Бриген Александр Фёдорович.

Page: « 1 2 3 »

Posts 11 to 20 of 24

Share112018-09-05 17:53:24

Курган

«Ты пожелаешь также знать о Кургане, - писал Андрей Розен Ивану Пущину осенью 1832 г. - Скажу тебе в нескольких словах, что город не велик, но необыкновенно чист. Оный построен на равнине при левом береге Тобола, текущего извилинами и весьма лениво. Вода чиста и здорова. В городе считают до 2000 жителей, 370 домов, одну каменную церковь и деревянный гостиный двор. Окрестности однообразны, все равнины. В северной стороне города видны местами небольшие озера и березовые рощи. По всем направлениям в близком расстоянии видны деревни с многими ветряными мельницами….»

В своих мемуарах декабрист дополнил картину еще несколькими штрихами: «...три улицы продольные с пятью перекрестными переулками», «мало садов, мало тени и зелени.., одним словом, вид города непривлекателен», «купцы курганские большей частью вели торг на деньги иногородних богатых купцов; они имели на другом берегу Тобола свои заводы - кожевенный, мыловаренный; за городом в березовой роще стояли кирпичные сараи».

В 1836 г. на поселении в Кургане находились шесть декабристов: М.А. Назимов и В.Н. Лихарев (с 1830 г.), И.Ф. Фохт (с 1831 г.), А.Е. Розен (с 1832 г.), М.М. Нарышкин и Н.И. Лорер (с 1833 г.)198. Здесь же проживали две последовавшие за мужьями «декабристки»: Анна Васильевна Розен (урожд. Малиновская) и Елизавета Петровна Нарышкина (гр. Коновницына).

Бригена эта маленькая колония приняла со всевозможным радушием. «Мы были чрезвычайно рады его приезду, приобретя в нем нового любезного, умного товарища и собеседника», - вспоминал Лорер. О том же писал Розен: «…к общей радости нашей перевели его в Курган, и он оживил и украсил наш кружок». Взаимно отзывался и Бриген: «места довольно скучные, если бы не общество моих друзей и книги, я бы все время скучал». Существование этого кружка оборвалось неожиданно.

В мае 1837 г., окончивший основной курс обучения цесаревич Александр Николаевич (будущий император Александр II) был отправлен отцом, Николаем I, в полугодовое путешествие для того, дабы «узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным». Среди одиннадцати экипажей поезда особое место отводилось «коляске его высочества», «коляске генерал-адъютанта Кавелина с доктором Енохиным», «дормезу князя Ливена» и «коляске действительного статского советника Жуковского».

Здесь необходимо опровергнуть одно широко растиражированное заблуждение: строго говоря, поэт Василий Андреевич Жуковский воспитателем будущего «царя-освободителя» не был. Эту должность (а это именно должность, сопряженная с почетом и ответственностью) последовательно занимали два генерала: вначале К.К. Мердер, а затем А.А. Кавелин.

Особое значение такой должности в России отмечал французский литератор Франсуа Ансело: Разумеется, воспитание наследника престола считается делом первостепенной важности в любой стране, независимо от формы правления, но не требует ли оно забот еще более тщательных и внимания еще более пристального при самодержавии? Когда монарх всесилен, когда слово его имеет силу закона, забота о моральных качествах будущего правителя и направление его ко благу есть забота о счастии целого народа, чье будущее всецело зависит от характера одного человека.

Александр Александрович Кавелин (1793-1850) - это тот самый полковой товарищ А.Ф. Бригена, который и принял его в Союз благоденствия. Как же он удостоился такого доверия монаршей фамилии, в то время как его «крестник» по тайному обществу угодил в Сибирь? Кавелин был сыном тульского помещика «самого умеренного состояния». Осиротев, воспитывался родственниками, а в возрасте 10 лет был помещен в Пажеский корпус. Из корпуса вышел подпоручиком в лейб-гвардии Измайловский полк. После ранения на Бородинском поле был переведен в Резервную армию, расквартированную в Герцогстве Варшавском.

В 1816 г. ему дважды присваивались новые звания - штабс-капитана и капитана. А в 1818 г. получил нежданную весть о своем назначении адъютантом к великому князю Николаю Павловичу. «Узнав о подобной службе, он пришел в недоумение, признавая себя для подобной службы вполне неспособным, - сообщается в его некрологе. - Знакомство его досель ограничивалось почти одними товарищами, военными людьми; посещал он один или два дома; большое общество было для него вовсе не известно, а общество дам, по его крайней застенчивости, недоступно».

Кавелин просил полкового командира доложить все это великому князю и отказывался от такой чести. Николай оценил скромность офицера и утвердил назначение. 14 декабря 1825 г., в день восшествия Николая Павловича на российский престол и восстания декабристов, Кавелин с самого начала был подле нового императора. «Возле и кругом [Николая I - В.Ш.] в то время было чрезвычайно мало лиц известных: сколько помню, новые флигель-адъютанты Кавелин и Адлерберг, дежурный генерал Потапов, мой отец, несколько офицеров, как и мы, попавших сюда случайно, завлеченных движением, шумом», - писал А.П. Башуцкий, адъютант столичного генерал-губернатора М.А. Милорадовича.

В тот день Николай доверял Кавелину самые сокровенные задания: «Адъютанта моего Кавелина послал я к себе в Аничкин дом, перевести детей в Зимний дворец»207. Оторвав 7-летнего цесаревича Александра от раскрашивания литографической картинки, Кавелин усадил его и Мердера в извозчичью карету и доставил к дворцовому крыльцу. С Кавелиным Николай послал и прощальное письмо графу Милорадовичу, умиравшему от раны, полученной на мятежной площади.

С Кавелиным же Милорадович отослал царю ранившую его пулю: «Доложите его величеству, что я очень рад, принося ему и отечеству на жертву свою жизнь. Это всегда была участь моя». Однако уже 26 декабря Кавелину пришлось подать монарху «объяснительную записку», поскольку перестала быть тайной его собственная причастность к декабристскому движению. Кавелин писал:

«В 1818 году, когда гвардия возвратилась из Москвы, Годеин 2-й и Приклонский предложили мне вступить в общество, коего цель благотворительность. Я скоро решился на то, во-первых, потому что предложившие мне и большая часть названных членов поведением своим тогда, образом мыслей и даже разговорами были таковы, что и самому недоверчивому нельзя было опасаться со стороны их каких-либо злых замыслов, во-вторых, что подобные общества в России запрещены не были и вредные действия оных еще не обнаружились».

Сами имена принявших Кавелина должны были свидетельствовать в пользу его невиновности. Николай Петрович Годеин (Годейн) - такой же флигель-адъютант императора, доказавший свою преданность 14 декабря. Николай Михайлович Приклонский с 1819 г. находился в отставке по домашним обстоятельствам. Оба - полковники Измайловского полка, ветераны Отечественной войны и заграничных походов. Участие обоих в тайном обществе высочайшей волей оставлено без внимания. Кавелин заверял:

«Вскоре мы перестали собираться и даже забыли о сем сословии, но начавшиеся в Европе беспокойства от подобных обществ напомнили нам об опасности быть невинно слепыми орудиями какого-нибудь злонамеренного честолюбца. Будучи мало знаком с другими членами кроме нашего отделения, я поехал к полковнику Глинке, которого знал за благонамеренного, честного и умного человека, объявил ему наше сомнение и желание взять обратно мою расписку [о принадлежности к обществу и о сохранении этого в тайне - В.Ш.]. Он сказал, что большая часть из известных ему членов были моего мнения и потому общество сие уничтожено, и расписки все сожжены».

Кроме Ф.Н. Глинки никто из составлявших вместе с Кавелиным одно отделение и названных им декабристов (А.Д. Башуцкий, Н.П. Годеин, Г.И. Копылов, П.И. Кошкуль, А.Я. Миркович) не пострадал. Записку завершают слова:

«…решительно и с совершенно спокойной совестью пред богом и пред вашим величеством могу объявить, что никаких связей с злонамеренными не имел и прежде еще, нежели осыпан был особенными благодеяниями вашими, ни поступками, ни даже словами не действовал против законной власти, и никто из злодеев не смел мне и предлагать никогда что-нибудь на сие похожее».

Членство А.А. Кавелина в Союзе благоденствия подтвердили многие декабристы (А.Ф. Бриген, И.Г. Бурцов, М.И. Муравьёв-Апостол, Н.И. Кутузов, Ф.Н. Глинка, Ф.П. Толстой, И.П. Шипов, С.П. Трубецкой, И.А. Долгорукий, А.Я. Миркович). Граф Ф.П. Толстой с подсказки великого князя Михаила Павловича вспомнил об участии в Союзе не только А.А. Кавелина, но и одного из его братьев.

Бриген сообщил, что Кавелин и Годеин были учредителями и руководителями управы в Измайловском полку и приняли в тайное общество его самого. Но и эти сведения ни Годеину, ни Кавелину, ни братьям последнего нимало не повредили. В день казни декабристских лидеров, 12 июля 1826 г., Кавелин присутствовал на встрече царской четы с прусским принцем. В 1830 г. генерал-майор Свиты А.А. Кавелин стал директором воспитавшего его Пажеского корпуса. В 1833 г. он напутствовал выпускников корпуса следующими словами:

«В отношении к начальству: лучшее средство заслужить уважение его и избежать взысканий и неудовольствий есть исполнять строго и со всей точностию все, что по службе предписано в мирное и военное время. <…> Нечего нет смешнее, как видеть молодого офицера, едва умеющего управлять взводом, позволяющего себе осуждать правительство старших и судить о всем с уверенностию и самонадеянностию, хотя и без дурного намерения. Это есть верный признак или недостатка ума или излишнего тщеславия высказать его; обыкновенно начальники и товарищи благомыслящие заключают о таковых с невыгодной стороны».

Звучит словно прощание с декабристскими порывами своей юности и как предостережение новому поколению. О том, что это не произнесенные по случаю слова, а искреннее убеждение, свидетельствует близкий по смыслу совет собственным детям в 1840 г. Император педагогическую методу Кавелина оценил и 5 мая 1834 г. назначил воспитателем 16-летнего цесаревича Александра вместо тяжело заболевшего Мердера. В 1822 г. Кавелин уже отказывался от этого поста, ссылаясь на свою неспособность. На этот раз воля Николая была непреклонна. Кавелин с семейством переселился в Зимний дворец и с этого момента почти неотлучно находился при цесаревиче.

И вот спустя три года после принятия ответственного поста и одиннадцать с половиной лет после декабристского восстания бывший член Союза благоденствия А.А. Кавелин по прихоти воспитанника встретился с осужденными товарищами. 5 июня 1837 г. путешественники прибыли в Курган. Еще будучи в Тобольске, цесаревич взял у генерал-губернатора Западной Сибири князя П.Д. Горчакова список курганских декабристов. Одновременно генерал-губернатор распорядился не допускать до наследника престола «государственных преступников, поэтому местное начальство известило декабристов, чтобы они сидели дома во время пребывания наследника».

Прибыв в Курган, Александр удивился, не видя никого из них в толпе встречавших. Василий Андреевич Жуковский обещал своему державному воспитаннику, когда он ляжет почивать, пойти повидать своих старых знакомых, но его высочество пожелал, чтоб он немедленно исполнил это… - писал Н.И. Лорер. - «Где Бригген?» - спросил Василий Андреевич и хотел бежать к нему, но мы не пустили и послали за Бриггеном. Когда он входил, Жуковский со словами: «Друг мой Бригген!» кинулся к нему на шею.

Из всех курганских декабристов один А.Е. Розен рискнул обратиться к цесаревичу с просьбой:

«…принял меня генерал-адъютант А.А. Кавелин и объявил напрямик, что невозможно исполнить моего желания, что в инструкции запрещено допустить меня, что я могу передать прошение, которое он сам вручит наследнику. Узнав, что я не имел письменного прошения, спросил меня, о чем я желаю просить. Я ответил, что для себя собственно ни о чем не могу просить, потому что в беспомощном больном состоянии не могу ни пользоваться милостью, ни заслужить ее, но желал просить государя-цесаревича за жену и за детей, чтобы они не были покинуты и забыты, когда меня не будет с ними.

Генерал Кавелин советовал мне тотчас написать прошение и доставить ему чрез полчаса до обедни, потому что прямо из церкви поедут в дальнейший путь. В сенях он приказал ожидавшему тут священнику начать обедню в шесть часов и отслужить ее поспешнее, дабы они в тот же день успели прибыть в Златоуст к ночлегу, с лишком за 200 верст».

