет. Кроме переводов Цезаря, Салюстия он изучает Канта, занимается переводами с английского языка на фрацузский стихотворений американского поэта Натаниэля Виллиса для своих дочерей.

В Пелыме Бриген начинает переписываться со своей старшей дочерью Марией, старается влиять на формирование личностей своих детей. 9 октября 1836 г. он пишет Маше: «Мы должны делать всё возможное для развития наших умственных и нравственных качеств и, совершенствуясь таким образом, стать менее зависимыми от судьбы. Жизнь редко даёт нам то, что обещает в юности, и не нужно строить различных иллюзий, которые могут развеяться очень скоро, но нужно особенно тщательно готовить почву для «внутреннего» счастья, которое зависит только от нас самих... Без сформированного характера мы ничто». И затем А.Ф. приводит список книг, «которые просветят вас лучше, чем я». 5 марта 1837 г. он пишет Марии: «Нужно самостоятельно размышлять и активно тренировать способность мыслить и желание действовать».

В эти годы он активно переписывается с декабристом А.Е. Розеном, осуждённым по V разряду, и Н.И. Лорером, осуждённым по IV разряду. Письма к ним очень интересны. В «Записках декабриста» Розен отмечал: «Я сохранил несколько занимательных писем его, писанных ко мне из Пелыми, в одном из них он описывает жизнь Миниха, томившегося там в изгнании 21 год, в продолжение всего царствования императрицы Елизаветы».

С 1831 г. Бриген начинает хлопотать о переводе, так как климат Пелыма губительно сказывался на его здоровье. Однако только в 1835 г. очередное ходатайство было удовлетворено и 14 марта 1836 г. Бриген был доставлен в Курган.

В это время в Кургане сложилась колония из 6 декабристов: Фохт, Лихарев, Назимов, Розен, Нарышкин, Лорер. «Шесть лет мы не виделись, когда к общей радости нашей перевели его в Курган, и он оживил и украсил наш кружок», - вспоминал затем Розен.

Событием в курганской жизни Бригена была встреча со старым другом Жуковским в 1837 г., который сопровождал наследника престола Александра в его путешествии по Сибири. В письме к Н.И. Тургеневу в 1857 г. Бриген напишет, что «получил в разные времена до 1500 рублей серебром от добрейшего и незабвенного Жуковского». По смерти Жуковского в 1852 г. В.И. Штейнгейль писал Бригену: «Когда газеты известили о кончине Василия Андреевича, первая моя мысль была - о Вашем лишении и я вполне выразумел, как оно для Вас чувствительно...»

После посещения наследником Сибири большая группа декабристов была переведена в отдельный Кавказский корпус солдатами. В их числе были и курганцы Нарышкин, Лорер, Розен, Лихарев и Назимов. «Я не буду тебе описывать, но ты сама можешь себе вообразить, с каким прискорбием была принята сия перемена, - пишет он в письме к жене Софье Михайловне. - Расставание с добрыми приятелями, ужасная неизвестность о собственной будущности, всё это было так для меня прискорбно и тяжело, что я почти слёг в постель».

В это же время Бриген получает разрешение на гражданскую службу в Сибири и поступает канцеляристом 4 разряда Курганского окружного суда. Это разрешение было дано после настойчивой просьбы Софьи Михайловны, которая продолжала бороться за возвращение мужа. В.И. Штейнгейль писал Н.А. Бестужеву: «А.Ф. Бриген - заседатель окружного суда в Кургане. Анненков - заседатель приказа о ссыльных. Одно можно сказать: жаль, что для пользы несчастных это не ранее». Через 8 лет Бриген был переведён в 3 разряд канцелярских служащих, затем - в коллежские регистраторы, а при отъезде из Сибири он был уже титулярным советником, что давало ему право на получение личного дворянства.

Должность судебного заседателя принесла Бригену большие неприятности: исполняя в 1849 г. обязанности судьи, Бриген не принял к рассмотрению дело об убийстве крестьянина Михаила Власова, руководителя крестьянских волнений в Тобольской губернии. Власти хотели обвинить двоюродного брата убитого Павла Власова. Бриген сумел добиться, чтобы дело Власова дошло до Сената (он дважды писал Дубельту, князю Кочубею - члену Государственного Совета) и в 1851 г. Сенат решил это дело в пользу Бригена.

Разгневанный губернатор Западной Сибири Горчаков потребовал объяснения по поводу обращения в Сенат без его ведома. 15 апреля 1850 г. Бриген писал в объяснении: «Кичиться покровительством сильных лиц не в моём характере. Я никогда и ни у кого покровительства не искал, да и не имел надобности искать, потому что находил его в самом себе добросовестным исполнением моих обязанностей и поведением, свойственным честному и благородному человеку».

Тон письма и всё поведение Бригена свидетельствуют о том, что ссылка не сломила его. В трудные дни Александр Фёдорович пишет дочери Любе: «Ничто на свете не может дать того душевного спокойствия, которое даёт чистая совесть и сознание безукоризненной жизни. Не теряй этого никогда из памяти и действуя и поступая таким образом, ты усвоишь себе счастье, которые внешние неблагоприятные обстоятельства могут иногда омрачить мгновенно, но никогда не разрушат».

По представлению Горчакова Бриген был выслан из Кургана на север Тобольской губернии в Туринск. Следует отметить, что Бриген был вторым после М.С. Лунина декабристом, который подвергся вторичной высылке уже в Сибири. В Туринске он также служил заседателем окружного суда и лишь в мае 1855 г. с разрешения Николая I вернулся в Курган.

В 1840-1850 гг. Бриген продолжал жить напряжённой духовной жизнью, занимался философией, историей, литературой. В.К. Кюхельбекер, который жил в Кургане около года, в 1845 г. отмечал в своём дневнике споры с Бригеном на философские темы и ценил в нём ум и широкую образованность. Именно Кюхельбекеру Александр Фёдорович читал перевод «Записок о Гальской войне» и обсуждал его с ним. К 50-м гг. относится интереснейшая переписка Бригена с Е.П. Оболенским.

В 1856 г. Бриген выходит в отставку и хлопочет о предоставлении ему пенсии в размере оклада, 285 рублей серебром. Уже после амнистии, в сентябре 1856 г. он получает удовлетворительный ответ на своё прошение.

Бриген и хотел и боялся амнистии. В письме к П.Н. Свистунову он признавался: «Моё положение и мои обстоятельства, которые Вы знаете, заставляют меня её мало желать... Вернуться как привидение с того света к людям, изменившимся от времени или незнакомым после 30 лет отсутствия, чтобы иметь удовольствие видеть, как на тебя показывают пальцем, и остаться чужим между своими, - это так тяжело, что с трудом привыкаешь к такой мысли».

Особые обстоятельства Бригена состояли в том, что в Сибири в 1837 г., когда он понял, что жена и дети никогда не смогут соединиться с ним, он создал семью с крестьянской девушкой Александрой Тихоновной Томниковой. В отличие от многих декабристов он никогда не стыдился этого союза, все его товарищи знали Александру Тихоновну, она выполняла его поручения по связи с декабристами, его имя фигурирует в его переписке с Оболенским и Штейнгейлем. Эта семья сопровождала его и в ссылку в Туринск.

В семье росло четверо детей: Екатерина 1839 г.р., Иван 1842 г.р., Мария 1844 г.р. и Николай 1848 г.р. 16 сентября 1856 г. он пишет Оболенскому: «Ни в коем случае я здешнего моего семейства не оставлю на произвол судьбы. Это было бы грешно перед Богом и бесчестно перед людьми». Он просит узнать возможности устроить Машу в нижегородское учебное заведение, где училась дочь Пущина Анна: «Мне бы очень хотелось дать образование этому милому дитяти. Ей тринадцатый год».

Между тем ничего не зная о второй семье Александра Фёдоровича, родные торопили его с возвращением. В ноябре 1856 г. умирает сын Иван, болезненный от рождения, и после его смерти Александра Тихоновна тяжело заболевает. Душевная болезнь, во время приступов которой приходилось применять смирительную рубашку, не позволяла Бригену оставить с ней детей.

Он подробно пишет Оболенскому обо всех этих обстоятельствах, а затем дочери Любови Гербель и Софье Михайловне. Нельзя без волнения читать её письмо, присланное в ответ на признание мужа: «Исповедь твоя, любезный друг мой Александр, тронула меня до глубины души. Будь уверен, что я встретила бы Машеньку и Коленьку как своих детей... Друг мой, поступай по своему пониманию отцовского сердца и рассудка...»

В этих обстоятельствах ему очень помог свояк - полковник Яковлев, служивший в Омске: он предложил Бригену взять к себе старшую дочь Катю и сосватал ей жениха, унтер-офицера Омского батальона кантонистов Александра Львовича Кузнецова. Бракосочетание состоялось в феврале 1857 г., а в июне Бриген отправился в путь с сыном Колей, оставив Машу с Александрой Тихоновной на попечение Яковлева и оставив им свой пенсион.

Однако судьба их всё время тревожит Александра Фёдоровича. 13 августа из Слоута, имения сына Михаила, он пишет дочери Любе: «Мне хочется выхлопотать для Коленьки то, что выхлопотал для своего сына барон Штейнгейль, а именно право почётного гражданства. Я ещё сам не знаю, куда его пристроить: теперь он ещё мал, а надобно об этом думать. Твоя маменька его очень любит, равно и прочие. Александра Тихоновна поправилась в здоровье. Я имею об этом письмо от 17 июля от тамошнего моего духовного отца. Пожалуйста, передай брату Роде, чтобы он написал Яковлеву и попросил о моей Машеньке. Я был бы совершенно покоен, если бы мысль об этих бедных сиротах не тревожила мою душу».

В 1863 г. Маша вышла замуж за поляка Климента Викентьевича Круковича, политического ссыльного. Александра Тихоновна жила в своём доме в Кургане и умерла в 1865 г.

Александр Фёдорович после возвращения в европейскую часть России жил у дочери Любови Гербель, сначала в Петергофе, а затем - в Петербурге. Последние полтора года его жизни были насыщены общением с прежними друзьями-декабристами. «Мы, слава Богу, самих себя ещё не пережили. Хотя уже мало осталось наших друзей и приятелей или лучше сказать почти никого, и хотя мы почти уже отжили свой век, но по внутренней нашей жизни мы не отстали от времени, а идём с ним вперёд», - писал Бриген летом 1858 г.

Анонимный автор некролога о Бригене напишет о нём после его смерти: «С неостывающим жаром интересовался он всем современным, его занимали как юношу и события политические».

В письмах к Н.И. Тургеневу в этот последний период своей жизни Бриген обсуждает возможную крестьянскую реформу, проект введения суда присяжных, пишет о цензуре.

В 1861 г. в лондонском издании Герцена была опубликована «Записка о происхождении Павла I» без упоминания авторства А.Ф. Бригена. И только в 1925 г. она была опубликована Б.Л. Модзалевским уже под фамилией Бригена.

За месяц до смерти с Бригена был снят полицейский надзор и ему было возвращено право носить Кульмский крест и медаль за 1812 г.

Умер Александр Фёдорович Бриген 26 июня 1859 г. в Петербурге во время эпидемии холеры совершенно неожиданно для близких. Через месяц после его смерти декабрист Н.Р. Цебриков писал: «Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби, как только по отечестве, в котором всякая черта любви к нему блестит теперь как огонёк среди глубокой ночи...»

Похоронен А.Ф. Бриген на Волковском кладбище в Петербурге, могила его сохранилась.