Ход дальнейших событий историк С.Ф. Уваров описывал в своем дневнике так: «К счастью, будущий самодержец [остался] на завтрашнюю литургию (это была Троица). У обедни его окружали декабристы - вел[икий] кн[язь] между Жуковским и Кавелиным…, среди жертв отцовской жестокости проливал слезы…». Очевидно, первоисточником сведений стал дядя историка - ссыльный декабрист М.С. Лунин, а Уваров получил их от матери - Е.С. Уваровой, родной сестры Лунина.

Однако сам Лунин в это время находился за тысячи верст от Кургана - в Иркутской губернии. Уваровская информация прошла через многие руки и нуждается в уточнении. Так же, очевидно, приукрасил картину и биограф Александра II, С.С. Татищев, писавший, что его герой «в Ялуторовске и Кургане… видел поселенных там декабристов и обнадежил их ласковым словом». Участник события Н.И. Лорер описал его проще:

«По окончании обедни наследник пристально посмотрел на нас, поклонился и вышел из церкви. Экипажи были готовы, он сел в коляску с генерал-адъютантом Кавелиным, перекрестился и уехал в дальний путь - в Россию».

Более сильные эмоции вызвало у Лорера поведение Кавелина:

«Два совершенно различных человека сопутствовали наследнику в качестве руководителей и наставников: Жуковский и Кавелин. <…> Бригген… служил с Кавелиным в Измайловском полку, они были товарищами, друзьями, оба капитанами и ротными командирами, и Бригген принял даже роту от Кавелина, когда сей последний был назначен адъютантом к в[еликому] к[нязю] Николаю Павловичу. При этом случае Кавелин сознался Бриггену, что в ротном ящике недостает 6 тыс. рублей, им промотанных, но Бригген внес свои собственные и дал товарищу квитанцию в принятии роты.

К тому же надобно прибавить, что сам Кавелин принял Бриггена в члены тайного общества. После таких дружеских, близких отношений так ли должны были встретиться старинные друзья, из которых один возвысился, а другой пал? Кавелин даже не спросил о Бриггене и когда узнал его в церкви, то только кивнул ему головой, на что, конечно, Бригген отвечал тем же. Какая разница с Жуковским! И этот достойнейший человек делит свои заботы о сердце наследника с бездушнейшим человеком!»

Немая встреча двух декабристов-измайловцев была описана и А.Е. Розеном:

«В церкви Кавелин увидел старого товарища и однополчанина своего - А.Ф. фон дер Бригена и приятельски кивнул ему головою; он же его принял в члены тайного общества. Впрочем, подобные встречи случались довольно часто; один шел одной дорогой, а другой - другою, но все оставшиеся на свободе действовали прямо, честно, человеколюбиво, а если кто из них натягивал струны слишком круто, то, вероятно, из усердия и преданности царю и отечеству, а не из жестокости или грязной корысти».

Розен словно выступал защитником Кавелина от беспощадного пафоса Лорера. Тогда же цесаревич отправил венценосному отцу письменную просьбу о смягчении участи декабристов. Большое письмо царю послал и Жуковский, убеждая «даровать всепрощение несчастным, осужденным по заговору 1825 года». И уже 22 июня, на дороге к Симбирску, поезд наследника встретил фельдъегерь с ответом. Александр Николаевич прочел, перекрестился и обнял Жуковского и Кавелина - друга декабристов и их былого сочлена.

Царская милость «в ознаменование пребывания его высочества в Кургане» заключалась в сокращении сроков ссылки, в разрешении поступать на гражданскую службу, но для курганских декабристов обернулась зачислением в рядовые действующей армии («этим господам путь в Россию ведет через Кавказ»). Тогда же на Кавказ солдатами были отправлены: из Ишима - А.И. Одоевский и из Ялуторовска - А.И. Черкасов.

«До сегодня непостижимо для меня, почему фон дер Бриген не был включен в число освобожденных от изгнания ходатайством цесаревича, когда Кавелин мог всех более к тому содействовать…», - удивлялся А.Е. Розен. Затем дописал поверх рукописи: «Дело разъяснилось позднее: он незадолго перед тем просился в гражданскую службу и получил должность в земском суде».

Нельзя сбрасывать со счетов и возраст Бригена: ему уже 45, он старше своих курганских товарищей. Остался в Кургане и 43-летний И.Ф. Фохт, получивший перевод на Кавказ, но не поехавший из-за проблем со здоровьем. Сам Бриген рассуждал в письме супруге от 10 сентября 1837 г.: Может быть, вспомнили, что я офицером служил войну 12 года, я был подпоручиком Измайловского полка в сражении под Бородином, а этому уже минуло четверть столетия, не знаю, поэтому ли или к чему другому, но по какой бы причине ни было, я в душе своей скажу спасибо за то, что меня оставили в покое. А несколькими строками ниже подтвердил версию Розена:

«Тяжело и очень тяжело будет для меня, если вместо того, чтобы воротиться в семейство мое, о чем ты хочешь просить, меня из сибирской ссылки отправили бы в кавказскую».

Действительно, 19 декабря 1837 г. Софья Бриген обратилась к цесаревичу с прошением о переводе мужа «не на Кавказ в военную службу, где, он пишет, по летам и истощенным силам своим служить и заслужить себе монаршую милость уже не может, а определить его по какой угодно части к служению ближе только к семейству нашему». Прошение оказалось успешным наполовину: 23 января 1838 г. «государь император высочайше разрешить изволил употреблять фон дер Бригена на службу по делам гражданским с званием канцелярского служителя, но не иначе как в Сибири». И уже 11 апреля А.Ф. Бриген делился новостью с бывшим полковником и настоящим рядовым Навагинского пехотного полка М.М. Нарышкиным:

«…я теперь канцелярист Курганского окружного суда, куда я по желанию моему определен. Я бы мог иметь место позначительнее в Тобольске и даже с порядочным жалованием, но здоровье мое, которое начинает мне изменять, побудило меня предпочесть Курган Тобольску; испытав в продолжение 7 лет сырую атмосферу пелымских болот, я не хотел бы опять подвергнуть себя таковому же климату в Тобольске...»

Полученное в январе 1838 г. высочайшее соизволение об определении Бригена на гражданскую службу вызвало у сибирской администрации ряд вопросов. Следует ли приводить его к присяге на верность службы? К какому разряду канцелярских служителей причислить? Подлежит ли отныне досмотру его переписка? По докладу графа А.Х. Бенкендорфа Николай I высочайше повелел Бригена вновь привести к присяге, причислить к 4-му разряду канцелярских служителей, переписку перлюстрировать и далее, да и за самим ссыльным иметь постоянное и бдительное наблюдение.

Эти высочайше утвержденные правила послужили прецедентом при приеме в гражданскую службу иных государственных преступников. В августе 1837 г., когда товарищи по ссылке убыли на Кавказ, на попечении А.Ф. Бригена остались их спешно оставленные дома. Дом М.А. Назимова в октябре в 1838 г. купил декабрист П.Н. Свистунов, живший в Кургане с января. В том же 1838 г. в этот город переехал член Южного общества «старик Башмаков» Флегонт Миронович.

Дом М.М. Нарышкина А.Ф. Бриген рассчитывал продать М.А. Фонвизину или С.П. Трубецкому в случае их перевода в Курган (какового не состоялось). «Ты звал нас в свою сторону и описывал удобства, если не прелести Кургана. Но не от нас зависело избрать себе место жительства…», ‒ отвечал Бригену Трубецкой из иркутского села Оёк. Не оправдалась надежда и на переезд братьев Никиты и Александра Михайловичей Муравьёвых.

Зато в 1840 г. в Кургане обосновался И.С. Повало-Швейковский. В 1841 г. Свистунов перебрался в Тобольск, получив дозволение на службу в одном из присутственных мест. В следующем году в Кургане поселились Н.В. Басаргин и Д.А. Щепин-Ростовский. С марта 1845 г. по январь 1846 г. здесь также жил больной В.К. Кюхельбекер, на краю могилы ведший с Бригеном живые споры-разговоры.

Дом М.М. Нарышкина, по отзывам современников «лучший во всем городе», нравился самому А.Ф. Бригену. В письме домохозяину от 11 апреля 1838 г. он рассуждал: «...может быть, я и сам перейду в одну половину, [но] признаюсь, мне тяжело расстаться с моею квартирою, которая для меня тесна, хотя и много имеет других удобностей». В итоге дом Нарышкина арендовал Курганский областной суд, и Бригену, как судейскому чиновнику, там была выделена служебная квартира.

С тесной квартирой Бригену пришлось расстаться еще и потому, что одиночество его закончилось: ссыльный сошелся с крестьянкой соседней с Курганом деревни Рябковой - Александрой Тихоновной Томниковой (Темниковой; 1819 г. р.). Уже 4 ноября 1839 г. она родила Бригену дочь Екатерину. За первой дочкой последовал сын Иван, родившийся 8 июля 1841 г. и умерший 20 июля 1842 г.

Мальчика, появившегося на свет ровно через пять месяцев после кончины брата - 20 декабря 1842 г., вновь нарекли Иваном. 6 апреля 1844 г. родилась дочь Мария и, наконец, 13 мая 1848 г. - сын Николай. Это была бы полноценная семья, если бы не наличие далекой законной супруги и четырех общих с ней детей, а также материальной зависимости от Миклашевских. Новый заседатель окружного суда К.М. Голодников, прибывший в Курган в 1846 г., писал:

Фон-дер Бриген, крестник поэта Державина и женатый на Миклашевской, был статный и красивый мужчина лет 50-ти, довольно высокого роста и с постоянным румянцем на щеках; жил он в флигеле собственного дома, а в капитальном здании помещалась сожительница его, еще не старая и довольно красивая девица с двумя дочками-подростками. Первая семья о семье сибирской ничего не знала.

Share122018-09-05 17:54:56

* * *

В феврале 1837 г. на службу в Курганское окружное училище прибыл из Тюмени учитель Александр Гаврилович Худяков (1811-1867). Точнее сказать - вернулся, поскольку с марта 1831 г. и по 1835 или 1836 гг. уже преподавал «без жалования» в приготовительном классе Курганского училища. В первый приезд вместе с ним в Курган перебрались родители, брат и сестра, которую здесь выдали замуж. Во второй приезд Худяков женился сам - на дочери покойного титулярного советника Т.А. Андрюковой.

В Кургане учитель сошелся с М.А. Назимовым, П.Н. Свистуновым, М.М. Нарышкиным и А.Ф. Бригеном. Отношения Худякова с декабристами продолжились и после октября 1842 г., когда он был переведен в Ишим на должность смотрителя трехклассного окружного училища. Заинтересовавшись педагогической методой И.Д. Якушкина, смотритель командировал одного из своих учителей в Ялуторовск, чтобы затем внедрить ланкастерский метод обучения в Ишиме.

А в 1838 г. в Петербурге, в типографии Императорской Академии наук была напечатана книга барона М.Ж. Дежерандо «Нормальный курс для первоначальных наставников, или Руководство к физическому, нравственному и умственному воспитанию в первоначальных школах» в переводе А.Г. Худякова. Переводному тексту в издании предшествовало посвящение этого труда министру просвещения графу С.С. Уварову, датированное 1837 г.

В апреле 1838 г. М.А. Назимов писал из кубанской крепости Прочный Окоп И.Ф. Фохту в Курган: Александра Гавриловича попроси уведомить меня об успехах его перевода. Я слышал, что министр был очень доволен трудом его и приказал печатать на казенный счет в пользу переводчика. Радуюсь душевно успехам доброго и старательного этого юноши.

Помимо непосредственной денежной выгоды издание, вероятно, открыло перед Худяковым и новые служебные перспективы: в 1838 г. он стал титулярным советником, в 1839 г. - коллежским секретарем. Александр Бриген, остававшийся в скромной роли канцелярского служителя 4-го разряда, негласно принял в этой работе значительное участие. Я был рад узнать, что вы с удовольствием читаете «О нравственном совершенствовании» славного Дежерандо… - потчевал он педагогическими наставлениями дочь Марию в письме от 17 января 1841 г. - «Нормальный курс для наставников первоначальной школы» этого автора был переведен под моим руководством одним здешним молодым человеком и напечатан.

Книгу «О нравственном усовершенствовании человека во всех возрастах» и другую работу того же автора - «Посетитель бедных» декабрист советовал прочесть дочерям Марии и Анастасии еще в письме от 9 октября 1836 г. Вероятно, именно Бриген навел математика Худякова на мысль о переводе Дежерандо, и неизвестно, сколь детальным было это «руководство» работой переводчика. Переводами для себя или ближнего круга в Сибири (начиная с Читы) занимались если не все, то многие декабристы. Некоторые предпринимали попытки этим зарабатывать.