Об авторе: Мартынова Наталия Фёдоровна, праправнучка декабриста А.Ф. фон Бригена. Кандидат физико-математических наук, доцент СПб института Московской государственной академии печати. Много лет работала в ЛГУ, занимаясь вопросами прикладной небесной механики. Автор более 50 научных публикаций, член декабристской секции.

О «Власовском деле» и обстоятельствах перевода декабриста А.Ф. Бригена из Кургана в Туринск

Автор: Шкерин Владимир Анатольевич

История гибели курганского крестьянина М.Е. Власова и последующего конфликта декабриста А.Ф. Бригена с генерал-губернатором Западной Сибири П.Д. Горчаковым рассматривалась в 1960–1970-х гг. в статьях Н.А. Лапина и О.С. Тальской. Восстановив ход событий по архивным источникам, историки в традициях советского декабристоведения дали этим событиям, на наш взгляд, чрезмерно политизированную трактовку. Требование объективного расследования и справедливого приговора было названо «продолжением революционной борьбы с царизмом», соответственно администраторы всех уровней власти рассматривались как противники искавшего правды Александра Федоровича фон-дер Бригена.

Между тем, князя Петра Дмитриевича Горчакова было бы несправедливо представлять постоянным и истовым гонителем ссыльных декабристов. Товарищ Бригена по курганской ссылке А.Е. Розен, напротив, утверждал, что генерал-губернатор оказывал декабристам «внимание и готовность защитить... от всяких притеснений». По отношению к Бригену у Горчакова также не было изначально негативного настроя. Без доброй воли князя ссыльный не получил бы в 1848 г. первый классный чин коллежского регистратора и место заседателя в Курганском окружном суде.

Еще 21 февраля того же года Бриген писал своей дочери Марии Туманской: «Я по-прежнему ожидаю чина, который мне обещают с 1845 года, но, по-видимому, у этой истории не будет конца, и я умру, словно Моисей, не дойдя до земли обетованной. По получении чина я смог бы поступить в службу, чтобы хоть как-то улучшить свое материальное положение. Я думаю, что князь Горчаков, который был столь любезен в Петербурге, не откажется походатайствовать за меня».

А уже 7 октября сообщал тому же адресату: «Я не стану описывать свое путешествие в Омск... Скажу лишь, что князь был очень любезен со мною, и мы говорили о вас и вашей сестре. Он обещал мне дать подходящее место, обещание, выполнения которого я жду еще и до сегодняшнего дня. Я объясняю себе его промедление необходимостью написать по этому поводу в Петербург. С нетерпением жду результатов всех этих хлопот».

Также и предместник А.Ф. Бригена в Курганском суде К.М. Голодников свидетельствовал: «В 1848 г., получив от правительства разрешение на вступление в государственную службу, он (Бриген. – В.Ш.) убедил меня уступить ему занимаемую мною должность заседателя окружного суда и, получив на то мое согласие, отправился в Омск просить об этом генерал-губернатора Западной Сибири кн[язя] Горчакова, с братом которого, Михаилом Дмитриевичем, служившим начальником штаба при кн. Паскевиче, он некогда был хорошо знаком.

Просьба его, конечно, была уважена, и он сделался «чиновником», а я заседателем Омского земского суда...» Ссыльный декабрист И.И. Пущин сообщал 15 января 1849 г. из Ялуторовска плац-майору тюрьмы Петровского завода Я.Д. Казимирскому: «Бригген допущен к исправлению должности заседате­ля окружного суда - это по его просьбе. Получивши 14-й класс, он ездил в Омск и просил у князя места. Про­сто чудеса!»

Таким образом, Александр Бриген не был для генерал-губернатора одним из тысяч безликих ссыльных. Его дочери, очевидно, встречались с Петром Горчаковым в столице, а сам декабрист хорошо знал Михаила Горчакова. В юности братья Горчаковы начинали службу в гвардейской артиллерии, но после наполеоновских войн, по свидетельству И.Д. Якушкина, были «высланы в армию» за «дерзость» по отношению к бригадному командиру полковнику М.М. Таубе, который «был ненавидим и офицерами, и солдатами». «Происшествие это произвело неприятное впечатление на всю армию», – утверждал Якушкин.

Давнишний товарищ Бригена М.А. Фонвизин вспоминал, в какой восторг в 1810-х гг. привело князя М.Д. Горчакова сочиненное его дядей Денисом Фонвизиным и ходившее в списках введение к конституционному проекту. Наконец, в мемуарах еще одного ссыльного декабриста, С.П. Трубецкого, Михаил Горчаков назван в числе «оставшихся в России членов общества», занявших «важные должности в государстве». Современный историк П.В. Ильин призывает отнестись к последнему свидетельству с доверием, поскольку мемуарист был связан с М.Д. Горчаковым по службе.

Недовольство Петра Горчакова, чей авторитарный стиль руководства сформировала 30-летняя армейская служба, было вызвано нарушающим субординацию оспариванием действий его подчиненных чиновником низшего класса и к тому же ссыльным. Поводом к недовольству и послужило расследование убийства Михаила Евдокимовича Власова.

События развивались так. Поздно вечером 11 февраля 1849 г. в деревне Степной Чернавской волости Курганского округа проходили масленичные гуляния. Разумеется, многие были пьяны, а вот положенного прощения обид и примирения с ближними не наблюдалось. Десять человек крестьян - местные Григорий и Павел Власовы, двое Юковых, Яков Лесников, Иван Соколов и приехавшие к ним в гости Воденниковы и Меншиковы, усевшись в одни сани, отправились кататься. Напротив дома крестьянина Ивана Серкова компания заметила идущего Михаила Власова. При этом Павел Власов похвастал перед дружками, что не боится своего двоюродного брата, назвал Михаила «заворуем» и соскочил с саней.

Примеру Павла последовал Иван Соколов. Остальные гуляки продолжили путь и лишь саженей через сто, у часовни, кто-то предложил: «Воротимся посмотреть, где двое из нас, которых мы оставили». Павла Власова и Соколова они нашли на прежнем месте, при этом первый из них, садясь в сани, вроде бы обронил: «После меня уже ходить не будет». И веселая компания поехала дальше, «распевая песни» и «заезжая к разным лицам в гости, после чего разъехалась по домам».

На другой день, 12 февраля, был обнаружен труп Михаила Власова. «Голова у него была так сильно разбита, что брызги мозга и крови были найдены на заплоте в расстоянии 12-ти аршин от места, где лежало тело убитого, а в одном месте брызги крови оказались даже на кровле дома Серкова...» Для расследования убийства в Степную прибыл курганский земский исправник Иосиф Иванович Папкевич в сопровождении окружного стряпчего.

При проведении допроса Иван Соколов сообщил, что он соскочил из саней вслед за Павлом Власовым, «угадывая будто бы намерение Павла по угрозам» и стремясь «воспрепятствовать ему, Павлу, убить Михайла». Однако воспрепятствовать не удалось: Павел схватил во дворе Серкова деревянный брусок («нащеп»), которым якобы и убил Михаила. Сам Павел Власов «против этого показывал, что он Михайла Власова не убивал и никогда намерения не имел его убить, что похвальных слов, клонящихся к этому, не произносил, что во время гулянки был без памяти пьян и, будучи в таком положении привезен товарищами еще засветло домой, был водворен в дом женою и дочерью».

В Курганский окружной суд дело об убийстве М. Власова поступило 29 марта. В 1849 г. обязанности судьи исполнял заседатель Данила Георгиевич Любченко. Но на тот момент он оказался болен, и судейские обязанности перешли к А.Ф. Бригену. Обязанности заседателя исполнял секретарь суда Н.П. Рихтер. Одновременно с материалами дела в суд поступили два прошения: одно от матери и вдовы убитого М. Власова, другое от жены арестованного П. Власова. Первое из них содержало просьбу отложить заседание, поскольку Папкевич расследовал дело пристрастно, по поводу чего 25 марта уже была направлена жалоба тобольскому гражданскому губернатору.

«Вдова убитого, а вместе с ней и народная молва.., называют главным виновником этого убийства Григория Власова, а с ним Петра Юкова, Ивана Соколова, Якова Лесникова, кроме еще других прикосновенных к этому делу лиц, которые все при следствии были допущены как свидетели против Павла Власова, - писал А.Ф. Бриген. - Вдова говорила не мне одному, но провозглашала повсюду. Женщина эта, мать трех малолетних детей, в отчаянии, и речь ее так убедительна, что не допускает сомнения в истине ее слов».

Со своей стороны жена Павла Власова, Устинья, сообщала, что еще в декабре 1848 г. «Григорий Власов, Юков, Соколов и другие, будучи вооружены топорами и пешнями, вторглись ночью в дом Мих. Власова, но, не успев его захватить, вероятно, для того, чтобы убить, потому что Григорий Власов еще прежде этого грозил убить Михайлу, о чем и было донесено Волостному правлению, они в доме его все переломали, за каковой нанесенный ему убыток были присуждены заплатить деньгами».

Далее выдвигалось предположение, что «Михайла убил не Павел, но те, которые заблаговременно не только словесно этим грозили, но даже на деле покушались исполнить». Наконец, Устинья Власова отмечала, что на следующий после убийства день шуба ее мужа была дважды осмотрена сельским и волостным начальством, но лишь при третьем осмотре Папкевичем обнажились «кровавые пятна, которые неизвестно откуда появились».

В суде Павел Власов вновь говорил о своей невиновности. Соколов же вначале повторил прежние показания, но затем, «бросившись на колена и с горькими слезами» заявил, что «все показанное им он взвел напрасно на Павла Власова, что он не видел, чтобы Павел Власов убивал Михайла, что его, Павла, не стаскивал с Михайла, и что он все это показывал по наущению волостного писаря Подорванова». В виду открывшихся обстоятельств окружной суд обратился к гражданскому губернатору с вопросом о том, следует ли рассматривать это дело дальше или отправить его на доследование.

Тобольский губернатор, действительный статский советник Карл Федорович Энгельке, высказался за второй вариант и назначил чиновника для проведения доследования. Павла Власова и Ивана Соколова освободили из-под стражи. Но тут через голову губернатора дело было истребовано в общее присутствие Совета Главного управления Западной Сибири. По версии П.Д. Горчакова это мера была необходима, «так как... дошло до сведения Главного управления, что члены Окружного суда ищут только сим способом протянуть дело и дать ему оборот боле согласный с их видами».

Каким образом «дошло» генерал-губернатор не уточнил. Напротив, А.Ф. Бриген именно эту сторону вопроса осветил подробно: «...исправник Папкевич, видя себе беду неминуемую потому, что при переследовании все упущения бы открылись, обратился к родному брату своему в Омск, который в большой доверенности у его сиятельства кн. Горчакова да к тому же управляет судным отделением, чрез происки коего достиг того, что делу дали совершенно превратный оборот».

Интересные подробности биографии убитого М. Власова открыл курганский историк Н.А. Лапин. Во время знаменитых «картофельных бунтов», 19 апреля 1843 г., волостные власти собрали крестьян в селе Чернавском, дабы обязать их подписками «одному за другим иметь неослабное смотрение, дабы никто из них не мог быть ослушником». В ответ рассерженные крестьяне ворвались в волостное правление, при этом М. Власов «с большим азартом» требовал от писаря И. Подорванова выдачи «секретных бумаг» и «приговора, по которому их насильно подписывают в крепостное владение». Крестьяне даже грозились бросить Подорванова в реку, но писарю удалось скрыться.