В 1833 г. член Общества соединенных славян И.Ф. Шимков, «будучи в бедном состоянии», просил разрешения «переводить некоторые издания с французского на русский язык». В 1836 г. В.И. Штейнгейль пробовал опубликовать перевод с польского глав из «Путешествия ляха Ширмы». В 1841 г. И.И. Пущин просил прежнего директора Царскосельского лицея Е.А. Энгельгардта содействовать публикации «Мыслей» Блеза Паскаля в переводе П.С. Бобрищева-Пушкина. Эти просьбы находили понимание и даже поддержку сибирских генерал-губернаторов, но останавливались без удовлетворения в канцелярии III отделения.

Удача с публикацией перевода А.Г. Худякова поманила А.Ф. Бригена перспективой отличиться и заработать на жизнь давно знакомым и любимым делом. Вначале его выбор пал на книгу «The Life of Lorenzo de Medici» британского историка Вильяма Роско (Уильяма Роскоу, William Roscoe; 1753-1831), известного также балладами во славу Французской революции и филиппиками против работорговли. «Я знаю книгу Роско о жизни Лоренцо Медичи. Это очень хорошее произведение…, - одобрил замысел товарища И.Д. Якушкин в письме от 15 декабря 1838 г. из Ялуторовска. - Ваш проект заняться переводом на русский язык я считаю превосходным. У нас перевести хорошую книгу равносильно заслуге написать книгу в другой стране».

Однако, Роско оказался отвергнут курганским переводчиком, и еще пять лет ушло на поиск достойного сочинения. И только 27 января 1844 г. Бриген, наконец, сообщил дочерям Марии и Анастасии:

«Я принялся за работу, которая всецело меня захватила. Это перевод Записок Кесаря на русский язык. Я начал его 17 января и уже дошел до 35 главы первой книги «Галльской войны»… <…> Перевод, который, по всей вероятности, будет закончен лишь в январе будущего года, я намереваюсь посвятить Жуковскому, которого вы любите как поэта, а я, восхищаясь гением, люблю еще более как человека. Этот достойный человек дружбу про являл ко мне всегда, а участие в последний раз, когда я видел его в Кургане, сопровождающего наследника.

Моя работа, насколько я могу судить об этом как лицо заинтересованное, заслужит внимания. Я к ней присоединяю пояснения, что увеличит достоинства перевода. Чудный гений Кесаря, благородный пыл варваров делают эту работу столь привлекательной, что часто во время перевода глаза мои против моей воли увлажняются слезами.

Часто мне приходится преодолевать большие затруднения не в понимании латинского языка, на котором я пишу, как на французском, а при переводе на русский язык рассказа Кесаря без значительного уклонения от подлинника. Я принуждаю себя не усердствовать слишком в работе. Первые дни я зачитывался, это меня слишком изнуряло, что, конечно, сказалось на моем здоровье и не могло сопутствовать продвижению работы. Русская пословица «Тише едешь - дальше будешь» - верная».

Почему Бриген отказался от перевода Роско (и, вероятно, еще ряда авторов) в пользу Юлия Цезаря? Сам он ответа не оставил. Однако показательна разница между авторами: Роско - республиканец и противник рабства, Цезарь - пожизненный диктатор, сделавший свое имя титулом и фактически создавший рабовладельческую Римскую империю. В эпоху тайных обществ декабристы считали Цезаря тираном, героем же для них был тираноборец Брут. Кондратий Рылеев (по свидетельству Н.А. Бестужева) утверждал, что в истории «имя Брута стоит выше Цезарева.

Бриген в предисловии к своему переводу характеризовал Цезаря иначе: «Каий Юлий Кесарь, один из величайших полководцев и славнейших ораторов древности…» и, если «с нравственной точки зрения… многие его поступки покажутся… предосудительными; но все эти слабости его должны исчезнуть, как пятна на солнце, при сравнении с великими качествами его души».

Не случайно и В.А. Жуковский рассуждал по поводу курганского перевода Цезаря в письме, адресованном в III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии: «Кто, после двадцатипятилетнего несчастья может так заниматься, как фон-дер Бригген, тот доказывает, что мысли его мирны и что это тяжелое несчастье, заблуждением молодости на него навлеченное, не расстроило, а привело в желаемый порядок его душу». Понятно, что перевод сочинений Цезаря в эпоху Николая I имел больше шансов на публикацию, чем перевод трудов республиканца Роско.

Первая часть перевода записок Цезаря («Записки о войне в Галлии») была готова у А.Ф. Бригена к апрелю 1845 г. Тогда же - 6 апреля - декабрист обратился к новому шефу жандармов графу А.Ф. Орлову с просьбой передать вложенное в конверт письмо В.А. Жуковскому:

«Я бы никогда не отважился обеспокоить ваше сиятельство таким образом, если бы имел сам возможность это сделать; но положение, в коем я нахожусь, должно в этом случае послужить мне извинением. Из письма моего к г-ну Жуковскому изволите вы усмотреть, что я испрашиваю его позволение посвятить ему сделанный мною перевод с латинского языка на русский записок Юлия Кесаря, который я желаю напечатать. Прошу всепокорнейшее ваше сиятельство сделать милость в этом случае исходатайствовать мне позволение исполнить мое намерение, для которого, кажется, затруднений не предвидится, тем более что имя мое останется неизвестным».

Жуковский находился тогда во Франкфурте-на-Майне, куда граф Орлов и переправил письмо Бригена. «По известным причинам имя переводчика, принадлежащего к касте париев, должно остаться неизвестным, - писал ссыльный декабрист, - но, посвятив вам труд мой, самая эта таинственность имеет для меня что-то приятное. Мне кажется, что без этой примеси моей личности приношение мое будет полнее». В первом письме А.Ф. Бригена В.А. Жуковскому упоминались братья Тургеневы: «…по дружеским моим сношениям с Тургеневым, имел я случай от них узнать, что изящные стихи ваши суть только слабый отголосок той высокой невыразимой Поэзии, которая таится в прекрасной душе вашей…».

Отсутствие имени-отчества не случайно, поскольку речь о старшем брате - Николае Ивановиче, декабристе-невозвращенце, заочно осужденном по I разряду. Другой брат поименован полностью: «…Александр Иванович Тургенев, к которому непременно обратился бы, находится в отсутствии…». Однако каким-то образом известие о просьбе Бригена достигло А.И. Тургенева и было передано им брату Николаю.

«В последнем письме своем брат пишет мне, что вы получили письмо от Бриггена, из Кургана! - писал Николай Тургенев Жуковскому 21 июня 1845 г. - Этот человек был моим коротким приятелем; в течение 20 лет, несмотря на все мои расспросы и осведомления, кои случай делал возможными, я никогда ничего не мог узнать о нем обстоятельного. <…> Не можете ли вы доставить ему какого-либо пособия, денег, книг и т. п.?

Я с признательностию возвращу вам все, что бы то ни было и сколько бы ни было. <…> К обыкновенным побуждениям вашего сердца прибавьте мысль, что вы сделаете приятное одному из благороднейших людей и вместе чувствительнейше обяжете человека, который, по чистой, старой и беспрерывной привязанности к вам, чувствует, что имеет некоторое право на вашу особенную благосклонность».

Письмо А.Ф. Бригена В.А. Жуковский получил по собственному признанию 19/31 мая. С ответом он, очевидно, колебался до тех пор, пока в его руках не оказалось эмоциональное послание Н. Тургенева. Отказать другу-изгнаннику поэт не мог. Уже 18/30 июня Жуковский отвечал Бригену:

«Сердечно благодарю вас как за дружеские сказанные мне слова, так и за желание ваше посвятить мне ваш перевод Кесаря, на что с благодарностию соглашаюсь. Не предполагаю нимало, чтоб исполнению этого желания и напечатанию вашего перевода было положено какое-нибудь препятствие. Книга ваша доставит полезное чтение для людей военных и в то же время будет замечательным явлением литературным: мы бедны хорошими переводами классиков древних; давно бы пора за них приняться. <…>

Один из моих коротких приятелей, теперь находящийся за границею, случился во Франкфурте скоро после того времени, как я получил ваше письмо. Он прочитал в нем то, что вы говорите о вашем переводе Кесаревых записок, и обрадовался, что вы совершили такой труд. Он имеет давно намерение заняться изданием классических книг в России (за что он примется по возвращении в отечество): дело доброе, предпринимаемое не из выгод книгопродавческих, а просто из любви к полезной литературе, дело, в котором и я намерен быть ему помощником.

Вот вам его и с ним вместе мое предложение: не согласитесь ли provisoirement уступить нам рукописи вашего перевода на одно издание с правом пользоваться продажею его в продолжение трех лет по выходе в свет книги. За эту рукопись предлагаем вам теперь 2500 рублей ассигнациями, с тем, чтобы по напечатании книги и по выручке денег, употребленных на напечатание, все, что составят чистый барыш, было доставлено вам.

Полагая, что такое предложение будет вами принято, я доставлю немедленно вышеозначенную сумму Леонтию Васильевичу Дубельту; он ее вам перешлет, а вы доставьте ему вашу рукопись, которую он мне отдаст при моем возвращении в Петербург. До моего же возвращения приступать к изданию вашей книги нельзя: будет много ошибок, и Кесарь может на том свете на нас рассердиться».

В том же письме воодушевившийся Жуковский открывал перед Бригеном перспективы их возможного сотрудничества: «После Кесаря вам уже можно бы вступить в борьбу и с великою силою Тацита и с благородным красноречием Тита Ливия». Далее, еще более увлекаясь, поэт развернул программу создания хрестоматии произведений античных авторов:

«Вы же теперь принимайтесь за новый труд; я бы предложил вам две работы: одна - просто перевод одного из классических историков древности, с надлежащими дополнениями и объяснениями; другая (и признаюсь, я предпочел бы эту другую работу): составление избранной библиотеки из древних историков. <…> Эта историческая библиотека составила бы несколько томов и была бы… самым лучшим дополнением изучения древней истории в публичном и домашнем воспитании. <…> На этот запрос отвечайте немедленно: то есть если идея исторической библиотеки вам понравится, то сообщите мне общий план и какие книги вам на первый случай нужны; я постараюсь их вам немедленно доставить».

Письмо из Франкфурта в Курган отправилось через того же посредника, через которого начиналась переписка - через III отделение. Жуковский писал второму человеку в жандармском ведомстве генерал-лейтенанту Л.В. Дубельту, с которым был дружен, которому посвящал стихи и которого в письмах величал «дядюшкой»:

«Прилагая при сем мой ответ на письмо фон-дер Бриггена, доставленное мне вашим превосходительством, прошу вас благоволить, прочитав его, доставить по адресу. Полагая, что не будет никакого препятствия напечатанию книги фон-дер Бриггена, я предлагаю взять на себя ее издание. Книга общеполезная, и я уверен, что перевод фон-дер Бриггена хорош, ибо он умеет владеть русским языком и коротко знаком с латинским. <…> Вы, может быть, спросите, давно ли я знаю фон-дер Бриггена? Я его всего на все видел один раз в Кургане, при моем проезде через этот город с государем наследником. Все наше знакомство ограничено одним часом, который я провел с ним в его курганском домике».

В последних словах Жуковский лукавил, при этом без надежды обмануть «дядюшку». В письме Бригена, прошедшем через руки Дубельта, декабрист изложил историю своего знакомства с поэтом:

«Занятия по службе [в Измайловском полку - В.Ш.] и недосуги столичной жизни лишили меня счастья более с вами сблизиться, когда бывший мне добрый приятель Василий Алексеевич Перовский меня с вами познакомил. Но судьбе угодно было вознаградить дивным образом эту потерю свиданием с вами в Кургане…»

Дубельт был умен и уличать «племянника» в обмане не стал. Тем временем уверенность Бригена в успехе предприятия начала передаваться его товарищам по ссылке. В мае 1845 г., предваряя отправку рукописи Жуковскому, Бриген познакомил с ней Вильгельма Кюхельбекера. Последний нашел, что одна из глав переводного сочинения «очень занимательна и в высшей степени оживлена драматическим интересом».

В том же году Кюхельбекер сам просил у властей дозволения «печатать сочинения и переводы… без означения… имени, дабы изданием оных получить средства к существованию». В начале осени он же правил перевод с немецкого сочинения “Inbegriff”, присланный из Тобольска Михаилом Фонвизиным. «Делайте с ним, что вам угодно, - я уверен, что исправленный вами он будет хорош, - писал М.А. Фонвизин и оговаривал условие переписки текста набело: - Я готов платить переписчику то же, что ему платил Александр Федорович».