Эти события историк назвал «восстанием в Чернавской волости», а самого М. Власова – «организатором выступления» и «вожаком повстанцев». По мнению Н.А. Лапина, благодаря А.Ф. Бригену «убийство М. Власова предстало... не как результат пьяной драки, а как зверская расправа сельских властей с непокорным крестьянином», а само дело приобрело «острый социальный характер». Впоследствии этот вывод был повторен в работах П.И. Рощевского и О.С. Тальской.

Очевидно, что здесь мы имеем дело с историей, прочитанной в обратном хронологическом порядке: от убийства М. Власова к его участию в «картофельных бунтах». Более адекватная картина чернавских событий 1843 г. представлена в монографии специалиста по истории сибирского крестьянства Т.С. Мамсик. Действительно, 19-летний М. Власов (самый молодой из чернавцев, понесших затем наказание) требовал от писаря и головы «секретных бумаг». Наравне с ним в «приступе» на правление участвовали Н. Паршуков, И. Плотников, И. Сорокин (именно он предлагал «бросить в реку» писаря И. Подорванова), А. Головин, Н. Белозеров и другие крестьяне.

В целом же движение в волости возглавил учитель Г. Новокрещенов, ездивший к возмутившимся крестьянам Челябинского округа, где списал некие «соблазнительные бумаги», а затем прочел их на общем сходе в Чернавском селении. Жители Степной и еще четырех деревень составили совместную жалобу на незаконное использование начальством хлеба из запасных магазинов и поручили грамотному крестьянину В. Широносову подать ее монарху или цесаревичу. Обобщая эти данные, Т.С. Мамсик писала: «...хотя волнение крестьян в Чернавской волости достигло значительного накала, масса не поддержала “зачинщиков”, дело ограничилось подготовкой прошения на имя императора».

Называть вышеописанные события «восстанием», а М. Власова «вожаком повстанцев» - явное преувеличение. Следовательно, не скрыто в событиях 1843 г. и объяснения, почему пять лет спустя «сельские власти» могли бы решиться на столь рискованное дело, как организация убийства «непокорного крестьянина». «Сельские власти» для крестьян олицетворялись, прежде всего, двумя выборными должностными лицами: волостным головой и писарем. При этом, если голова избирался на два года, то писарь «при хорошем поведении» мог занимать свое место долгие годы.

Показательно, что историки даже не пришли к единому мнению, кто был чернавским головой во время «приступа»: по версии Н.А. Лапина - Потаскуев, по версии Т.С. Мамсик - Чернопьянов. Зато Подорванов оставался писарем и в 1843 г., и в 1849 г. Едва ли питая симпатию к кому-либо из участников «приступа», он действительно мог повлиять на показания Ивана Соколова.

Итак, Главное управление Западной Сибири, судным отделением которого управлял родной брат курганского исправника титулярный советник Александр Иванович Папкевич, изъяло дело об убийстве крестьянина М. Власова из ведения Курганского окружного суда. В Омске следствие, проведенное Иосифом Папкевичем, было «признано удовлетворительным», а действия суда охарактеризованы как «беспорядки».

В Курган «для отобрания от членов Окружного суда объяснения» был командирован чиновник Главного управления Александр Никитич Лещев (пасынок писателя П.П. Ершова) «с тем, чтобы он, предоставив членам все способы оправдания, не доверял им подлинного дела (в опасении подлога бумаг, чему здесь бывают нередкие примеры), а предоставил нужные выборки сделать при себе».

Одновременно Чернавское волостное правление сделало попытку «взять под караул» вдову и мать убитого, но последняя, по словам Бригена, «завопила таким голосом, называя поименно убийц, которые тут же были, что общество, находившееся при этом вместе с волостными начальниками, разбежалось, и она свободно из-за 50 верст пришла в Курган, дабы явиться к г[осподину] Лещеву, чего, однако, не исполнила, узнав, что он не следователь».

В сложившейся ситуации А.Ф. Бриген первые надежды возложил на П.Д. Горчакова. В письме на имя генерал-губернатора от 29 апреля 1849 г. он заявил, что «как судья и человек, боящийся Бога, ... не мог молчать, когда увидел, что вместо виноватых предают на пропятие невинного», сообщил о поддержке своей позиции Любченко и Рихтером, а также выразил уверенность, что «и Ваше Сиятельство в таком случае не иначе бы действовали».

Автор письма разъяснил и какого именно действия ожидал от Горчакова: «если Ваше Сиятельство назначит тайно и внезапно благонадежного следователя, который поусомнился бы продать свою совесть за шампанское и за деньги.., то истина, при значительном числе виновников и лиц, более или менее соприкосновенных к этому делу, непременно и без затруднений откроется».

Но прибывший в августе из Омска советник Главного управления Тыжнов был наделен совсем иными полномочиями, а именно: провести ревизию дел Курганского суда за последние 2,5 года. Одновременно Совет Главного управления, рассмотрев собранные Лещевым объяснения членов суда, признал их «не заслуживающими уважения» и постановил: «производство Папкевича оставить без преследования, ... о переводе сего дела из Курганского в Омский Окружной суд просить Правительствующий Сенат.., а противозаконные поступки членов (Курганского. – В.Ш.) Окружного суда передать рассмотрению судебному, но в видах осторожности сей последний пункт оставлен без исполнения до получения разрешения Сената».

Проницательный И.И. Пущин уже 8 июля в письме М.И. Муравьеву-Апостолу предсказал печальный итог этого дела: «Вероятно, кончится тем, что переводчика Кесаря (т. е. Бригена. – В.Ш.) самого прогонят, если он слиш­ком будет надоедать своею перебранкой с уездной аристо­кратией». Бриген же еще в начале ноября утешался надеждой, что его письмо могло не дойти до П.Д. Горчакова: «...я сильно подозреваю или, лучше, достоверно полагаю, что оно скрадено и до него не дошло, ибо невозможно думать, чтобы, получив такого содержания письмо, князь бы ничего не сделал». Однако и он понимал, что далее медлить с ответными действиями опасно.

«Теперь да позволительно будет спросить, где, кроме Западной Сибири, можно видеть, чтобы главное начальство вместо того, чтобы открыть преступление и защитить невинного, всеми силами упорствовало, чтобы преступление не было открыто, - негодовал он в письме М.А. Туманской от 2 ноября. - И мало этого, еще нападает с особенным озлоблением (вероятно, хорошо заплачено) на целое присутственное место за то, что оно донесло об этом и просило по этому предмету разрешения!»

Той же почтой А.Ф. Бриген отправил письмо с изложением дела управляющему III Отделением генерал-лейтенанту Леонтию Васильевичу Дубельту. Опальный заседатель просил «вытребовать дело» у сибирских властей и «прислать следователя, который по указаниям вдовы убитого, матери трех малолетних детей, вероятно, откроет истину». При этом признавался, что осмелился обратиться «по совету Василия Андреевича Жуковского, который в письмах своих, выхваляя доброту вашу, мне неоднократного говорил, чтобы в случае надобности прямо обращался к вам».

В 1830 г., только вступая на жандармскую стезю, Дубельт письменно обещал супруге: «...буду опорою бедных, защитою несчастных; ...действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление...»

С тех пор из подозрительно близкого к декабристским кругам полковника он превратился во второе лицо в жандармском ведомстве, с романтических мотивов переориентировался на ведомственные интересы, а за двойственность ответов, за умение, не отказав, не помочь, заслужил прозвище «генерал Дубль». Получив письмо Бригена, Дебельт сделал соответствующий доклад непосредственному начальнику - главноуправляющему III отделением графу Алексею Федоровичу Орлову. И, очевидно, он же посоветовал известному своей ленью Орлову переправить это дело в Министерство внутренних дел, ничего не сообщая об этом Горчакову.

Отношением за № 2959 от 12 декабря 1849 г. граф А.Ф. Орлов известил министра внутренних дел графа Л.А. Перовского о «власовском деле». Бригену, казалось бы, повезло. Граф Лев Алексеевич Перовский имел репутацию «либералиста», выступал с проектами ослабления крепостного права и, что здесь особенно важно, в юности состоял в тайном обществе декабристов. Оба - и Бриген, и Лев Перовский - были поименованы в записке о Союзе благоденствия, поданной начальником Гвардейского генерального штаба А.Х. Бенкендорфом на высочайшее имя в мае 1821 г. Правда, первый был причислен к категории «примечательнейших по ревности», а второй назван среди тех, которые «мало-помалу... отстали».

Тут необходимо хотя бы широкими мазками обрисовать политический контекст, в который невольно попала весть о споре ссыльного декабриста с региональной администрацией. В 1848 г Европу сотрясли революции, в разжигании которых общее мнение винило тайные общества. По убеждению Николая I, таковые сохранились и в России. «Либералисты» попали под сильное подозрение, и для Льва Перовского, учитывая его биографию и репутацию, настало время побеспокоиться о прочности своих позиций. Укрепить их он решил с помощью масштабной политической провокации: если император считает, что в России существует тайное общество, значит, таковое должно изобличить. Так, из обычных журфиксов с чтением запрещенной литературы силами МВД было раздуто «дело петрашевцев».

Жандармы оставались в неведении до тех пор, пока рассерженный Николай I не высказал графу Орлову, что «у его ищеек нет нюха, что это - сопливые собаки». Стремясь оправдаться в монарших глазах, III Отделение подобным же образом разоблачило оппозиционный кружок в столичном училище правоведения. Мальчишек-правоведов отдали в солдаты, над «петрашевцами» 22 декабря 1849 г. совершили «обряд казни».

Император был удовлетворен, но Орлов и Перовский сильно потеряли в глазах общества и не желали более рисковать репутациям. Показательно, что на рубеже 1849-1850 г. оба сановника и стоявшие за ними полицейские структуры старательно перебрасывали друг другу так называемое дело о «секте коммунистов», раздуваемое пензенским губернатором А.А. Панчулидзевым из неудачного брака своей воспитанницы с молодым Н.П. Огарёвым.

Получив отношение шефа жандармов, Л.А. Перовский незамедлительно послал соответствующий запрос в Омск, полученный генерал-губернаторской канцелярией 18 января уже нового 1850 г. Спустя четыре дня, 22 января, князь П.Д. Горчаков отправил в столицу сразу два письма - одно Перовскому, другое Орлову. Первое из них посвящено доказательству формальной правомерности действий западносибирских чиновников - от исправника Папкевича до сотрудников Главного управления. При этом ни в самом письме, ни в приложенной к нему «Записке по делу об убийстве крестьянина Курганской округи Михайла Власова» имя Бригена не упомянуто ни разу.

Иначе построено послание П.Д. Горчакова А.Ф. Орлову. Во-первых, оно появилось не в ответ (поскольку III Отделение запроса не посылало), а по инициативе генерал-губернатора. Во-вторых, Горчаков и не подозревал, что глава МВД информирован его адресатом: «...по частным сведениям, графом Перовским полученным, якобы допущены Главным управлением с моего утверждения неправильности, клонящиеся к затемнению истины и покрытию подлинного убийцы...»

В-третьих, здесь князь даже не пытался обосновать справедливость решений своих подчиненных: «Защищать пред Вашим Сиятельством правильность заключения Главного управления и беспристрастность первенствующих здесь административных лиц признаю излишним, потому что состоявшийся по сему делу журнал своевременно представлен в Правительствующий Сенат...»