Действительно, 20 июля 1845 г. генерал Дубельт писал Жуковскому о высочайшем разрешении на публикацию «Записок Кесаря». Соответственно был извещен об этом и Бриген. В письме от 7 сентября, поздравляя дочь Марию с предстоявшим замужеством, ссыльный отец сообщал:

«Я получил от царя разрешение на публикацию моего Кесаря, но с условием, что в заглавии труда не будет указано мое имя. Это ограничение мне приятно, так как я чувствую себя столь ничтожным [рядом] с этим колоссом античности, что с готовностью воспользуюсь этим предписанием, чтобы отойти в тень».

Через неделю Бриген отправил Дубельту первую часть рукописи вместе с пространным посланием Жуковскому. В последнем декабрист изъявлял готовность заняться переводом на русский язык либо сочинений древнеримского историка Гая Криспа Саллюстия, либо «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона (Edward Gibbon). Со своей стороны Жуковский, изначально предлагавший приобрести рукопись «Записок Кесаря» за 2 500 руб. ассигнациями, выслал Дубельту треть этой суммы - 714 руб. 26 коп., которые в начале ноября отправились из Петербурга по назначению в Курган. В конце того же месяца А.Ф. Бриген писал своей дочери Марии Туманской: «Второй том моего Кесаря уже закончен, а работа, которой я займусь [далее], еще не определена. Возможно, это будет Саллюстий. Я жду, что мне скажет Василий Андреевич, тогда посмотрим».

Однако отправка второй части затянулась. Жуковский даже заподозрил в задержке «дядюшку» и просил не без ехидства: «…потрудитесь уведомить, что сделалось со вторым томом перевода Кесаревых записок, который был послан Бриггеном и до меня еще не дошел. Может быть, он найдется в вашей канцелярии». Но III отделение было пока не при чем: Бриген выслал обещанное только вместе с письмом от 29 января 1846 г.

«По приказанию вашему отправил я, в сентябре месяце прошлого года, к его превосходительству Леонтию Васильевичу Дубельту первую часть моего перевода Кесаря, теперь посылаю вслед за нею и последнюю вторую, - писал Бриген Жуковскому. - С робкой недоверчивостью к самому себе и к достоинству моего труда я буду ожидать вашего приговора, и почту себя счастливым, если перевод мой на самом деле оправдает то благосклонное внимание, коим вы его заочно удостоили. <…> В конце декабря получил я обещанные вами 2 500 р. асс. Благодарю вас за это щедрое возмездие труда, о достоинстве коего вы только теперь можете удостовериться, увидя, стоит ли он этих денег».

В ответе на это письмо от 1/13 июня Жуковский уже поделом попенял жандармскому ведомству за то, что еще не получил второй части. Впрочем, причин волноваться не видел:

«О переводе вашем и о судьбе его вам теперь пока нисколько заботиться не должно. <…> А вы теперь принимайтесь за новую работу. Вы желаете знать от меня, кого бы я предпочел из двух: Саллюстия или Гиббона? Без всякой остановки говорю: Саллюстия. Можно ли думать о переводе 14 томов Гиббона?»

И тут же, увлекаясь по своему обычаю, не возражал против перевода 24-томной «Всемирной истории» Иоганна Миллера.

Декабристы торжествовали и на все лады нахваливали Жуковского. 4 апреля 1846 г. С.П. Трубецкой сообщал Н.А. Бестужеву в Селенгинск, что Жуковский прислал Бригену «предлинное письмо и не только принял посвящение, но и издание с корректурой на себя». Из Ялуторовска И.И. Пущин писал А.Ф. Бригену 13 сентября того же года: «Басаргин порадовал меня известием о «Кесаре». По-моему, тут Жуковский действует лучше самого героя. Спа сибо, что он так мило берется быть повивальной бабушкой».

Еще через три дня Бригену писал и Трубецкой из иркутского села Оёк: «Кесарь твой, вероятно, теперь уже в руках Жуковского и готовится явиться в свет. Сопутствую ему желаниями хорошего успеха». Между тем возвращение В. А. Жуковского в Петербург, а вместе с тем и публикация перевода все откладывались. В июне 1847 г., решив из-за болезни жены еще на год остаться за границей, он просил Дубельта быть Бригену «добрым покровителем» и признавался, что не помнит, «где манускрипт второй части Бриггенова перевода Кесаревых записок».

Писал Жуковский и самому Бригену, который в ожидании публикации то впадал «в мучительное раздумие» и начинал «не в шутку жалеть и раскаиваться в поспешной отправке… рукописи», то слал дополнительные примечания к «Кесарю», то рассуждал о будущих переводах (вспомнив, кстати, и о Роско). Продолжал Жуковский посылать Бригену и деньги. «При последнем письме вашем получил я вовсе неожиданно 141 р. сер. и догадался только по надписи на адресе, что деньги эти присланы вами», - писал Бриген 22 августа 1847 г.

Прожив последние двенадцать лет в Германии, В.А. Жуковский скончался в Баден-Бадене в апреле 1852 г. Тщательно подготовленная к печати, состоявшая из двух частей 490-страничная рукопись «Записок Кайя Юлия Кесаря» с посвящением «Василию Андреевичу Жуковскому, душою и стихом поэту и другу человечества», снабженная вступительной статьей и подробными историко-филологическими примечаниями, указателями, картами и схемами военных укреплений, портретом Цезаря и некоторыми приписываемыми ему сочинениями поступила без публикации в фонды Императорской публичной библиотеки.

«Нужно было знать эту прекрасную, совершенно христианскую душу, чтобы суметь оценить все то, что она заключала в себе прекрасного и великодушного, - писал А.Ф. Бриген М.А. Туманской в мае 1852 г. из Туринска. - Воспоминания об его расположении ко мне и интересе, который он проявлял, мне дороги, тем более что случалось видеть равнодушие там, где я надеялся встретить доброжелательность и дружбу, на которые я, как полагал, имел некоторое право, в то время как несравненный Жуковский, с которым у меня никогда не было близких отношений, знал меня только благодаря моей связи с семьей Тургеневых…»

Месяц спустя В.И. Штейнгейль писал А.Ф. Бригену из Тобольска:

«Когда газеты известили о кончине Вас[илия] Андр[еевича], первая моя мысль была - о Вашем лишении, и я вполне выразумел, как оно для Вас чувствительно. Но это непреложность общего закона, разница в том, что сегодня - одного, другого - завтра».

Со смертью В.А. Жуковского прекратилось и поступление денег. Только в 1857 г., уже после объявления амнистии декабристам, А.Ф. Бриген получил письмо от Н.И. Тургенева, в котором к изумлению прочел: «Изъясни мне свое положение. Уведомь также обстоятельно, какие суммы денег дошли до тебя при Жуковском и после его. Теперь я не могу умолчать, что эти суммы были посылаемы мною».

* * *

В 1848 г. Александр Федорович Бриген получил первый классный чин коллежского регистратора и место заседателя в Курганском окружном суде. Еще 21 февраля этого года он жаловался своей дочери Марии Туманской:

«Я по-прежнему ожидаю чина, который мне обещают с 1845 года, но, по-видимому, у этой истории не будет конца, и я умру, словно Моисей, не дойдя до земли обетованной. По получении чина я смог бы поступить в службу, чтобы хоть как-то улучшить свое материальное положение. Я думаю, что князь Горчаков, который был столь любезен в Петербурге, не откажется походатайствовать за меня».

А уже 7 октября делился с тем же адресатом радостной вестью: «Я не стану описывать свое путешествие в Омск… Скажу лишь, что князь был очень любезен со мною, и мы говорили о вас и вашей сестре. Он обещал мне дать подходящее место, обещание, выполнения которого я жду еще и до сегодняшнего дня. Я объясняю себе его промедление необходимостью написать по этому поводу в Петербург. С нетерпением жду результатов всех этих хлопот». Предместник А.Ф. Бригена в Курганском суде К.М. Голодников свидетельствовал:

«В 1848 г., получив от правительства разрешение на вступление в государственную службу, он [Бриген - В.Ш.] убедил меня уступить ему занимаемую мною должность заседателя окружного суда и, получив на то мое согласие, отправился в Омск просить об этом генерал-губернатора Западной Сибири кн[язя] Горчакова, с братом которого, Михаилом Дмитриевичем, служившим начальником штаба при кн. Паскевиче, он некогда был хорошо знаком. Просьба его, конечно, была уважена, и он сделался «чиновником», а я заседателем Омского земского суда…»

Ссыльный декабрист И.И. Пущин сообщал 15 января 1849 г. из Ялуторовска плац-майору тюрьмы Петровского завода Я.Д. Казимирскому: «Бригген допущен к исправлению должности заседателя окружного суда ‒ это по его просьбе. Получивши 14-й класс, он ездил в Омск и просил у князя места. Про сто чудеса!»

Александр Бриген не был для генерал-губернатора Западной Сибири князя Петра Дмитриевича Горчакова (1785-1868) одним из тысяч безликих ссыльных. Дочери Бригена, очевидно, встречались с князем в столице, а сам декабрист хорошо знал генерал-губернаторского брата - генерала от артиллерии Михаила Дмитриевича Горчакова (1793-1861).

В юности братья Горчаковы начинали службу в гвардейской артиллерии, но после наполеоновских войн, по свидетельству И.Д. Якушкина, были «высланы в армию» за «дерзость» по отношению к бригадному командиру полковнику М.М. Таубе, который «был ненавидим и офицерами и солдатами». «Происшествие это произвело неприятное впечатление на всю армию», - утверждал Якушкин.

Давнишний товарищ Бригена М.А. Фонвизин вспоминал, в какой восторг в 1810-х гг. привело князя М.Д. Горчакова сочиненное его дядей Денисом Фонвизиным и ходившее в списках введение к конституционному проекту. Наконец, в мемуарах еще одного ссыльного декабриста, С.П. Трубецкого, Михаил Горчаков назван в числе «оставшихся в России членов общества», занявших «важные должности в государстве».

Современный историк П.В. Ильин считает, что этому свидетельству можно доверять, потому что мемуарист был связан с М.Д. Горчаковым по службе. Достойно выглядели и послужные списки братьев-генералов. Князь Петр, служивший в Ермоловскую эпоху на Кавказе, прославился умелым и решительным наведением порядка в Имеретии и Абхазии. Затем оба брата участвовали в войне с Турцией 1828-1829 гг.

В 1836 г. князь П.Д. Горчаков стал генерал-губернатором Западной Сибири и командиром отдельного Сибирского корпуса. Князь же М.Д. Горчаков продолжил воевать, приняв участие в кампаниях: польской 1831 г. (которую начал начальником штаба пехотного корпуса, а кончил исправляющим должность начальника артиллерии армии) и венгерской 1849 г. (в которую был начальником штаба действующей армии). Но именно князю П.Д. Горчакову, изначально столь любезному с А.Ф. Бригеном, предстояло стать его главным недругом.

В работах советского периода генерал-губернатор нередко изображался убежденным и истовым гонителем ссыльных декабристов. Очевидно уже потому, что представлял в Западной Сибири государство, за мятеж против которого декабристы и были высланы в этот отдаленный край. Между тем в мемуарах самих декабристов встречаются отзывы, противоположные такой оценке. Так, А.Е. Розен утверждал, что Горчаков оказывал ссыльным «внимание и готовность защитить… от всяких притеснений».

Отношения А.Ф. Бригена и П.Д. Горчакова испортились при рассмотрении дела об убийстве крестьянина Михаила Евдокимовича Власова. События развивались так. Вечером 11 февраля 1849 г. в деревне Степной Чернавской волости Курганского округа проходили масленичные гуляния. Многие были пьяны, а вот положенного прощения обид и примирения с ближними не наблюдалось.

Десять человек крестьян - местные Григорий и Павел Власовы, двое Юковых, Яков Лесников, Иван Соколов и приехавшие к ним в гости Воденниковы и Меншиковы, усевшись в одни сани, отправились кататься. Напротив дома крестьянина Ивана Серкова компания заметила идущего Михаила Власова. При этом Павел Власов похвастал перед дружками, что не боится своего двоюродного брата, назвал Михаила «заворуем» и соскочил с саней.

Примеру Павла последовал Иван Соколов. Остальные гуляки продолжили путь и лишь саженей через сто, у часовни, кто-то предложил: «Воротимся посмотреть, где двое из нас, которых мы оставили». Павла Власова и Соколова они нашли на прежнем месте, при этом первый из них, садясь в сани, вроде бы обронил: «После меня уже ходить не будет». И веселая компания поехала дальше, «распевая песни» и «заезжая к разным лицам в гости, после чего разъехалась по домам».

На другой день, 12 февраля, был обнаружен труп Михаила Власова. «Голова у него была так сильно разбита, что брызги мозга и крови были найдены на заплоте в расстоянии 12-ти аршин от места, где лежало тело убитого, а в одном месте брызги крови оказались даже на кровле дома Серкова…». Для расследования убийства в Степную прибыл курганский земский исправник Иосиф Иванович Папкевич в сопровождении окружного стряпчего.