Единственной темой этого документа был Бриген: «...осчастливленный Всемилостивейшим облегчением своей участи по ходатайству родственников, он до того возмечтал о своих связях, что усиливается первенствовать там, куда сослан за преступление и над лицами, обязанными за ним наблюдать; что он мешается в дела ему чуждые, чтобы доказать свою силу; что он вступил в козни против местных властей, наипаче исправника...»

С кем именно, по мнению Горчакова, у Бригена имелись связи раскрывается далее: «...поступки Бригена мне известны уже с самого возвращения из С. Петербурга и по истине требовали бы укрощения, если бы по его угрозам не ожидал я себе вопросов из С. Петербурга (как то случилось)». Зная о натянутых отношениях МВД и III Отделения, Горчаков затевал интригу против Перовского. Здесь же князь подсказывал и желаемое решение по Бригену; «...дальнейшее нахождение г. Бригена в Кургане и при настоящей должности кажется мне вредным...»

Получив отношение П.Д. Горчакова 10 февраля, А.Ф. Орлов в силу описанных причин не спешил реагировать. Спустя три дня шеф жандармов отписал генерал-губернатору: «...по моему мнению, противозаконные и неуместные действия Бригена ни в коем случае не должны быть терпимы, и потому, находя справедливым и необходимым, чтобы Ваше Сиятельство постановили об нем решение по Высочайше предоставленной Вам власти, а меня только удостоили бы уведомлением о Вашем насчет Бригена решении...»

Однако и Лев Перовский не горел желанием принимать на себя роль судьи в этом споре. Вынести решение в пользу Бригена означало для него открыто вступиться за былого сочлена по тайному обществу, решить дело в пользу Горчакова - еще раз уронить себя в общественном мнении. Получив отзыв из Омска, он уже 20 февраля переправил «на усмотрение» шефа жандармов не только сам отзыв, но даже «записку по означенному предмету», ранее полученную им от Орлова же.

Кажется, единственными помощниками А.Ф. Бригена в сложившейся ситуации - верными, но не влиятельными - остались ссыльные декабристы. Михаил Александрович Фонвизин, письмом из Тобольска от 28 марта благодарил его «за сообщение записки об известном деле» и сообщал, что читали ее вместе с С.М. Семеновым, который «пришел в восторг от вашего юридического таланта». Затем записка была передана тобольскому жандармскому полковнику Карлу Яковлевичу фон Колену, который, в свою очередь, обещал сообщить ее жандармскому генерал-майору Андрею Александровичу Куцинскому, ведавшему всей политической ссылкой.

Последний, по словам Фонвизина, «теперь правая рука графа Орлова и готовится на место Дубельта». Стоит ли говорить, что относительно Дубельта декабристы выдавали желаемое за действительное, да и Орлову эта информация от сибирских жандармов была малоинтересна. Тогда же Фонвизин передал слух о возможном переводе Горчакова в Петербург: «Князя, говорят, сажают в Государ[ственный] совет. Он, вероятно, уедет из Сибири по просухе и чтобы не возвращаться».

Между тем 30 апреля П.Д. Горчаков посетовал А.Ф. Орлову, что не смеет выселить А.Ф. Бригена из Кургана, поскольку ссыльный определен туда высочайшим повелением. Смирившись с необходимостью завершить это дело, Орлов письменно обратился к Николаю Павловичу, и император, будучи 1 июня в Петергофе, собственноручно начертал карандашом на рапорте «Да».

На исходе того же месяца, 30 июня, гражданский губернатор К.Ф. Энгельке писал туринскому городничему Александру Даниловичу Водяникову, что «Его Сиятельство назначил г. Бригена заседателем в Туринский Окружной суд на место заседателя Петухова, который переведен к такой же должности в Курган», и приказывал немедленно по прибытии декабриста «учредить над ним полицейский надзор».

После этого Бриген прожил в Кургане еще около полумесяца. «Наставление командированному для препровождения до города Туринска из государственных преступников коллежского регистратора Александра фон дер Бригена казаку татарского Конного казачьего полка Рабину Алинбаеву» было датировано только 14 июля. В Туринск Бриген прибыл 20 июля.

Минуло еще полгода и 2 декабря 1850 г. М.А. Фонвизин делился с А.Ф. Бригеном новостями: «Из Петербурга пишут, что в Западной Сибири предназначено сделать ревизию по всем частям управления. Сперва для этого назначался, по слухам, сенатор Жемчужников, теперь же уведомляют, что ревизором будет сенатор Корниолин-Пинский. Верного об этом, однако, ничего нет. Но нет сомнения, что Горчаков здесь не останется. Он, как слышно, в необыкновенном раздражении и пишет самые желчные бумаги». В итоге 25 января 1851 г. к ревизии Западной Сибири приступил генерал-адъютант Николай Николаевич Анненков (кузен декабриста И.А. Анненкова).

Но любопытно, что первым вероятным кандидатом здесь назван Михаил Николаевич Жемчужников, женатый на родной сестре министра внутренних дел Ольге Алексеевне Перовской. В 1842 г. он же должен был ревизовать генерал-губернаторство Восточной Сибири, но заболел, почему ревизию возглавил граф Иван Николаевич Толстой (близкий друг С.П. Трубецкого).

Ревизия Восточной Сибири завершилась заменой на генерал-губернаторском посту бывшего жандармского генерал-лейтенанта В.Я. Руперта ставленником Л.А. Перовского генерал-майором Н.Н. Муравьевым (будущим графом Амурским). С князем Петром Горчаковым обошлись мягче: буквально накануне ревизии, 29 декабря 1850 г., появился императорский указ об увольнении его от службы «по расстроенному здоровью». Зато по предложению Н.Н. Анненкова в марте 1852 г. был отстранен от должности губернатор К.Ф. Энгельке. Во второй половине того же года граф Л.А. Перовский оставил пост министра внутренних дел ради более спокойной должности министра уделов.

А еще 19 октября 1851 г. А.Ф. Бриген писал М.А. Туманской из Туринска: «Милая моя Машенька. Известное тебе власовское дело кончено в Сенате. Указа об этом я до сих пор не читал..., а знаю только, что Сенат согласился со мною, его (Павла Власова - В.Ш.) оправдал и велел выпустить из острога, в который кн[язь] Г[орчаков] его противозаконно посадил. Следовательно, сделалось по-моему, да иначе и быть не могло». И следом выражал надежду на перевод на службу в Оренбургскую губернию, где в том же году генерал-губернатором стал его прежний «товарищ по службе и большой приятель» Василий Алексеевич Перовский, брат министра и еще один бывший член Союза благоденствия. Надежде этой не суждено было оправдаться, но это уже иной сюжет.

Оправданный Александр Бриген в 1855 г. был возвращен в Курган - и не коллежским регистратором, а на два чина выше - коллежским секретарем. На рапорт нового генерал-губернатора Западной Сибири генерала от инфантерии Г.Х. Гасфорда о переводе Бригена обратно в Курган граф А.Ф. Орлов наложил вынужденную резолюцию: «Можно, но если опять будет дерзок, то, не спрашивая, снова перевести из Кургана».

До амнистии декабристов оставалось около полутора лет.

Подведем итоги. Требование А.Ф. Бригеном справедливого разбирательства дела об убийстве крестьянина, конечно, не было «продолжением революционной борьбы». Зато в нем легко угадываются параллели со стратегическими установками Союза благоденствия, призывавшего «споспешествовать правительству» в благих начинаниях. В частности, членам своей отрасли «правосудия» Союз предписывал искоренять «злоупотребления, в гражданскую службу вкравшиеся» и обращать «общее мнение против чиновников, кои, нарушив священные обязанности, ... теснят и разоряют тех, которых долг повелевает им хранить и покоить».

Установки эти продолжали действовать в декабристской среде и после роспуска Союза благоденствия, о чем можно судить по переходу на судейские должности членов Северного общества И.И. Пущина и С.Н. Кашкина. Поступок Ивана Пущина был рассчитан на большой общественный резонанс: барон М.А. Корф писал, что его лицейский товарищ пошел служить «в губернские места... с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя почти никто из порядочных людей». Ссыльному Бригену служба в суде была необходима, чтобы «хоть как-то улучшить свое материальное положение», однако, и в стесненных обстоятельствах он не был готов изменить чувствам справедливости и чести.

Модель поведения декабриста на судейской должности была подтверждена и «Воспоминанием о Рылееве», написанном Н.А. Бестужевым не позднее 1832 г., а потому, вероятно, известном Бригену. В сочинении, которое справедливее было бы назвать не «воспоминанием», а «житием», ориентирами для заседателя Петербургской палаты уголовного суда К.Ф. Рылеева служат «сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины».

«Вечным памятником истины» назвал Бестужев защиту интересов крестьян графа А.К. Разумовского, когда «император, вельможи, власти, судьи, угождающие силе, - все было против, один Рылеев взял сторону угнетенных». В 1822 г. еще не состоявший в тайном обществе Рылеев по недостатку доказательств отказался «приступить к обвинению кого либо из подсудимых» крестьян, так же поступил и Бриген в 1849 г. в отношении крестьянина П. Власова.

Важно отметить, что в противостоянии Бриген - Горчаков у последнего не было монолитной поддержки со стороны лиц, облеченных государственной властью. Иначе было бы сложно объяснить, как вообще ссыльный декабрист дождался сенатского решения в свою пользу. Никогда более в российской истории репрессированные оппозиционеры и представители политической элиты не были столь тесно связаны сословными, родственными и приятельскими отношениями, воспоминаниями о совместной учебе и службе, участием в боевых походах, а нередко и былым членством в тайных обществах.

К этому нужно добавить межведомственные конкуренции и иные факторы, влиявшие на отношения между сановниками. Таким образом, помощь государственному преступнику со стороны высокопоставленного лица не обязательно имела политический подтекст, а если имела, то выявить его непросто. Понятно, что князь П.Д. Горчаков в гонениях на А.Ф. Бригена опирался на III отделение, на жандармское ведомство. «Либералист» Лев Перовский в этих гонениях участия не принял, но остается под вопросом, оказал ли он действенную помощь былому товарищу по Союзу благоденствия.

Автор: Шкерин Владимир Анатольевич

Декабрист Александр Бриген

Идейные искания

Предки декабриста носили фамилию von Brüggen, первые упоминания которой на территории герцогства Вестфалия и на севере Рейнланда (Рейнской области) датируются 17 в., т. е. временем появления германских фамилий как таковых. Предлог-частица «von» (в русском написании «фон») указывает на происхождение фамилии от некого географического пункта. Вероятнее всего, таковым был городок Брюгген (Brüggen), ныне входящий в состав района Фирзен (Kreis Viersen) земли Северный Рейн-Вестфалия. До настоящего времени сохранилась и фамилия Brüggen.

В начале 16 в. фон Брюггены упоминались как вассалы Ливонского ордена. Их связи с Вестфалией еще сохранялись: Брюггены возвращались с берегов Балтики для личного попечения об имениях, для получения образования, для вступления в брак и пр. В 1561 г. орден, не выдержав натиска войск Ивана  IV Грозного, распался. Балтийские владения Брюггенов оказались в границах нового государства, Курляндского герцогства. В 1631 г. род был внесен в матрикул курляндского рыцарства.

Еще через столетие хозяином курляндских имений Швар рен и Ноймоден стал дед декабриста, Эрнст Филипп фон-дер Брюгген. В 1749 г. он женился на Хелене Шарлоте фон Битингоф из Илена, родившей ему сына Фридриха Эрнста в 1752 г. Воспитывать отпрыска, вероятно, довелось уже новой жене, Агнессе Юлиане фон Кристоф из Ротенберга, с которой Эрнст Филипп связал себя брачными узами в 1753 г.

В этом втором браке Эрнст Филипп прожил четверть века, вплоть до своей кончины в 1778 г. Соответственно он еще мог порадоваться женитьбе сына Фридриха Эрнста на Агнессе Александрине фон Мантойфель, урожденной фон Кляйст в 1774 г. Однако семейная жизнь Фридриха Эрнста не заладилась. Агнессе Александрине предстояло пережить супруга на полтора десятилетия (ум. в 1813 г.), однако удержать его подле себя она не сумела. Из Ноймо дена Фридрих Эрнст уехал до 1781 г.

Курляндия той поры служила разменной фигурой на шахматной доске российско-польского соперничества. Митавский трон большую часть времени пустовал: то поставленный Россией или Польшей герцог, не пользуясь авторитетом у подданных, скрывался за границей, то герцога не было вовсе. Вначале Фридрих Эрнст стал камер-юнкером при дворе короля польского и великого князя литовского. Однако разобравшись в политической конъюнктуре, к 1784 г. предпочел польским придворным паркетам мундир русского ротмистра.

По мнению потомка декабриста, А.А. Понамаренко, именно в этот момент фамилия его далеких предков претерпела некоторые изменения: вероятно, из-за недостаточно грамотного русского писаря Brüggen стал Бригеном. Однако если латинская «ü» превратилась в русскую «и», то вопрос о количестве букв «г» так и остался до конца не решенным. Декабрист писал свою фамилию как «Бриген», в современных ему официальных документах он, как правило, именовался так же. Зато на могильном камне выбито «Александр Федорович фон дер Бригген».

Современники употребляли оба варианта: «Бриген» и «Бригген». Позднее разночтение перешло в исследовательскую литературу. Не считая этот вопрос принципиальным для первой половины 19 в. (когда написание многих фамилий еще допускало варианты), мы, вслед за декабристом, будем употреблять написание «Бриген». В тех же случаях, когда источник использует вариант «Бригген», при цитировании его сдвоенная «г», разумеется, будет сохранена.

Вариант «фон дер Брюггены» также утвердился в русском написании, но для иных ветвей разросшегося балтийского рода. Так, с середины 19 столетия потомство Дитриха Иоанна Эрнста фон-дер Брюггена официально пользовалось в России баронским титулом5. Впрочем, и в этом случае «Брюггены» легко менялись на «Бригены». Однако вернемся к Фридриху Эрнсту - теперь уже Бригену.

В 1786 г. он стал секунд-майором и в этом чине прослужил до русско-шведской войны 1788-1790 гг. Уже не в кавалерии, а в составе галерного флота участвовал во многих сражениях, в том числе в Выборгском морском бою 1790 г., когда был сорван план захвата Петербурга шведским десантом. В том же году заслуги курляндца были отмечены чином премьер-майора. Война не помешала Фридриху Эрнсту обустроить личную жизнь: 29 апреля 1789 г. он вторично женился на генеральской дочери Марии Алексеевне Микешиной из Петербурга. 9 апреля 1790 г. у супругов родился сын Александр, проживший всего год и умерший 13 апреля 1791 г.

Когда 16 августа 1792 г. Мария Алексеевна вновь разрешилась от бремени мальчиком, его вновь нарекли Александром. Это и был герой настоящего повествования.

Крестным отцом новорожденного стал Гавриил Романович Державин - к тому времени кабинет-секретарь императрицы Екатерины II и известный поэт, автор неофициального российского гимна «Гром победы раздавайся». Спустя пару лет Фридрих Эрнст смог порадоваться правильности сделанного в жизни выбора: в 1795-1796 гг., после очередного раздела Польши, Курляндия стала одной из российских губерний. 15 февраля 1796 г. у Бригенов родился сын Платон. А менее чем через год, 3 января 1797 г., Фридрих Эрнст умер и был похоронен на Волковском лютеранском кладбище Петербурга. Александру на тот момент не исполнилось еще и пяти лет. Не достигнув семи лет, ему довелось пережить еще одну смерть: 9 февраля 1799 г. умер младший брат Платон.

После кончины мужа Мария Алексеевна осталась без денег. Спасителем молодой вдовы выступил император Павел I, в память о заслугах покойного передавший ей в аренду имение Петерталь под Митавой. Через некоторое время М.А. Бриген вышла замуж за цалмейстера (казначея) премьер-майора Ивана Родионовича Вальмана. Этим чином Вальман упомянут в Месяцесловах с росписью чиновных особ на лета от Рождества Христова 1795-е и 1796-е.

Однако уже в 1797 г. деление на премьер- и секунд-майоров было упразднено. Едва ли Мария Алексеевна вновь пошла под венец в год смерти прежнего супруга. Логично предположить, что свадьба состоялась позже, и новобрачный был уже не действующим, а отставным премьер-майором. Во втором браке Мария Алексеевна родила еще четырех детей. Но история повторилась, и новое вдовство застало ее с малышами на руках. Собственная жизнь выдалась долгой: она скончалась в 1852 г., на столетие рождения первого мужа.

В учение Александр Бриген был отдан в школу при лютеранском приходе святых апостолов Петра и Павла в Санкт-Петербурге. Едва ли в этом факте следует искать конфессиональный подтекст, разве только волю и былые связи отца или отчима. Плод подобного же этнически и конфессионально смешанного союза, декабрист В.И. Штейнгейль писал о своем крещении: «По матери, согласно с законом империи, я должен был принятым быть в лоно греко-российской церкви, несмотря на то, что отец мой был лютеранского закона».

Также и А.Ф. Бриген утверждал на следствии, что он «веры греко-российской, ежегодно бывал у исповеди и св[ятого] причастия…». Скорее всего, выбор учебного заведения определялся тем, что это была старейшая школа российской столицы, знаменитая Петришуле. Соучеником Бригена оказался известный в будущем военный историк Александр Иванович Михайловский-Данилевский. Здесь же получали образование будущие декабристы Александр Александрович Крюков, Иван Александрович и Михаил Александрович Фонвизины.

Продолжилось обучение Бригена в пансионе Мейера (Майера) на Васильевском острове, где в это время учился Федор Петрович Литке, будущий кругосветный моряк, президент Академии наук и (если верить хорошо осведомленному С.П. Трубецкому) неразоблаченный член декабристского общества. Там же ранее Бригена учились декабристы Андрей Васильевич Ентальцев (Янтальцев; в 1798-1800 гг.) и А.А. Крюков (1804 г.), а после Бригена - «полупринятый» в тайное общество Николай Николаевич Оржицкий (до 1813 г.).

Отвечая на вопросы следователей, Бриген выделил из числа своих учителей одного: «был в особенности моим наставником г[осподи]н профессор Раупах». Эрнст Вениамин Соломон Раупах (Ernst Benjamin Salomo Raupach; 1784-1852) преподавал в пансионе Мейера всеобщую историю. В Россию сын пастора из Силезии и выпускник Галльского университета прибыл в 1804 г.

В 1816 г., когда Бриген уже был офицером, Раупах стал ординарным профессором немецкой литературы в Главном педагогическом институте, а в 1819 г. - профессором всеобщей истории во вновь созданном Петербургском университете. Более того, Раупах едва не оказался первым ректором столичного университета, но его кандидатуру не утвердил Кабинет министров. А уже в 1821 г. профессора Э.В. Раупах, К.Ф. Герман, К.И. Арсеньев были удалены из университета как якобы проповедовавшие студентам «явную систему неверия» и даже «маратизм и робеспьеризм».

Распространенные в литературе указания на то, что после этой истории Раупах был выслан за границу, не вполне точны. Профессора добились рассмотрения этого дела особой комиссией Комитета министров, а после - и высочайшего подтверждения своей невиновности. В 1822 г. Раупах выехал в Германию по собственной воле и уже там принял решение не возвращаться в Россию. На родине он обрел славу плодовитого драматического писателя, бравшего сюжеты из всемирной - в том числе и российской истории.

Очевидно, именно высочайшее оправдание петербургских профессоров объясняет беспечность, с которой А.Ф. Бриген называл имя учителя. На вопрос о любимых предметах он также ответил: «Я наиболее старался усовершенствоваться в изучении истории и в языках, новейших и в латинском» (Раупах читал лекции на немецком, французском и латыни).

Между тем если не сам Раупах, то одно его имя оказалось в 1826 г. в центре особого расследования. Поступил донос о связях тайного общества декабристов с Орденом баварских иллюминаторов, при этом посредником между ними был назван профессор Раупах. Уже осужденному по I разряду Никите Муравьёву даже предлагали прощение, если он признает связь с Раупахом и иллюминаторами. Связей открыто не было, да и сам баварский Орден, очевидно, распался после своего запрета еще в 1787 г. Что, конечно, не мешает антимасонской литературе выдавать содержание давнего доноса за истину.

14 декабря 1808 г., ровно за 17 лет до выступления на Сенатской площади, 16-летний Александр фон-дер Бриген вступил в службу подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк. С этим полком оказалась связана вся воинская служба декабриста. Командирами полка в этот период были: генерал-майор Павел Яковлевич Башуцкий - с 1808 по 1811 гг., полковник, а после генерал-лейтенант Матвей Евграфович Храповицкий - с 1811 по 1818 гг. и генерал-майор Степан Степанович Стрекалов - с 1818 по 1821 гг. Шефом полка был великий князь Николай Павлович - будущий император Николай I. Впрочем, в настоящем контексте более важны не генералы, а поручик: к моменту прихода Бригена в полк в нем уже пять лет служил Михаил Александрович Фонвизин, ставший ему добрым товарищем на всю жизнь.

Продвижение А.Ф. Бригена по службе проходило вполне благополучно: через год - портупей-прапорщик, в октябре 1811 г. - прапорщик, в апреле 1812 г. (уже во время похода на Вильно) - подпоручик. На Бородинском поле, где измайловцы находились под непрерывным шестичасовым огнем неприятельской артиллерии, Бриген «получил контузию в грудь и за отличную храбрость был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость», что приравнивалось к награждению орденом.

Такой же награды за Бородино удостоился и полковой товарищ Бригена - А.А. Кавелин (о котором речь пойдет ниже), раненный в ногу и руку. В другой знаменитой битве - при Кульме 17 августа 1813 г. Бриген получил пулевое ранение в голову и после был отмечен сразу двумя орденами: русским - Владимира 4-й степени с бантом и прусским Железным (Кульмским) крестом.

Во Франкфурте-на-Майне А.Ф. Бриген провел три месяца. Здесь А.И. Михайловский-Данилевский, состоявший при начальнике Главного штаба князе П.М. Волконском, познакомил  Бригена со своим однокашником по Гёттингенскому университету, а в то время русским комиссаром Центрального административного департамента союзных правительств Николаем Ивановичем Тургеневым. Во Франкфурте в конце ноября Бригену, наряду со многими другими русскими офицерами, была вручена медаль в память о войне 1812 г. Наконец, здесь же Бриген присоединился к прусской масонской ложе «Согласие» («Eintracht»).

Увлечение А.Ф. Бригена масонством - особая и не вполне ясная тема. Все три товарища - Бриген, Михайловский-Данилевский и Тургенев во время похода по германским землям вступили во влиятельную прусскую ложу «К Железному кресту» («Zum Eisernen Kreuz»). Она была основана в 1813 г. старейшей и находившейся под покровительством королевского дома Гогенцоллернов ложей «К трем глобусам» («Zu den drei Weltkugeln») специально для единения прусского и русского офицерства.