При проведении допроса Иван Соколов сообщил, что он соскочил из саней вслед за Павлом Власовым, «угадывая будто бы намерение Павла по угрозам» и стремясь «воспрепятствовать ему, Павлу, убить Михайла». Однако воспрепятствовать не удалось: Павел схватил во дворе Серкова деревянный брусок («нащеп»), которым якобы и убил Михаила. Сам Павел Власов «против этого показывал, что он Михайла Власова не убивал и никогда намерения не имел его убить, что похвальных слов, клонящихся к этому, не произносил, что во время гулянки был без памяти пьян и, будучи в таком положении привезен товарищами еще засветло домой, был водворен в дом женою и дочерью».

В Курганский окружной суд дело об убийстве М. Власова поступило 29 марта. В 1849 г. судья Александр Петрович Забелин болел, а его обязанности исполнял заседатель Данила Георгиевич Любченко. Но на тот момент оказался болен и он, почему судейские обязанности перешли к другому заседателю - А.Ф. Бригену. А поскольку в Курганском суде было всего два заседателя, то секретарю Н.П. Рихтеру пришлось принять обязанности заседателя на себя. Сложившаяся ситуация станет яснее, если обратиться к докладной записке Бригена на имя князя Горчакова от 15 апреля 1850 г.

«С самого первого дня поступления в должность и постоянно, не пропустив ни одного дня, присутствовал я в суде, и почти всегда один, - писал декабрист, - потому что окружной судья уже третий год постоянно одержим болезнью, другой заседатель имеет слабость пить и по этой причине каждый месяц от двух до трех недель не присутствует. Секретарь же Рихтер не только чиновник неблагонадежный и неблагонамеренный, но такой человек, которым даже в Кургане все гнушаются».

Одновременно с материалами дела в суд поступили два прошения: одно от матери и вдовы убитого М. Власова, другое от жены арестованного П. Власова. Первое из них содержало просьбу отложить заседание, поскольку Папкевич расследовал дело пристрастно, по поводу чего 25 марта уже была направлена жалоба тобольскому гражданскому губернатору.

«Вдова убитого, а вместе с ней и народная молва… называют главным виновником этого убийства Григория Власова, а с ним Петра Юкова, Ивана Соколова, Якова Лесникова, кроме еще других прикосновенных к этому делу лиц, которые все при следствии были допущены как свидетели против Павла Власова, - писал А.Ф. Бриген. - Вдова говорила не мне одному, но провозглашала повсюду. Женщина эта, мать трех малолетних детей, в отчаянии, и речь ее так убедительна, что не допускает сомнения в истине ее слов.

Со своей стороны жена Павла Власова, Устинья, сообщала, что еще в декабре 1848 г. Григорий Власов, Юков, Соколов и другие, будучи вооружены топорами и пешнями, вторглись ночью в дом Мих. Власова, но, не успев его захватить, вероятно, для того, чтобы убить, потому что Григорий Власов еще прежде этого грозил убить Михайлу, о чем и было донесено волостному правлению, они в доме его все переломали, за каковой нанесенный ему убыток были присуждены заплатить деньгами».

Далее выдвигалось предположение, что «Михайла убил не Павел, но те, которые заблаговременно не только словесно этим грозили, но даже на деле покушались исполнить». Наконец, Устинья Власова отмечала, что на следующий после убийства день шуба ее мужа была дважды осмотрена сельским и волостным начальством, но лишь при третьем осмотре Папкевичем обнажились «кровавые пятна, которые неизвестно откуда появились».

Во время судебного заседания Павел Власов настаивал на своей невиновности. Соколов же вначале повторил прежние показания, но затем, «бросившись на колена и с горькими слезами» заявил, что «все показанное им он взвел напрасно на Павла Власова, что он не видел, чтобы Павел Власов убивал Михайла, что его, Павла, не стаскивал с Михайла, и что он все это показывал по наущению волостного писаря Подорванова».

Ввиду открывшихся обстоятельств окружной суд обратился к гражданскому губернатору с вопросом о том, следует ли рассматривать это дело дальше или отправить его на доследование. Тобольский гражданский губернатор действительный статский советник Карл Федорович Энгельке, высказался за второй вариант и назначил чиновника для проведения доследования. Павла Власова и Ивана Соколова освободили из-под стражи. Но тут через голову губернатора дело было истребовано в общее присутствие Совета Главного управления Западной Сибири.

По версии П.Д. Горчакова это мера была необходима, «так как… дошло до сведения Главного управления, что члены Окружного суда ищут только сим способом протянуть дело и дать ему оборот боле согласный с их видами». Каким образом «дошло», генерал-губернатор не уточнил. Бриген же, напротив, именно эту сторону вопроса осветил подробно:

«…исправник Папкевич, видя себе беду неминуемую потому, что при переследовании все упущения бы открылись, обратился к родному брату своему в Омск, который в большой доверенности у его сиятельства кн[язя] Горчакова да к тому же управляет судным отделением, чрез происки коего достиг того, что делу дали совершенно превратный оборот».

Интересные подробности биографии убитого М. Власова открыл курганский историк Н.А. Лапин. Во время знаменитых «картофельных бунтов», 19 апреля 1843 г., волостные власти собрали крестьян в селе Чернавском, дабы обязать их подписками «одному за другим иметь неослабное смотрение, дабы никто из них не мог быть ослушником». В ответ возмущенные крестьяне ворвались в волостное правление, при этом М. Власов «с большим азартом» требовал от писаря И. Подорванова выдачи «секретных бумаг» и «приговора, по которому их насильно подписывают в крепостное владение».

Крестьяне даже грозились бросить Подорванова в реку, но писарю удалось скрыться. Эти события историк назвал «восстанием в Чернавской волости», а самого М. Власова - «организатором выступления» и «вожаком повстанцев». По мнению Н.А. Лапина, благодаря Бригену «убийство М. Власова предстало… не как результат пьяной драки, а как зверская расправа сельских властей с непокорным крестьянином», само же дело приобрело «острый социальный характер».

Вывод коллеги был повторен в работах сибирских историков П.И. Рощевского и О.С. Тальской. Очевидно, что тут история прочитана в обратном хронологическом порядке: от убийства М. Власова к его участию в «картофельных бунтах». Более адекватная версия чернавских событий 1843 г. представлена в монографии историка сибирского крестьянства Т.С. Мамсик. Действительно, 19-летний М. Власов (самый молодой из чернавцев, понесших затем наказание) требовал от писаря и головы «секретных бумаг».

Наравне с ним в «приступе» на правление участвовали Н. Паршуков, И. Плотников, И. Сорокин (именно он предлагал «бросить в реку» писаря И. Подорванова), А. Головин, Н. Белозеров и другие крестьяне. В целом же движение в волости возглавил учитель Г. Новокрещенов, ездивший к возмутившимся крестьянам Челябинского округа, где списал некие «соблазнительные бумаги», а затем прочел их на общем сходе в Чернавском селении.

Жители Степной и еще четырех деревень составили совместную жалобу на незаконное использование начальством хлеба из запасных магазинов и поручили грамотному крестьянину В. Широносову подать ее монарху или цесаревичу. Обобщая эти данные, Т.С. Мамсик писала: «…хотя волнение крестьян в Чернавской волости достигло значительного накала, масса не поддержала “зачинщиков”, дело ограничилось подготовкой прошения на имя императора».

Называть вышеописанные события «восстанием», а М. Власова «вожаком повстанцев» - явное преувеличение. Следовательно, не скрыто в событиях 1843 г. и объяснения, почему пять лет спустя «сельские власти» могли бы решиться на столь рискованное дело, как организация убийства «непокорного крестьянина». «Сельские власти» для крестьян олицетворялись, прежде всего, двумя выборными должностными лицами: волостным головой и писарем. При этом, если голова избирался на два года, то писарь «при хорошем поведении» мог занимать свое место бессрочно.

Показательно, что историки не пришли к единому мнению, кто был чернавским головой во время «приступа»: по версии Н.А. Лапина - Потаскуев, по версии Т.С. Мамсик - Чернопьянов. Зато Подорванов оставался писарем и в 1843 г., и в 1849 г. Вряд ли питая симпатию к комулибо из участников «приступа», он действительно мог повлиять на показания Ивана Соколова.

Главное управление Западной Сибири, судным отделением которого управлял родной брат курганского исправника титулярный советник Александр Иванович Папкевич, изъяло дело об убийстве крестьянина М. Власова из ведения Курганского окружного суда. В Омске следствие, проведенное Иосифом Папкевичем, было признано «удовлетворительным», а действия суда охарактеризованы как «беспорядки».

В Курган «для отобрания от членов Окружного суда объяснения» был командирован чиновник Главного управления Александр Никитич Лещёв (пасынок писателя П.П. Ершова) «с тем, чтобы он, предоставив членам все способы оправдания, не доверял им подлинного дела (в опасении подлога бумаг, чему здесь бывают нередкие примеры), а предоставил нужные выборки сделать при себе».

Одновременно Чернавское волостное правление сделало попытку «взять под караул» вдову и мать убитого, но последняя, по словам Бригена:

«...завопила таким голосом, называя поименно убийц, которые тут же были, что общество, находившееся при этом вместе с волостными начальниками, разбежалось, и она свободно из-за 50 верст пришла в Курган, дабы явиться к г[осподину] Лещёву, чего, однако, не исполнила, узнав, что он не следователь».

В сложившейся ситуации А.Ф. Бриген первые надежды возложил на князя П.Д. Горчакова. В письме на имя генерал-губернатора от 29 апреля 1849 г. он заявил, что «как судья и человек, боящийся бога,… не мог молчать, когда увидел, что вместо виноватых предают на пропятие невинного», сообщил о поддержке своей позиции Любченко и Рихтером, а также выразил уверенность, что «и ваше сиятельство в таком случае не иначе бы действовали».

Автор письма разъяснил и какого именно действия ожидал от Горчакова: ...если ваше сиятельство назначит тайно и внезапно благонадежного следователя, который поусомнился бы продать свою совесть за шампанское и за деньги… то истина, при значительном числе виновников и лиц, более или менее соприкосновенных к этому делу, непременно и без затруднений откроется.

Но прибывший в августе из Омска советник Главного управления Тыжнов был наделен совсем иными полномочиями, а именно: провести ревизию дел Курганского суда за последние два с половиной года. Одновременно Совет Главного управления, рассмотрев собранные Лещёвым объяснения членов суда, признал их «не заслуживающими уважения» и постановил: «производство Папкевича оставить без преследования,… о переводе сего дела из Курганского в Омский Окружной суд просить Правительствующий Сенат…, а противозаконные поступки членов [Курганского - В.Ш.] Окружного суда передать рассмотрению судебному, но в видах осторожности сей последний пункт оставлен без исполнения до получения разрешения Сената».

Проницательный И.И. Пущин уже 8 июля в письме М.И. Муравьёву-Апостолу предсказал печальный итог: «Вероятно, кончится тем, что переводчика Кесаря самого прогонят, если он слиш ком будет надоедать своею перебранкой с уездной аристократией». Бриген же и в начале ноября утешался надеждой, что его письмо могло не дойти до Горчакова: «…я сильно подозреваю или, лучше, достоверно полагаю, что оно скрадено и до него не дошло, ибо невозможно думать, чтобы, получив такого содержания письмо, князь бы ничего не сделал». Однако и он понимал, что далее медлить с ответными действиями опасно.

«Теперь да позволительно будет спросить, где, кроме Западной Сибири, можно видеть, чтобы главное начальство вместо того, чтобы открыть преступление и защитить невинного, всеми силами упорствовало, чтобы преступление не было открыто, - негодовал он в письме М.А. Туманской от 2 ноября. - И мало этого, еще нападает с особенным озлоблением (вероятно, хорошо заплачено) на целое присутственное место за то, что оно донесло об этом и просило по этому предмету разрешения!»

Той же почтой А.Ф. Бриген отправил письмо с изложением этого дела управляющему III отделением генерал-лейтенанту Л.В. Дубельту. Опальный заседатель просил «вытребовать дело» у сибирских властей и «прислать следователя, который по указаниям вдовы убитого, матери трех малолетних детей, вероятно, откроет истину». При этом признавался, что осмелился написать «по совету Василия Андреевича Жуковского, который в письмах своих выхваляя доброту вашу, мне неоднократно говорил, чтобы в случае надобности прямо обращался к вам».

В 1830 г., только вступая на жандармскую стезю, Дубельт обещал супруге: «…буду опорою бедных, защитою несчастных;… действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление…». Но с тех пор из подозрительно близкого к декабристским кругам полковника он превратился во второе лицо в жандармском ведомстве, с романтических мотивов переориентировался на ведомственные интересы и за двойственность ответов, за умение, не отказав, не помочь заслужил прозвище «генерал Дубль».

О письме Бригена Дубельт доложил непосредственному начальнику - главноуправляющему III отделением графу А.Ф. Орлову. И, очевидно, он же посоветовал ленивцу Орлову переадресовать дело в Министерство внутренних дел, ничего не сообщив об этом Горчакову. Отношением за №2959 от 12 декабря 1849 г. граф А.Ф. Орлов известил министра внутренних дел графа Л.А. Перовского о «власовском деле». Бригену, казалось бы, повезло.

Граф Лев Алексеевич Перовский (1792-1856) не только приходился родным братом его давнему приятелю Василию Перовскому, но и имел репутацию «либералиста», выступал с проектами ослабления крепостного права и, что здесь особенно важно, в юности состоял в тайном обществе декабристов. Оба - и Бриген, и Лев Перовский - были поименованы в записке о Союзе благоденствия, поданной начальником Гвардейского генерального штаба А.Х. Бенкендорфом на высочайшее имя в мае 1821 г. Правда, первый был причислен к категории «примечательнейших по ревности», а второй назван среди тех, которые «мало-помалу… отстали».

Тут необходимо хотя бы широкими мазками обрисовать политический контекст, в который невольно попала весть о споре ссыльного декабриста с региональной администрацией. В 1848 г. Европу сотрясли революции, в разжигании которых общее мнение винило тайные общества. По убеждению Николая I таковые сохранились и в России.

«Либералисты» оказались под сильным подозрением, и для Льва Перовского, учитывая его биографию и репутацию, настало время побеспокоиться о прочности своих позиций. Укрепить их он решил с помощью масштабной политической провокации: если император считает, что в России существует тайное общество, значит, таковое дóлжно изобличить. Так из журфиксов с чтением запрещенной литературы силами МВД было раздуто «дело петрашевцев».

Жандармы оставались в неведении до тех пор, пока рассерженный Николай I не высказал графу Орлову, что «у его ищеек нет нюха, что это - сопливые собаки». Стремясь оправдаться в монарших глазах, III отделение подобным же образом разоблачило оппозиционный кружок в столичном Училище правоведения. Мальчишек-правоведов отдали в солдаты, над «петрашевцами» 22 декабря 1849 г. совершили «обряд казни».

Император был удовлетворен, но Орлов и Перовский сильно потеряли в глазах общества и более не желали рисковать репутациями. Показательно, что на рубеже 1849-1850 г. оба сановника и стоявшие за ними полицейские структуры старательно перебрасывали друг другу так называемое дело о «секте коммунистов», раздуваемое пензенским губернатором А.А. Панчулидзевым из неудачного брака своей воспитанницы с молодым Н.П. Огарёвым.

Получив отношение шефа жандармов, Л.А. Перовский незамедлительно послал соответствующий запрос в Омск, зарегистрированный генерал-губернаторской канцелярией 18 января уже нового 1850 г. Спустя четыре дня, 22 января, князь П.Д. Горчаков отправил в столицу сразу два письма - одно Перовскому, другое Орлову. Первое из них посвящено доказательству формальной правомерности действий западносибирских чиновников - от исправника Папкевича до сотрудников Главного управления.

При этом ни в самом письме, ни в приложенной к нему «Записке по делу об убийстве крестьянина Курганской округи Михайла Власова» имя Бригена не упомянуто ни разу. Иначе построено послание князя П.Д. Горчакова графу А.Ф. Орлову. Во-первых, оно появилось не в ответ (поскольку III отделение запроса не посылало), а по инициативе генерал-губернатора. Во-вторых, Горчаков и не подозревал, что глава МВД информирован его адресатом:

«…по частным сведениям, графом Перовским полученным, якобы допущены Главным управлением с моего утверждения неправильности, клонящиеся к затемнению истины и покрытию подлинного убийцы… В-третьих, здесь князь даже не пытался обосновать справедливость решений своих подчиненных: Защищать пред вашим сиятельством правильность заключения Главного управления и беспристрастность первенствующих здесь административных лиц признаю излишним, потому что состоявшийся по сему делу журнал своевременно представлен в Правительствующий Сенат…

Единственной темой этого документа был Бриген: …осчастливленный всемилостивейшим облегчением своей участи по ходатайству родственников, он до того возмечтал о своих связях, что усиливается первенствовать там, куда сослан за преступление и над лицами, обязанными за ним наблюдать; что он мешается в дела ему чуждые, чтобы доказать свою силу; что он вступил в козни против местных властей, наипаче исправника…»

С кем именно, по мнению Горчакова, у Бригена имелись связи, раскрыто далее: «…поступки Бригена мне известны уже с самого возвращения из С. Петербурга и по истине требовали бы укрощения, если бы по его угрозам не ожидал я себе вопросов из С. Петербурга (как то случилось)». Зная о натянутых отношениях МВД и III отделения, Горчаков затевал интригу против Перовского. Здесь же князь подсказывал и желаемое решение по Бригену; «…дальнейшее нахождение г. Бригена в Кургане и при настоящей должности кажется мне вредным…».

Отношение П.Д. Горчакова шеф жандармов получил 10 февраля и спустя три дня отписал генерал-губернатору: «…по моему мнению, противозаконные и неуместные действия Бригена ни в коем случае не должны быть терпимы, и потому, находя справедливым и необходимым, чтобы ваше сиятельство постановили об нем решение по высочайше предоставленной вам власти, а меня только удостоили бы уведомлением о вашем насчет Бригена решении…»

Однако и Лев Перовский не горел желанием принимать на себя роль судьи в этом споре. Вынести решение в пользу Бригена означало для него открыто вступиться за былого сочлена по тайному обществу, решить дело в пользу Горчакова - еще раз уронить себя в общественном мнении. Получив отзыв из Омска, он уже 20 февраля переправил «на усмотрение» шефа жандармов не только сам отзыв, но даже «записку по означенному предмету», ранее полученную им от Орлова же.

Кажется, единственными помощниками А.Ф. Бригена в сложившейся ситуации - верными, но не влиятельными - остались ссыльные декабристы. Михаил Александрович Фонвизин, письмом из Тобольска от 28 марта благодарил «за сообщение записки об известном деле» и сообщал, что читал ее вместе с С.М. Семёновым, который «пришел в восторг от вашего юридического таланта». Затем записка была передана тобольскому жандармскому полковнику Карлу Яковлевичу фон Колену, который обещал сообщить ее жандармскому генерал-майору Андрею Александровичу Куцинскому, ведавшему всей политической ссылкой.

Последний, по словам Фонвизина, «теперь правая рука графа Орлова и готовится на место Дубельта». Стоит ли говорить, что относительно Дубельта декабристы выдавали желаемое за действительное, да и Орлову эта информация от сибирских жандармов была малоинтересна. Тогда же Фонвизин передал слух о возможном переводе Горчакова в Петербург: «Князя, говорят, сажают в Государ[ственный] совет. Он, вероятно, уедет из Сибири по просухе и чтобы не возвращаться». Между тем 30 апреля П.Д. Горчаков посетовал А.Ф. Орлову, что не смеет выселить А.Ф. Бригена из Кургана, поскольку ссыльный определен туда высочайшим повелением.

Смирившись с необходимостью завершить это дело, граф Орлов письменно обратился к Николаю Павловичу по вопросу о высылке Бригена, и император, будучи 1 июня в Петергофе, собственноручно начертал карандашом на рапорте: «Да».

Share132018-09-05 17:55:43

Туринск

30 июня 1850 г. тобольский гражданский губернатор К.Ф. Энгельке секретным предписанием известил туринского городничего А.Д. Водяникова о том, что «государь император по всеподданнейшему докладу отношения князя Петра Дмитриевича [Горчакова - В.Ш.] о нескромном поведении состоящего в должности заседателя Курганского окружного суда коллежского регистратора фон-дер Бригена высочайше повелеть соизволил: Бригена за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение перевести в другой город», во исполнение чего генерал-губернатор «назначил г[осподина] Бригена заседателем в Туринский окружной суд на место заседателя Петухова, который переведен к такой же должности в Курган» и приказал немедленно по прибытии декабриста «учредить над ним полицейский надзор». В тот же день была выписана и подорожная коллежскому регистратору от Кургана до Туринска с требованием предоставлять ему на почтовых станциях «по две лошади и с проводником».

Однако и после этого А.Ф. Бригену предстояло прожить в Кургане еще около полумесяца. 10 июля декабрист получил письмо только что вышедшей замуж дочери Любови (Бубеньки) и «в это же самое время» - «извещение о переводе… из Кургана в Туринск». Еще три дня ушло на «разные заботы и хлопоты», и только 14 июля исправляющий должность курганского городничего Р.М. Тарасевич сообщил своему туринскому коллеге А.Д. Водяникову, что «фон-дер Бриген отправлен за присмотром казака Сибирского татарского конного казачьего полка Рабина Алимбаева».

Казаку было выдано подробное «наставление», которым в частности предписывалось: «…отправиться с ним [Бригеном - В.Ш.] до города Туринска, по прибытии туда явиться к городничему и объявить о прибытии г[осподина] Бригена, по таковом же объявлении и принятии г. Бригена под присмотр полиции,… взять от городничего расписку», а до того - «в пути следования… не делать никаких грубостей, не дозволяя, однако, заезжать куда либо в сторону от прямого тракта и смотреть, чтобы г. Бриген не имел ни с кем никаких подозрительных сношений».

Но неукоснительное исполнение служебных обязанностей никогда не входило в число российских добродетелей. Во время проезда через Ялуторовск казак Алимбаев из корысти или по доброте душевной допустил «сношения» конвоируемого А.Ф. Бригена с тамошними ссыльными декабристами: Е.П. Оболенским, И.И. Пущиным, М.И. Муравьёвым-Апостолом, И.Д. Якушкиным, а также вероятно с Н.В. Басаргиным и В.К. Тизенгаузеном.

Здесь же Бриген мог посетить могилы А.В. Ентальцева (Янтальцева) и своего несчастного пелымского товарища В.И. Враницкого. Об этих встречах он откровенно сообщал в письмах. «Проездом был я в Ялуторовске, где и провел трое суток с нашими, - писал он М.М. Нарышкину 18 августа 1850 г. - Все они здоровы, постарели, но значительной перемены я в них не нашел, невзирая, что давно их не видел». О том же - законной жене С.М. Бриген: «В Ялуторовске товарищи мои Оболенский, Пущин, Муравьёв и пр. надавали мне интересных книг…».

Что это были за издания, можно судить по дальнейшей переписке: «Организация труда» французского социалиста Луи Блана, «Замогильные записки» - мемуары его консервативно настроенного соотечественника Шатобриана, комплекты журнала «Британское обозрение» и газеты «Век» (“Le Siecle”). Сибирское начальство подобные встречи, разумеется, не одобряло.

За десять лет до Бригена, в марте 1840 г., через Ялуторовск ехал другой курганский декабрист - И.Ф. Фохт. В тот раз дома Якушкина, Тизенгаузена, Муравьёва-Апостола и Ентальцева несколько ночей были оцеплены казаками, имевшими приказ не допустить встречи ссыльных с товарищем. Не отличился исполнительностью и туринский городничий А.Д. Водяников. 18 августа губернатор К.Ф. Энгельке требовал от него с нескрываемым раздражением:

«От 30 минувшего июня за №718 я, между прочим, предписал вашему высокоблагородию донести мне с первою почтою о времени приезда в Туринск заседателя тамошнего окружного суда фон-дер Бригена. Не получив на это от вас донесения и усматривая в представлении Губернского правления, что Бриген прибыл уже в Туринск, я предписываю вам немедленно объяснить мне: почему до настоящего времени не исполнено вами полученное мое предписание о Бригене».

Поскольку же Водяников не поспешил с ответом и на этот раз, спустя десять дней настойчивый немец был вынужден повторить свое секретное предписание. А уже 8 сентября Энгельке выговаривал Водяникову по другому, но опять же связанному с Бригеном поводу:

«Неоднократно я обязывал ваше высокоблагородие немедленно по окончании каждого месяца предоставлять мне… ведомости о государственных преступниках, прикосновенных к происшествию 14 декабря 1825 года, но, несмотря на это, означенные ведомости за июль месяц сего года… до сих пор в Общем Губернском правлении не получены, чрез что произошла остановка в предоставлении той ведомости его императорскому величеству…»

И даже грозился в следующий раз «послать за ведомостями нарочных» за счет туринского градоначальника. Бриген был в переписке аккуратнее и уже 18 августа сообщал Нарышкину:

«20-го июля прибыл я в г. Туринск, где до сего дня еще не устроился. Живу на постоялой квартире и со дня на день ожидаю из Кургана моего человека с вещами и лошадью. <…> Туринск городок довольно порядочный. В нем шесть церквей и женский монастырь, местоположение коего весьма красиво. Ирбит отсюда в 60-ти верстах, а Пелым, прежнее мое местопребывание… в 350-ти верст[ах]».