Ложа «К Железному кресту» также была связана с тайным патриотическим обществом Тугендбунд («Tugendbund» - «Союз добродетели»). В ее работах принимали участие многие представители прусской военной и политической элиты: фельдмаршал Герхард фон Блюхер, канцлер Карл Август Гарденберг, генералы Герхард фон Шарнгорст и Август Нейдгард Гнейзенау и др.

Но едва ли германский опыт был первым в масонской биографии Бригена. Обращение «Любезный друг мой и Оратор» в письме Н.И. Тургенева к А.Ф. Бригену из Вены от 17 (29) сентября 1814 г. позволяет предположить, что адресат к тому времени уже занимал важную должность оратора (ритора) в одной из масонских мастерских. Этой мастерской была петербургская ложа «Петра к Истине» («Peter zur Wahrheit»). Маловероятно, чтобы вступление в нее Бригена состоялось во время войны, поэтому указанное событие следует датировать до июня 1812 г. Биограф Бригена историк О.С. Тальская считала, что ее герой мог присоединиться к ложе еще при ее основании в 1810 г.

В начале декабря 1813 г. русские войска возобновили неспешное движение к границам Франции. Во время этого перехода «чрез Саксонию, Королевство Вестфальское к нижнему Рейну» Бригену довелось побывать на родине предков. Тогда же его нагнала весть о производстве в поручики. В марте 1814 г. войска антинаполеоновской коалиции победно вступили в Париж. По собственному, правда, весьма позднему признанию, поручик Бриген «жил в Париже отшельником на Отенской дороге» и «с чердака своего сквозь занавеску смотрел на Париж, не будучи никем виден».

Хрестоматийный образ молодого романтика, взиравшего на Париж с высоты мансарды, вероятно, был следствием нехватки денег: вдовая Мария Алексеевна не имела возможности довольно посылать их старшему сыну. Те же деньги, которые у Александра Федоровича имелись, он тратил на книги, заложив основу богатой библиотеки. В Париже продолжилось общение Бригена  с Михайловским-Данилевским и Николаем Тургеневым, отношения с последним из них переросли в тесную дружбу.

Проведя во французской столице более двух месяцев, в июне Измайловский полк двинулся на север - в Нормандию. 13 числа в Шербуре измайловцы погрузились на суда и отбыли на родину. 30 июля Измайловский и иные полки 1-й Гвардейской Пехотной дивизии во главе с Александром I вступили в российскую столицу через специально возведенные триумфальные  ворота.

Война миновала. Чины пошли медленнее, но Бригену грех было обижаться: в октябре 1816 г. он получил штабс-капитана и командование ротой, в феврале 1819 г. стал капитаном. Однако мирное время лишало воинскую службу патриотического подъема и героико-романтического содержания. Интересы лучших представителей военной молодежи стали смещаться в интеллектуальную сферу.

«Полки… по возвращении из Парижа увидели в рядах своих новое поколение офицеров, которое начинало уже углубляться в свое назначение, стало понимать, что не для того только носят они мундир, чтоб обучать солдат маршировке да выправке, - вспоминал декабрист Н.И. Лорер. - Все стали стремиться к чему-то высшему, достойному, благородному. Молодежь много читала, стали в полках заводить библиотеки… Я тогда знал многих образованных людей между офицерами гвардейских полков, в особенности же много их было в Семеновском, Измайловском и нашем  Московском».

Бриген был в числе таких «образованных людей». «Никогда я не был столь праздным, столь ничтожным…, - наговаривал он на себя в письме Михайловскому-Данилевскому от 26 сентября 1816 г. - Вместо того, чтобы прочитать еще 50 томов, я с трудом смог просмотреть едва дюжину, от которых у меня остается весьма смутное представление. Смит лежит на столе неоткрытым, и всякий раз, как я смотрю на него, моя совесть горько меня упрекает за бездействие. <…>

Наша служба изо дня в день все тяжелее, и я думаю, что она достигнет своей цели, став невыносимой. Каждый день какое-нибудь новое учение, которое забивает мои бедные мозги». «Смит лежит на столе неоткрытым…». Скорее всего, речь идет о четырехтомном собрании сочинений знаменитого шотландского экономиста, изданном в Петербурге в 1802-1806 гг.

Продолжавшееся с рубежа столетий обесценивание бумажных ассигнаций и, соответственно, рост цен на потребительские товары побуждали русское общество если не вовсе разувериться, то, по меньшей мере, усомниться в способности правительства побороть инфляцию. На этом фоне стремительно рос интерес к трудам либеральных европейских экономистов И. Бентама,  А. Фергюсона, Ж.-Б. Сэя, Ж.-С. Сисмонди, Ф. Кенэ, Г. Сарториуса и, конечно, Адама Смита. Смита издавали, его учение обсуждали на страницах журналов и книг, на смитовскую «невидимую руку рынка» уповали, как на спасительницу экономики.

Пушкинский «ученый малый» Евгений Онегин «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Новейший же исследователь отмечает, что в ту эпоху «практически ни одна публикация, посвященная проблемам интенсификации российской экономики, не обходилась без прямого цитирования или подробного изложения идей А. Смита и его  последователей».

В продолжение 1815-1816 гг. Бриген неоднократно напоминал Михайловскому-Данилевскому о планах совместной поездки в Гёттинген. У русской дворянской молодежи той поры Гёттингенский университет ассоциировался с высококачественным образованием и свободомыслием. Гёттинген - немецкий город, однако, политическое положение его в раздробленной Германии особое: город этот принадлежал английской короне, и на территории его действовала английская конституция - Habeas Corpus Act, - отмечал Ю.М. Лотман. - В Гёттингене собираются свободолюбивые профессора всей Германии. Не случайно Пушкин, перечисляя, что за «учености плоды» привез из этого университета его Владимир Ленский, на первое место поставил «вольнолюбивые мечты». Однако для Бригена Гёттинген так и остался мечтой.

Михайловский, лично занявшийся образованием друга, был удивлен, сколь быстро тот осваивал историю и политическую науку, как глубоко понимал учения Монтескьё и Адама Смита. В цитированном выше письме от 26 сентября 1816 г. Бриген признавался Михайловскому-Данилевскому, что остается «верным масонству» только ради их дружбы. Активность Бригена в ложе «Петра к Истине» стремительно сходила на нет. В 1817 г. он перестал посещать заседания ложи, а в июле следующего года был исключен из ее состава за неуплату взноса.

В том же 1818 году Бриген вступил в Союз благоденствия. Сопоставляя эти события, О.С. Тальская пришла к выводу, что «масонская ложа для Бригена выполняла роль клуба, где собирались интересные люди» и потребность в ней отпала после вступления в тайную декабристскую организацию. Так же, по ее мнению, поступил в 1818 г. и Н.И. Тургенев. Однако Бриген в тот момент порвал не с масонством как таковым, а всего лишь с конкретной ложей. С июля по декабрь 1818 г. он четырежды посещал заседания иной столичной ложи - «Елизаветы к Добродетели» и в конце марта 1819 г. официально вошел в ее состав.

Кстати, и Николай Тургенев, хоть и высказывался в том духе, что «масонство у нас процветать теперь не может», тоже с «вольными каменщиками» не расстался. Известно, что в феврале 1821 г. он стал почетным членом ложи «Ключа к Добродетели» у себя на родине - в Симбирске. Современники спорили о том, какая из лож - «Елизаветы» или «Петра» - более соответствовала масонскому предназначению. Основатель ранних декабристских обществ А.Н. Муравьёв, приобщившийся к масонству через ложу «Елизаветы», трепетно вспоминал об этом факте своей биографии:

«Вечно благословляю господа бога за открытие мне масонства, сего предохранительного средства к удалению от зла, сего переходного способа к улучшению себя и приближению к Истине, сего учения, возжегшего в душе моей стремление к нравственно высокому».

Зато давнишний приятель Бригена, его собрат по ложе «Петра» и сочлен по Союзу благоденствия, граф Ф.П. Толстой считал, что ложа «Елизаветы» не имела «никакой суриозной цели для общего блага» и служила «для забавы и развлечения пустому,  не приготовленному ни к какому полезному занятию и труду эгоистическому чванливому люду знатных и богатых кругов».

«Елизавете» он противопоставлял ложу «Петра», как изобиловавшую «более всех других сурьезными, образованными и дельными людьми» и даже утверждал, что «в наших ложах так решительно можно поручиться, что, окроме ложи «Peterre zur Warheite», ни в одной другой ложе ни один из братии совсем не знает настоящие работы масонов и думают, что все таинство масонов состоит в аллегорических действиях». И все же в условиях второй половины 1810-х гг. переход из ложи «Петра» в ложу «Елизаветы» не мог быть ничем иным, как демонстративным протестом против «клубности» нового масонства.

Старое масонство отличалось причудливою обрядностью со своеобразной терминологией, преисполненной таинственной символики и аллегории, - писал историк С.П. Мельгунов. - Заимствованные из Швеции, Англии, Германии и Франции системы представляли собой сложную иерархическую организацию (низшие степени, шотландские братья, теоретические братья), которая обязывала младших братьев строгому послушанию просвещенным братьям высших степеней. Иногда масонский орден имел 32 степени. Посвященный обязывался строгим обетом молчания. Истинные масонские цели знали лишь члены высших степеней - свободные каменщики. Такое положение вызвало протест масонов низших («иоанновских») степеней посвящения.

Движение против высших («андреевских») степеней проникло в Россию из Германии. В июле 1814 г. мастер стула «Петра к Истине» Е.Е. Эллизен известил гроссмейстера «Великой Директоральной ложи Владимира к Порядку» И.В. Бёбера о том, что возглавляемая им ложа упраздняет все степени выше третьей и отказывается от «изыскания сверхъестественных таинств». В результате Бёбер сложил с себя полномочия, а ложа «Петра», выйдя в 1815 г. из подчинения «Великой Директоральной», приступила к организации независимой «Великой ложи Астреи». Новый великий мастер «Директоральной» А.А. Жеребцов высказался за установление дружеских отношений с «Астреей».

Ему от имени ложи «Елизаветы к Добродетели» возразил С.С. Ланской, заявивший, что «сближение с братьями, которые раз нас уже покинули…, требует самых глубоких размышлений». Так по определению А.Ф. Бригена началась «гражданско-масонская война», в которой он недвусмысленно выбрал одну из враждовавших сторон. Следует также прислушаться к авторитетному мнению знатока масонства Т.О. Соколовской, называвшей ложу «Елизаветы» аристократической и военно-придворной. Выбирая средь масонских мастерских, Бриген мог руководствоваться, в том числе, и суетным мотивом обретения связей средь «знатных  и богатых».

Примерно в это же время Бриген вместе с однополчанами - подпоручиком Александром Михайловичем Миклашевским и полковником Федором Николаевичем Глинкой вступил в «духовный союз» Татариновой. Придворная дама Екатерина Филипповна Татаринова вошла в близкие сношения с хлыстами и скопцами, посещала их радения и, наконец, «обрела дар пророчества». Основанный ею в 1817 г. «союз духовных христиан», первоначально состоявший из близких родственников, быстро обрел популярность в аристократических кругах столицы.

В числе  его адептов оказались: генерал от инфантерии Е.А. Головин (по наущению Татариновой отказавшийся сначала от полка, а после от поста оренбургского военного губернатора), князь П.Н. Енгалычев, художник В.Л. Боровиковский. Собрания, проходившие в Михайловском замке, посещал министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н. Голицын, оказывавший Татариновой покровительство. С интересом относился к ее деятельности и император Александр I.

Об этой секте писал Ф.Ф. Вигель, оказавшийся случайным свидетелем ее собрания в Михайловском замке: «Эти люди были род квакеров, называемых в Англии шекерами.<…> Верховная жрица, некая г-жа Татаринова, урожденная Буксгевден, посреди залы садилась в кресла; мужчины садились вдоль по стене, женщины становились перед нею, ожидая от нее знака.

Когда она подавала его, женщины начинали вертеться, а мужчины петь, под такт ударяя себя в колена, сперва тихо и плавно, а потом громче и быстрее; по мере того и вращающиеся превращались в юлы. В изнеможении, в исступлении тем и другим начинало что-то чудиться. Тогда из среды их выступали вдохновенные, иногда мужик, иногда простая девка, и начинали импровизировать нечто ни на что не похожее. Наконец, едва передвигая ноги, все спешили к трапезе, от которой нередко вкушал сам министр духовных дел, умевший подчинить себе Святейший Синод».

Таким образом, вступление в Союз благоденствия в 1818 г. было не итогом, а одним из направлений духовных исканий Бригена. Декабристские «заговоры между Лафитом и Клико» совмещались в его послевоенной жизни с мистическими ритуалами «вольных каменщиков» и иступленными молениями «русских квакеров». 28 января 1826 г., впервые отвечая на вопросы следователей об участии в декабристском обществе, А.Ф. Бриген рисовал поистине благостную картину:

«Причины, побудившие меня вступить в общество Союза благоденствия, были: чистосердечное желание добра моему отечеству, коем у я с честью 14 лет и на поле брани служил; Союз не имел ничего противузаконного в виду, и я, записавшись в отрасль человеколюбия, имел обязанностью по возможности помогать страждущему и нищенствующему человечеству. Цель общества состояла в том, чтобы каждому члену… по возможности стараться о благоденствии государства, сия одна мне известна, о другой я не знаю.

Пособия общества заключались в пожертвовании каждого члена 10-й  или 20-й части своего ежегодного дохода; надежды, кои оно имело в виду, были действовать согласием на общее мнение, выставлять посредством оного на вид добродетельные дела и похвальные поступки и на позор - злые и, таким образом, награждать гласностью первую и наказывать последнюю, общая же цель была - старание о улучшении нравственности, начиная с первого себя. <…>

Конституций писанных я не видел и не слыхал, чтобы кто таковые заготовлял, но слышал, что большая часть из членов выхваляли английскую конституцию. Отстав от общества еще в 1818 году, я слышал от Николая Тургенева, что оное в 1819 или 1820, не упомню когда, совсем прекратилось, и я полагал его несуществующим, для меня оно таково было…»

Во время одного из последующих допросов, 29 марта 1826 г., Бриген добавил: «Союз благоденствия был, если не ошибаюсь, основан в Москве в 1817 году не знаю кем, я в Москве в сие время не был, а был принят в оный в Петербурге в 1818 году, следовательно, я положительно о начале оного и о первобытных управах ничего сказать не могу.

Я был принят в Измайловскую управу, основанную флигель- адъютантами его императорского величества полковником Годейном 2-м и Кавелиным, к сей управе по малочисленности присоединилась Конногвардейская, основанная генерал-майором Кошкулем и полковником Мирковичем; еще были две управы: одна свиты по квартирмейстерской части, а другая Егерская; кем они основаны, мне неизвестно.

Членом первой был офицер свиты Вольховский, а второй - л[ейб]-г[вардии] Егерского полка капитан Норов; сии четыре управы я только и знаю, но, кажется, ни одна не имела полного числа членов, круг их действий мне неизвестен, но, вероятно, что они все ничего не делали, а только собирались иногда для препровождения времени в разговорах. И опять же он не только не признал никакой вины за собой, но и не навредил никому из товарищей».

Измайловские полковники и адъютанты великого князя Николая Павловича - Николай Петрович Годейн и Александр Александрович Кавелин, доказавшие верность новоиспеченному императору 14 декабря 1825 г., в тот же день были пожалованы во флигель-адъютанты (на что недвусмысленно указал Бриген). Командир лейб-гвардии Кирасирского полка Петр Иванович Кошкуль флигель-адъютантом стал в январе 1826 г., а чин генерал-майора получил в мае, когда Бриген уже томился в крепости. Не понес наказания и отставной полковник лейб-гвардии Конного полка Александр Яковлевич Миркович.

Капитан Гвардейского генерального штаба Владимир Дмитриевич Вольховский (Вальховский) хоть и был доставлен в Петербург с фельдъегерем из экспедиции по обозрению пространств между Каспийским и Аральским морями, но аресту не подвергался и по заступничеству начальника Главного штаба И.И. Дибича вышел из этой истории без последствий. Имена этих сочленов Бриген приводил как аргументы в пользу благонадежности Союза благоденствия. Из перечисленных лиц аресту подвергся один Василий Сергеевич Норов - за два месяца до того, как был упомянут Бригеном.

Легко Бриген отвечал и на вопрос о том, не доводилось ли ему после пансиона слушать «особых лекций»: Любя науки и будучи гвардии капитаном, я слушал со многими товарищами особенные лекции у профессора Германа в политической истории трех последних веков по курсу Герена и Ансильона и в политической экономии по системе Адама Шмидта с пояснениями профессора Германа. Между тем эти лекции послужили первой причиной попадания Бригена под подозрение властей.

Воспитанник Гёттингена и поклонник Смита, профессор Карл Фёдорович Герман (1767–1838), разумеется, учил свободе: «…каждый размышляющий гражданин судит о государственном управлении: это есть неотъемлемое право человека, которое он блюдет всегда, если не публично, то конечно в тишине; право, действий коего и самое жесточайшее угнетение деспотизма иначе не может отвратить, как токмо уничтожением способностей человеческих посредством распространения мрака и рабства, т. е. отнятием у народа способности мыслить и рассуждать».

Помимо Бригена лекции «старичка Германа» посещали П.И. Пестель, И.Г. Бурцов и князь С.П. Трубецкой. Последний писал в мемуарах: «Члены Союза благоденствия очень понимали, что действие на Отечество не может быть полезным, если они не будут иметь достаточных сведений о состоянии его, и если они не приобретут познаний в науке, имеющих целью усовершенствование гражданского быта государства. <…>…некоторые члены приговорили профессора для чтения курса политической экономии. После нескольких уроков профессор просил дозволения одному своему приятелю быть в числе слушателей. Тем, к кому он имел доверенность, признался, что мнимый приятель прислан от полиции.

Вскоре после того государь потребовал от полковых командиров сведения об офицерах, бывших в числе слушателей и, получив о них хороший отзыв, повторил несколько раз… слова: «Это странно! Очень странно! Отчего они вздумали учиться?!». И дело тут не только в репутации К.Ф. Германа, в числе иных профессоров обвиненного в 1821 г. в «неверии» и «маратизме».

Если вслед за Ю.М. Лотманом говорить о создании декабристами «особого типа русского человека», которого отличало «специфическое, весьма необычное в дворянском кругу поведение», то отношение к знанию, к образованию следует признать одной из черт, определявших этот тип. Военный министр 1810-1812 гг. М.Б. Барклай де Толли сокрушался, что «в некоторых полках офицеры совсем не читают присылаемых от правительства книг», и книги эти «или растеряны, или хранятся как казенная собственность».

Так же и декабрист И.Д. Якушкин вспоминал, как при его вступлении в 1811 г. в Семеновский полк «офицеры, сходившись между собой, или играли в карты, без зазрения совести надувая друг друга, или пили и кутили напропалую». Когда же после наполеоновских войн семеновцы составили артель, в которой «одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе», то Александр I повелел «прекратить артель в Семеновском полку, сказав, что такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся». Также и А.В. Поджио проводил грань между подсудимыми декабристами  и их судьями (и те, и другие преимущественно были людьми военными) именно по критерию образованности.

О членах Верховного уголовного суда 1826 г. декабрист писал с насмешкой превосходства: «Жизнь их протекала в походах… В промежутках, особенно в последние дни Александра, занимались чтением военного артикула, изучением наизусть военного устава, этого единственного мерила всех достоинств тогдашнего офицера...» Следующий раз имя А.Ф. Бригена привлекло внимание властей в мае 1821 г., когда начальник Гвардейского генерального штаба генерал А.Х. Бенкендорф подал на высочайшее имя записку о конспирации декабристов, составленную публицистом, членом Союза благоденствия и тайным агентом М.К. Грибовским.

Из числа примкнувших к тайному обществу в 1818 г. Грибовским были особо выделены «примечательнейшие по ревности: «Бурцов, фон-дер Бригген, два Колошина, Оленин, Копылов, Кутузов, Горсткин, Нарышкин, Корсаков и другие; из посторонних: Николай Тургенев, полковник Глинка и Семенов…». Из этой же записки («В Петербурге приняли управление Тургенев, фон-дер Бригген и Глинка…») следовало, что на рубеже 1818-1819 гг. Бриген вошел в состав не только Коренной управы (Коренного союза), составленной преимущественно из учредителей Союза благоденствия, но и Совета Коренного союза (Коренного совета). Коллективность этого руководящего органа предохраняла тайную организацию от узурпации власти единоличным лидером.

Во главе Совета и всей организации стояли председатель, избираемый из числа пяти заседателей Совета сроком на два месяца, и шестой член Совета - блюститель (секретарь), избираемый сроком на год. Вопреки начальным уверениям Бригена, он не «отстал» от тайного общества в 1818 г. и принял участие в январском 1820 г. совещании Коренной управы Союза благоденствия в Петербурге. Именно на этом совещании прибывший с Украины П.И. Пестель выступил с речью о преимуществах республиканской формы правления.

Позднее Пестель поведал следователям о якобы состоявшемся тогда же голосовании: «Наконец, после долгих разговоров было прение заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждый член говорил, чего желает - монарха или президента, а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он сказал по-французски: Le president - sans phrases; то есть: президент без дальних толков. В заключение приняли все единогласно республиканское правление.

Во время прений один Глинка говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елизавету Алексеевну. <…> С сего времени республиканские мысли начали брать верх над монархическими». Однако версия, согласно которой выступление Пестеля стало поворотной точкой в развитии декабристского движения, не нашла подтверждения в показаниях иных подследственных. В частности, Бриген говорил об этом совещании 7 марта 1826 г.:

«В оном ораторствовал один г[осподи]н Пестель, поддерживаемый князем Долгоруким и Сергеем Муравьёвым-Апостолом, заметно было, что сии г[оспо]да уже заранее и, может, давно к оному приуготовились. Предложение и рассуждение были столь новы, что весьма удивили всех присутствующих. Тургенев объявил, что правление с президентом отменно хорошо, но, что главное, на чем все основано, есть хорошее народное представительство, на сие г[осподи]н Пестель сказал, что государи всегда питают враждебное чувство к конституциям и думают, что оные, как тариф, можно переменять по произволу.