Декабристы, не состоявшие в переписке с Бригеном, узнавали о его очередном переселении всяк в свой час, некоторые со значительным запозданием. Так, в мае 1851 г. А.Е. Розен спрашивал у Е.П. Оболенского: «Скажите мне слово о фон дер Бригене, остался ли он в Кургане и в какой должности?». Туринск послужил местом ссылки шестерых декабристов, не считая А.Ф. Бригена.

В разные годы здесь находились на поселении С.М. Семёнов, В.П. Ивашев, Н.В. Басаргин, И.И. Пущин, И.А. Анненков и Е.П. Оболенский. Но после отъезда в 1843 г. Пущина и Оболенского в Туринске остались только могилы Василия Ивашева и его французской жены Камиллы Ле-Дантю. Бриген в Туринске оказался один. Впрочем, не совсем. В Туринске осталась теща Н.В. Басаргина, Степанида Ивановна Маврина, сохранившая связи с декабристами и после кончины дочери в 1846 г. Через нее А.Ф. Бриген вел бесцензурную переписку с Е.П. Оболенским, которому и сообщал 22 сентября 1850 г.:

«В Туринске нашел людей добрых и в том числе Башарина, человека умного, с которым довольно хорошо сошелся. В особенности полюбил я Ржоншевского, с которым почти каждый день видаюсь. Он мне много рассказывал о Лунине, которого видел за 12 дней до смерти».

Первый из упомянутых, Павел Захарович Соколов-Башарин, вплоть до 1854 г. служил в Туринске окружным судьей, т. е. был новым непосредственным начальником Бригена. Второй, Валериан Ржоншевский, - ссыльный поляк. Он был в числе приговоренных к смертной казни членов «Содружества польского народа», разгромленного в 1838 г. Но если лидер этой тайной организации Шимон Конарский (Szymon Konarski; 1808–1839) действительно был расстрелян, то Ржоншевскому «наказание смертью» заменили 20-летней каторгой. На каторге он познакомился с декабристом Михаилом Сергеевичем Луниным, умершим в Акатуйской тюрьме при не вполне ясных обстоятельствах в 1845 г.

В ноябре 1850 г. К.Ф. Энгельке запросил у А.Д. Водяникова характеристику на Ржоншевского в связи с просьбой его сестры навестить ее в Петропавловске - заштатном городке Ишимского округа Тобольской губернии. Просьба обосновывалась тем, что «брат ея лишился недавно жены и детей». Городничий начал было писать резолюцию «Донести губернатору о хорошем…», но спохватился и от греха подальше заменил последнее слово: «…справедливости показаний сестры Ржоншевского».

К другому бригеновскому приятелю у Водяникова сложилось более определенное отношение. «У нас тут неприятное происшествие, ‒ писал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому 27 октября 1840 г. - Здешний городничий сделал на судью нашего донос, что будто он от живой жены женился на другой. Чем это кончится, не знаю, но бедный Башарин, которого мне очень жаль, хотя и бодрится, но повесил нос». Помимо чувства сопереживания «происшествие» давало Бригену лишний повод волноваться за собственную судьбу.

В то время как судья «от живой жены женился», женатый заседатель открыто поселился в городе с А.Т. Томниковой и общими с нею четырьмя детьми. Туринский городничий, конечно, не принадлежал к числу людей симпатичных Бригену, но столько раз помянут, что было бы несправедливо обойти его характеристикой. Еще один польский ссыльный в Туринске, Юстиниан Ручиньски, писал: «Звали его Александр Данилович Водяников. Он сам мне рассказал свою биографию. Сын крестьянина был отдан в рекруты, во время царствования Павла I был выслан в Петербург, служил там в образцовом полку. После двадцати лет дослужился до офицерского звания и перешел на гражданскую службу».

«<…> Это был абсолютно простой человек без малейшего образования, ленивый и непригодный для выполнения своих служебных обязанностей в силу отсутствия способностей, да и старость мешала. Но, несмотря на это, добрый был старик. Надо мною имел власть неограниченную, моя судьба зависела от его мнения, но, однако, он никогда не злоупотреблял своей властью, наоборот, был для нас всегда сносным и даже благодетельным. Типаж, одним словом, классический. Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый посвоему человек. Хотя и взяточник, но ведет себя очень солидно; довольно сурьезен; несколько даже резонер; говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало. Черты лица его грубы и жестки, как у всякого, начавшего службу с низших чинов».

Вторая цитата взята из источника уже не мемуарного, а литературного - из авторских «Замечаний для господ актеров» к гоголевскому «Ревизору». Тип русского провинциального городничего (отставной военный в старших или средних офицерских чинах, ограниченный в средствах к существованию или вовсе лишенный таковых) сложился в результате передачи права на назначение городничих и земских исправников Комитету о попечении раненых и увечных воинов, созданному 18 августа 1814 г.

Этим же обстоятельством отчасти объясняется раздражение губернатора, ограниченного в возможности влиять на расстановку высших полицейских кадров своей губернии. Однако вернемся к приятелям Бригена. Тот же Ю. Ручиньски вспоминал, как в 1842 г. И.И. Пущин и Е.П. Оболенский впервые ввели его в гостеприимный дом туринского купца 1-й гильдии Якова Петровича Тулинова и его супруги Авдотьи Егоровны. В июле того же года Тулиновы уехали на ярмарку в Петербург. Весь город прощался с ними и провожал до первой станции, - писал Ручиньски. - По этому случаю много ели, а еще больше пили. Его [Я.П. Тулинова - В.Ш.] отъезд опустошил город. Общество лишилось очага, около которого обычно собиралось.

Связи Тулинова со ссыльными декабристами установились еще в 1830-е гг. Так, не позднее 1837 г. Я.П. Тулинов доставлял письма В.П. Ивашева родителям и друзьям, минуя официальную почту. О получении этих писем декабрист просил извещать его условленным упоминанием имени-отчества жены письмоносца: «Авдотья Егоровна вам кланяется». В 1840-е гг. Тулинов, свободно перемещавшийся по своим купеческим делам по Сибири, поддерживал бесцензурную связь между И.И. Пущиным, П.Н. Свистуновым, С.М. Семеновым, Г.С. Батеньковым, М.А. Фонвизиным.

Не только для сибирских декабристов, но и для их оставшейся в Европейской России родни Тулиновы стали своими, домашними людьми. 4 июня 1842 г. Пущин писал Якушкину о предстоявшей встрече своих сестер с Авдотьей Егоровной: «Вчуже веселюсь их свиданию с Тулиновой. Она поживет с ними месяца два, пока муж торговаться будет на вино. Потом мы дождемся ее сюда - и тут не будет конца разговорам»358. В 1850-е гг. подобные же отношения с Тулиновыми установились и у Бригена. «Туринском я доволен, видаюсь часто с Тулиновыми и часто с ними о вас вспоминаю, это люди очень добрые», - сообщал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому письмом от 27 октября 1850 г. А 17 марта 1851 г. уже М.А. Фонвизин писал Бригену из Тобольска:

«Тулинов доставил мне ваше письмо, Александр Федорович, и я пользуюсь его отъездом, чтобы вам отвечать [на] него. Он не совсем доволен здешними властями, и как дело его дойдет до московского Сената, то я с удовольствием готов написать к брату, чтобы он, если может, рекомендовал его лицам, которые могут помочь ему в его деле».

Как следует из письма, многолетний помощник ссыльных декабристов сам в это время нуждался в помощи. Яков Тулинов занимался винными откупами. Туринский откуп 1847-1851 гг. не только не принес ему барыша, но оставил с недоимкой в размере 314 руб. 21 коп. Возможно, это было связано с введением на эти годы нового «Положения об акцизно-откупном комиссионерстве». Поскольку купец не сумел вовремя заплатить недоимку, в 1852 г. его имущество было описано. Из недвижимого имущества под опись попали: дом в Пелыме (35 руб.) и подвалы в селах Гари, Таборы, Саитково и Якшино (от 5 до 11 руб. каждый).

Движимого имущества насчитали: две лошади (20 руб.), полуколяску (82 руб. 50 коп.), фаэтон (40 руб.), двое выездных дрог и санки (все вместе - 20 руб.) и двое дровней (еще 20 руб.). Всего имущества на 253 руб. 50 коп. «Кланяйся бедным Тулиновым, - писал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому 16 сентября 1856 г. - Я воображаю, как им тяжело теперь». Судя по тому, что в 1859 г. Я.П. Тулинов числился ялуторовским купеческим сыном, расплатиться с долгами до конца десятилетия ему не удалось.

Итак, близкие А.Ф. Бригену люди в Туринске нашлись, но, обремененные собственными проблемами (пожилая С.И. Маврина, двоеженец П.З. Соколов-Башарин, ссыльный В. Ржоншевский, разорившийся Я. П. Тулинов), оказались едва ли способны оказать ощутимую помощь в борьбе с генерал-губернатором. Разве только передачей писем. Ссыльные декабристы, имевшие влиятельных родственников в столицах, могли быть более полезны.

«…Омский Паша всем нам отъявленный враг, - уверял Бриген Оболенского в письме от 27 октября 1850 г. - Что это за бездельник! Скажи усердный мой поклон всем нашим». Товарищи по ссылке охотно верили: если генерал-губернатор враг одному из них, значит, и всем остальным - тоже. Сибирь сплотила их крепче, чем былые тайные общества. Едва ли не в первом письме из Туринска, датированном июлем 1850 г., А.Ф. Бриген сообщал про «случай, который во всех местах, где бы я не проезжал, всех занимает». Случай, действительно, вопиющий:

«Киргизы сделали восстание в степи, и против них послан значительный отряд с боевыми патронами, в которых вместо пороху насыпана вычерненная просовая крупа. <…> Этот случай, я полагаю единственный в летописях русской армии, и он показывает нам, что и военная часть у его сият[ельства] кн[язя] Горчакова не в лучшем порядке, как и гражданская».

Послание было адресовано жене, Софье Михайловне, но ей ли только? Первыми его должны были прочесть жандармы. Так и случилось. Граф А.Ф. Орлов передал тревожное известие военному министру графу А.И. Чернышеву. 2 ноября того же года Михаил Фонвизин писал из Тобольска в подмосковное имение брату Ивану (бывшему члену Союза благоденствия, наказание которого ограничилось полицейским надзором):

«Здесь получено известие, что Горчакова отсюда уберут и что этого должно скоро ожидать. На его место прорекают Павла Христофоровича Граббе и говорят, что это назначение последовало в октябре… Если это известие справедливо, то мы можем быть совершенно спокойны».

Слух отражал не столько реальность, сколько горячее желание семейства Фонвизиных. Еще на рубеже 1841-1842 гг. супруга декабриста Н.Д. Фонвизина писала другу многих декабристов сибирскому священнику С.Я. Знаменскому: «…от 10-го октября получено здесь из Петербурга письмо.., что князь [Горчаков - В.Ш.] без просьбы об увольнении уволен и причислен к Государственному совету, а на его место назначен генерал Граббе».

А 3 марта 1842 г. уже сам М.А. Фонвизин сообщал И.И. Пущину: «Об Горчакове есть слухи, что он будет назначен главнокомандующим в Грузию…». 25 ноября того же года Фонвизин вернулся к теме генерал-губернаторства Граббе в письме И.Д. Якушкину: Мне все сдается, что он когда-нибудь будет начальствовать в Сибири и что судьба нас опять сведет когда-нибудь с ним. Желал бы я сего для пользы здешнего края. Я писал об этом к брату… и брат, верно, покажет мое письмо Павлу Христофоровичу при свидании.

С П.Х. Граббе (1789-1875) М.А. Фонвизин был дружен со времен общего адъютантства у генерала А.П. Ермолова в 1812 г. В 1820 г. именно Фонвизин принял Граббе в Союз благоденствия, а уже в следующем году братья Михаил и Иван Фонвизины вместе с Граббе были упомянуты в докладной записке Бенкендорфа-Грибовского о тайном обществе: «Фонвизины и Граббе, судя по рассказам имеющих с ними короткие связи и по действиям их в обществе, готовы на все».