Г[осподи]н Глинка, граф Толстой (художник) и я, мы, будучи приятели и всегда заодно, никакого решительного отзыва не дали. Когда моя очередь была говорить, то я только сказал, что предмет сей, о коем я никогда не размышлял, для меня столь нов и столь неожидан, что я об оном не могу иметь никакого мнения. После сего совещания были еще несколько совещаний в квартире г[осподи]на Глинки, но с отъездом г[осподи]на Пестеля о республиканском правлении более речи не было…»

28 марта следователи вернулись к вопросу о совещании 1820 г., и Бриген еще раз подтвердил, что, по его мнению, поводом и намерением вышеупомянутого теоретического рассуждения о существе правления было не что иное, как «желание г[осподи]на  Пестеля блеснуть своим знанием, ибо предмет столь отвлечен и неопределен, что практической цели и предвидеть невозможно; рассуждений и прений никаких не было, а говорил только один г[осподи]н Пестель».

На противоречие версии П.И. Пестеля и свидетельских показаний Ф.Н. Глинки, А.Ф. Бригена, Н. И. Тургенева, С.М. Семенова и Н.М. Муравьёва еще в 1858 г. обратили внимание А.И. Герцен и Н.П. Огарев. Зато академик М.В. Нечкина полностью доверилась в этом вопросе Пестелю и пришла к основополагающему выводу о том, что «Союз благоденствия является той организацией в истории русского революционного движения, которая впервые приняла решение бороться за республиканскую форму правления в России (1820)».

Вслед за законодателем советского  декабристоведения биограф Бригена О.С. Тальская рассуждала следующим образом: «Сам факт единогласного принятия республиканской программы на петербургском совещании Коренной управы не оставляет сомнений в том, что А.Ф. Бриген был республиканцем, и более решительным, чем Ф.Н. Глинка или Н.И. Тургенев».

Другой советский историк, С.С. Ланда, «соглашаясь полностью» с нечкинской позицией, одновременно отмечал «странную ситуацию, сложившуюся в тайном обществе»: «люди, проголосовавшие за республику, определившие «республиканское устройство» в качестве «сокровенной цели» общества, оставались убежденными сторонниками конституционной монархии». Эти странности историк объяснял тем, что для декабристов (включая Пестеля) «вопрос о президенте или монархе являлся чисто формальным и определялся в основном тактическими соображениями - главной была борьба за представительную систему».

Таким же образом, по мнению О.С. Тальской, воспринимал эту дилемму и Бриген (хотя при этом не вполне понятно, почему его следует считать большим республиканцем, чем Глинку и Тургенева). Настойчивый республиканизм Пестеля, пожалуй, более относится к ситуации 1826 г., чем 1820 г. (С.С. Ланда отмечал, что через полгода после петербургского совещания лидер южных декабристов написал конституционно-монархический «Социально-политический трактат»). Обычно человек, оказавшись под следствием, либо говорит правду, либо пытается умалить масштаб своих деяний. Именно так, в частности, повел себя Бриген. Пестель же был уверен, что еще недавно у него имелся шанс изменить ход российской истории, а теперь ему суждено стать страдальцем за святое дело.

Показания Пестеля - это его «житие», им сочиненное, а следователями лишь записанное. В соответствии с канонами и целями этого древнего жанра истина заключалась не в том, что было, а в том, что должно было быть. По словам Ю.М. Лотмана, Пестель принял «своим единственным собеседником потомство…, не обращая внимания на подслушивающий этот разговор Следственный комитет». Отвечая, Пестель сознательно отягощал свою (и не только свою) участь, отвергая саму мысль о возможности спасения. Так отец пушкинского Петруши Гринева считал, что «не казнь страшна», а бесчестящее прощение.

В январе 1821 г. Союз благоденствия был распущен. Однако М.К. Грибовский причислил А.Ф. Бригена к лицам, которых «кажется, никогда не должно упускать из вида», поскольку «весьма вероятно, что они желают только освободиться от излишнего числа… навербованных членов, коим неосторожно открыли все, [чтобы] составить скрытнейшее Общество и действовать под завесою безопаснее». В недлинном поименном списке таковых лиц Бригену досталось третье место после Тургенева и Ф. Глинки - «по короткой связи с Тургеневым, приобретенной совместным учением в немецких университетах» (отголоски гёттингенской мечты Бригена). И, очевидно, чутье агента не подвело.

Штабс-капитан лейб-гвардии Павловского полка Яков Николаевич Толстой - бывший член Союза благоденствия, привлеченный к следствию по делу декабристов, но не вернувшийся из заграничного отпуска, писал царю в июле 1826 г. о том, как в 1821 г. «составилось другое… Общество в доме офицера Измайловского полка Миклашевского. Будучи приглашен к нему на квартиру, я нашел там тит[улярного] сов[етника] Николая Тургенева, полк[овника] фон Бриггена, кн. Оболенского и тит[улярного] сов[етника] Семенова.

Увлечен будучи убеждениями и красноречием первого, я вступил в их сообщество, цель коего была постановление Конституции». О дальнейших событиях Толстой сообщить не мог, поскольку, по его словам, на первом собрании «долго колебался», а на второе не поехал, «чувствуя уже раскаяние».

У Грибовского нашелся лишь один аргумент в пользу Бригена - его женитьба: «Кажется, что связи по женитьбе долженствовали бы его несколько образумить». Женился 27-летний полковник А.Ф. Бриген 14 июня 1820 г. Его избранницей стала 17-летняя Софья Михайловна Миклашевская, младшая сестра полкового сослуживца и сотоварища по тайным обществам.

Род Миклашевских был внесен в VI часть Родословной книги Черниговской губернии и связан родственными узами с Гудовичами, Лизогубами, Борозднами, Гагариными, Полетиками. Отец новобрачной - сенатор Михаил Павлович Миклашевский (ок. 1756-1847), в прошлом - герой Рымника и Мачина, затем губернатор новороссийский и екатеринославский. В 1818 г. он вышел в отставку и с тех пор проживал в своем имении Понуровка (Пануровка) Стародубского уезда Черниговской губернии, во дворце, построенном предположительно Дж. Кваренги.

Сочетание былой влиятельности с принадлежностью к «казацкой аристократии» могло стимулировать фрондерство М.П. Миклашевского по отношению к Петербургу, сделать его одним из лидеров предполагаемого «кружка богатых стародубских помещиков, связанных семейными узами и общим опытом имперской службы».

Супруга сенатора, Анастасия Яковлевна Бакуринская, также состояла в близком родстве с богатейшими и влиятельнейшими фамилиями Малороссии: Безбородко, Кочубеями, Лобановыми-Ростовскими. После свадьбы молодые и поселились в Петербурге по-родственному - во дворце Анны Ивановны Безбородко (исторический адрес: Почтамтская ул., д. 176; современный адрес: Почтамтская ул., д. 7).

Здесь родились старшие дети Бригенов:  1 июня 1821 г. - Мария, восприемниками которой были «тайный советник и кавалер Михаил Павлович Миклашевский и княгиня Клеопатра Ильинична Лобанова-Ростовская, урожденная графиня Безбородко» (дочь хозяйки дворца), и 20 ноября 1822 г. - Михаил, восприемниками которого были «граф Александр Григорьевич Кушелёв-Безбородко и графиня Анна Иоанновна Безбородко».

Вероятно, здесь же 22 января 1824 г. у Бригенов родилась еще одна дочь - Анастасия. Тут, однако, необходимо вернуться в 1821 г., поскольку тогда в жизни полковника А.Ф. Бригена произошло еще одно важное событие: высочайшим приказом от 27 октября он был уволен в отставку. Официальная причина увольнения - «за болезнию» - едва ли может быть сочтена убедительной. В литературе выдвинуты две версии того, почему 29-летний гвардейский полковник, имевший не только пожизненно отличавший его «румянец во всю щеку», но также бородинскую контузию и кульмское ранение в голову, захотел или был вынужден оставить службу.

По мнению О.С. Тальской, «увольнение было репрессивной мерой» - прямым следствием доноса Грибовского. «Александр I общих мер не принял, а за отдельными лицами, указанными в списке, стали следить и принимать соответствующие меры, - пишет биограф. - Первыми под репрессии попали военные, так как правительство опасалось их влияния на армию, и первым среди первых пострадал А.Ф. Бриген». Это преобладающая точка зрения в декабристоведении.

В 1990-х гг. С.А. Экштут писал: «Все исследователи движения декабристов единодушно утверждают: отставка Бригена была обусловлена доносом Грибовского». Однако уже в 2000-х гг. с критикой этой версии выступила В.М. Бокова, задавшаяся вопросом о том, имелись ли у Бригена причины для добровольного выхода в отставку.

Выясняется, что такие причины были: он недавно женился, ждал рождения ребенка (в 1821 г. у Бригенов родилась дочь Мария); ему, наконец, было под тридцать, он имел приличный чин - полковника (с 1820 г.) - то есть присутствовали все те обстоятельства, по которым абсолютное большинство современников Бригена расставались с военной службой и начинали жить «своим домком» где-нибудь в деревне.

А раз так, предлагается иной - обыденный - сценарий произошедших  событий: 7 сентября подал прошение, 13 - уехал в Петербург в отпуск на 28 дней (это был максимально возможный разовый отпуск; при необходимости его можно было потом продлить), 27 октября вышел высочайший указ, увольнявший Бригена «по болезни со службы с мундиром» (то есть безо всякого ущемления прав, что могло бы не случиться, если бы Бригена «ушли»).

Ни в сроках, ни в поведении, ни в формулировке нет ничего, выходящего за обычные рамки. Да, увольнение произошло после доноса Грибовского, но «после» - еще не означает «вследствие». К тому же ближайшая служебная перспектива сулила Бригену долгое расставание с молодой женой. Уже в октябре 1821 г. Измайловский полк должен был участвовать в смотре русской гвардии в местечке Бешенковичи Витебской губернии, где предполагалось «помирить» государя со своей гвардией после Семеновской истории. Затем измайловцы были размещены на новых квартирах в прибалтийском городке Вилькомире, откуда вернулись в Петербург лишь в конце июня 1822 г.

Непросто решался и вопрос о принадлежности А.Ф. Бригена к Северному обществу. Сам декабрист на следствии признал лишь членство в Союзе благоденствия. В «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осуждаемым к разным казням и наказаниям»  сказано без уточнений: «…принадлежал к тайному  обществу».

Зато «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825-го года Следственною комиссиею» - биографический справочник, составленный правителем дел комиссии А.Д. Боровковым лично для Николая I, особо оговаривал, что Бриген после роспуска Союза благоденствия «в действующие члены возобновившегося общества не поступил».

Академик М. В. Нечкина, неоднократно отмечая, что «Бригген, строго говоря, не вступал в Северное общество, но сохранил столь тесные связи с его членами, что его считали вполне «своим» и доверяли самые ответственные дела», одновременно причисляла его к республиканской группе Северного общества.

Наконец со всей определенностью по этому поводу высказалась О.С. Тальская: «Бриген не вступал в Северное общество, поскольку, по свидетельству Я.Н. Толстого, был одним из основателей этой организации». Она также сослалась на следственные показания Н.М. Муравьёва о том, что Бриген в Северном обществе входил в число «убежденных, которые имели право принимать членов и из коих избирались члены Думы», равно как и на показания С.П. Трубецкого, П.И. Пестеля и М.И. Муравьёва-Апостола, не сомневавшихся в принадлежности Бригена к этому обществу.

Наконец, ею было указано на участие Бригена в совещании Северной думы в октябре 1823 г. в квартире И.И. Пущина. В позднейших изданиях членство А.Ф. Бригена в Северном обществе  подается уже как факт.