В позднейших тайных обществах Граббе не участвовал. Однако в декабре 1825 г. он был арестован, до марта 1826 г. находился под следствием, а затем высочайшим повелением еще на четыре месяца был посажен в крепость («за смелые ответы в комитете» - по мнению осужденных товарищей). Потом был славный боевой путь, идя по которому генерал-лейтенант Граббе в 1839 г. стал командующим войсками на Кавказской линии и Черномории, но после неудачной экспедиции 1842 г. в Ичкерию оказался уволен от должности с оставлением генерал-адъютантом.

В 1850 г. слух о предстоявшей сибирской службе П.Х. Граббе возродился. Теперь к его распространению присоединился и А.Ф. Бриген. 10 ноября он делился полученной от М.А. Фонвизина радостной вестью с Е.П. Оболенским:

«Вчера получил письмо от Мих[аила] Александровича, который мне пишет, что по достоверным слухам кн[язя] Горчакова сажают в Государственный совет и на его место определен, и кто же, Граббе! <…> Я много видал превратностей в жизни, но подобного страшного падения я не видал. Вот тебе мои новости, о коих, хотя официального еще ничего нет, но с каждою почтою ожидают, да и дай бог, чтобы так и было».

Увы, 2 декабря Фонвизин вынужденно признался Бригену:

«Назначение Граббе на место князя по сие время не подтвердилось, хотя известие об этом из Пет[е]рб[урга] было от таких людей, которым можно верить, и из разных мест дошло сюда. Положительно, что к Горчакову не благоволят…»

Последнее (в отличие от слуха о сибирском назначении Граббе) было правдой. В том же письме Фонвизин делился с Бригеном новостью:

«Из Петербурга пишут, что в Западной Сибири предназначено сделать ревизию по всем частям управления. Сперва для этого назначался, по слухам, сенатор Жемчужников, теперь же уведомляют, что ревизором будет сенатор Корниолин-Пинский. Верного об этом, однако, ничего нет. Но нет сомнения, что Горчаков здесь не останется. Он, как слышно, в необыкновенном раздражении и пишет самые желчные бумаги».

В итоге 25 января 1851 г. к ревизии Западной Сибири приступил генерал-адъютант Николай Николаевич Анненков (кузен декабриста И.А. Анненкова). Любопытно также, что первым вероятным кандидатом здесь назван Михаил Николаевич Жемчужников, женатый на родной сестре министра внутренних дел Ольге Алексеевне Перовской. В 1842 г. он же должен был ревизовать генерал-губернаторство Восточной Сибири, но заболел, почему ревизию возглавил граф Иван Николаевич Толстой (близкий друг декабриста С.П. Трубецкого). Ревизия Восточной Сибири завершилась заменой на генерал-губернаторском посту бывшего жандармского генерал-лейтенанта В.Я. Руперта ставленником Л.А. Перовского генерал-майором Н.Н. Муравьёвым (будущим графом Амурским).

С князем Петром Горчаковым обошлись мягче: буквально накануне ревизии, 29 декабря 1850 г., появился императорский указ об увольнении его от службы «по расстроенному здоровью». Зато по предложению Н.Н. Анненкова в марте 1852 г. был отстранен от должности губернатор К.Ф. Энгельке. Во второй половине того же года граф Л.А. Перовский оставил пост министра внутренних дел ради более спокойной должности министра уделов. А еще 19 октября 1851 г. А.Ф. Бриген сообщал М.А. Туманской из Туринска:

«Милая моя Машенька. Известное тебе власовское дело кончено в Сенате. Указа об этом я до сих пор не читал… а знаю только, что Сенат согласился со мною, его [Павла Власова - В.Ш.] оправдал и велел выпустить из острога, в который кн[язь] Г[орчаков] его противозаконно посадил. Следовательно, сделалось по-моему, да иначе и быть не могло».

Подведем итоги столь важного в биографии А.Ф. Бригена «власовского дела». Требование объективного расследования и справедливого приговора, конечно же, не было «продолжением революционной борьбы с царизмом». Зато в нем слышны отзвуки стратегической установки Союза благоденствия «споспешествовать правительству» в благих начинаниях. Членам отрасли «правосудия» Союз предписывал искоренять «злоупотребления, в гражданскую службу вкравшиеся» и обращать «общее мнение против чиновников, кои, нарушив священные обязанности,… теснят и разоряют тех, которых долг повелевает им хранить и покоить».

Установка продолжала действовать в декабристской среде и после роспуска Союза благоденствия, о чем можно судить по переходу на судейские должности членов Северного общества И.И. Пущина и С.Н. Кашкина. Поступок Ивана Пущина был рассчитан на большой общественный резонанс: барон М.А. Корф писал, что его лицейский товарищ пошел служить «в губернские места… с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя почти никто из порядочных людей».

Ссыльному Бригену служба была необходима, чтобы «хоть как-то улучшить свое материальное положение», однако, и в стесненных обстоятельствах он не изменил понятиям справедливости и чести. Модель поведения декабриста на судейской должности была подтверждена и «Воспоминанием о Рылееве», написанном Н.А. Бестужевым не позднее 1832 г., а потому, возможно, известном Бригену.

В сочинении, которое справедливее назвать не «воспоминанием», а «житием», ориентирами для заседателя Петербургской палаты уголовного суда К.Ф. Рылеева служат «сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины». «Вечным памятником истины» назвал Бестужев защиту интересов крестьян графа А.К. Разумовского, когда «император, вельможи, власти, судьи, угождающие силе, - все было против, один Рылеев взял сторону угнетенных». В 1822 г. еще не состоявший в тайном обществе Рылеев по недостатку доказательств отказался «приступить к обвинению кого либо из подсудимых» крестьян, так же поступил и Бриген в 1849 г. в отношении крестьянина П. Власова.

Важно отметить, что в противостоянии Бриген - Горчаков у последнего не было монопольной поддержки со стороны лиц, облеченных государственной властью. Иначе было бы сложно объяснить, как вообще ссыльный декабрист добился сенатского решения в свою пользу. Никогда более в российской истории оппозиционеры и представители политической элиты не были так тесно связаны сословными, родственными и приятельскими отношениями, памятью о совместной учебе и службе, участием в боевых походах, а нередко и былым членством в тайных обществах.

К этому нужно добавить межведомственные конкуренции и иные факторы, влиявшие на отношения между сановниками. Помощь государственному преступнику со стороны высокопоставленного лица не обязательно имела политический подтекст, а если имела, то выявить его непросто. Понятно, что князь П.Д. Горчаков в гонениях на А.Ф. Бригена опирался на III отделение, на жандармское ведомство. Вопрос о том, какова роль «либералиста» Л.А. Перовского в смещении князя с генерал-губернаторского поста, возможно, навсегда останется без твердого ответа. В «подковерной борьбе» следов старались не оставлять.

* * *

В это же время А.Ф. Бриген ожидал помощи и от Василия Алексеевича Перовского (1795–1857). 5 августа 1851 г. он писал Е.П. Оболенскому в Ялуторовск: «Еще прошу тебя, постарайся положительно узнать, прибыл ли ген[ерал]-губер[натор] Перовский в Оренбург, и дай мне об этом весточку, мне это очень нужно». Зачем «нужно» Бриген разъяснил в письме дочери, М.А. Туманской, от 19 октября того же года:

«Перовский, нынешний ген[ерал]-губ[ернатор] оренбургский, был мне некогда товарищ по службе и большой приятель. Он меня очень любил, и я уверен в его готовности сделать мне по возможности добро. Этим обстоятельством намерен я воспользоваться, чтобы просить его об исходатайствовании мне перевода на службу в Оренбургскую губернию. Если что можно сделать, то один он может сделать, а для меня это был бы большой шаг.

Он, конечно, даст мне хорошее место, и я, таким образом, выбравшись на берег, могу спокойно ожидать, что богу угодно будет впоследствии сделать со мною. <…> Я бы давно уже к нему пустил письмо, но власовское дело и недостаток денег заставили меня помедлить. Я думаю, однако, чрез месяц к нему писать. Мне бы хотелось по последнему пути туда ехать».

Надежды строились не на пустом месте. В молодости Василий Перовский, как и его старший брат Лев, был членом Военного общества и Союза благоденствия. В позднейших декабристских организациях братья участия не принимали. В декабре 1825 г. полковнику лейб-гвардии Измайловского полка В.А. Перовскому, состоявшему при Николае Павловиче, пришлось решать вопрос об отношении к выступлению декабристов со всей определенностью. День 14 декабря он начал на Нарвской заставе, где встретил прибывшего из Варшавы Михаила Павловича, чем предотвратил арест великого князя повстанцами. Затем ездил по заданию нового императора в лейб-гвардии Егерский и Конные полки, а вернувшись на Сенатскую площадь, «почти безотлучно находился при его величестве».

Уже вечером Николай I произвел В.А. Перовского во флигель-адъютанты. Былая причастность к движению декабристов была названа «кратковременным заблуждением» и оставлена без последствий. Однако в 1855 князь П.В. Долгоруков, обсуждавший с осведомленнейшим графом Д.Н. Блудовым вопрос об амнистии декабристов, неожиданно услышал: «Ни Орлову, ни Адлербергу не хочется видеть в Петербурге людей, которым они стали бы кланяться в пояс, если бы тем удались их замыслы тридцать лет тому назад!».

«Как, - спросил я, - неужели Адлерберг и Орлов были в заговоре 1825 года?». «Нет, - отвечал Блудов, - в заговоре они, собственно, не были, но о многом они знали, точно так же, как и трое Перовских - Лев, Василий и Алексей, и если бы заговорщики одержали верх, то они были бы их покорнейшими слугами».

Конечно, свидетельство «князя-республиканца» Долгорукова можно принять лишь с поправкой на то обстоятельство, что писалось оно в период его политической эмиграции. Николай I доверял В.А. Перовскому настолько, что уже в декабре 1825 г. привлек к разбору бумаг, изъятых у мятежников. Со своей стороны новоиспеченный флигель-адъютант требовал корректного отношения к арестованным, но еще не осужденным офицерам: в частности, к А.А. Бестужеву и барону А.Е. Розену.

В силу одновременной близости и к подследственным, и к следователям он же информировал общество о ходе следствия. По свидетельству А.О. Смирновой-Россет и она, и В.А. Жуковский получали от В.А. Перовского сведения об арестованных, обменивались этими сведениями между собой и передавали их А.С. Пушкину. Не исключено, что Перовский не только рассказывал, но и показывал своим друзьям некоторые документы, тайно полученные от правителя дел Следственного комитета А. Д. Боровкова.

В 1833 г. генерал-адъютант В.А. Перовский, назначенный оренбургским военным губернатором, хлопотал о переводе в свое подчинение ссыльного Александра Александровича Бестужева. Декабрист А.Е. Розен писал: «В.А. Перовский, тогда генерал-губернатор оренбургский, просил государя о переводе Бестужева в Оренбургский край, чтобы описать край и знакомить читателей с кочующими жителями степей…». С одной стороны, это была попытка помочь опальному товарищу, с другой, Бестужев, действительно, мог пригодиться в Оренбуржье.

Служа на Кавказе, он проявил отменные таланты в изучении восточных языков и обычаев, а его опубликованная в 1832 г. «кавказская быль» «Аммалат-бек» обрела широкую популярность. Ни для кого в России не составляло тайны, кто скрывался под псевдонимом «Александр Марлинский». Царь отвечал Перовскому, что «Бестужева следует послать не туда, где он может быть полезнее, а туда, где он может быть безвреднее»396. Неудачей закончилась и попытка перейти на службу к В.А. Перовскому для ссыльного «северянина» Владимира Ивановича Штейнгейля. 21 июня 1837 г. он писал управляющему III отделением генералу А.Н. Мордвинову:

«Умоляю вас довести до высочайшего сведения государя-благодетеля, что я, повергаясь к августейшим стопам, прошу всемилостивейшего дозволения вступить во святилище службы чрез врата Оренбурга. Мне 55-й год: не солдат уже; но головой и рукой могу служить».

Зато под начальством В.А. Перовского оказался осужденный декабрист Александр Александрович фон Фок. За агитацию против присяги Николаю I подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка был разжалован в рядовые, но на Кавказе заслужил чин прапорщика с определением в 10-й Оренбургский батальон. К его переводу Перовский отношения не имел: назначение состоялось еще 24 января 1833 г.

Предместник Перовского граф П.П. Сухтелен умер весной того же года, и только летом Перовский прибыл к новому месту службы. Перевод Фока стал возможен благодаря хлопотам его семьи, владевшей поместьем в Уфимском уезде Оренбургской губернии. Уже 2 января 1835 г. Фок был уволен от службы. Тогда же за ним установили полицейский надзор и запретили въезд в столицы. В литературе указывается, что контроль сохранялся вплоть до кончины декабриста (т. е. до августа 1854 г.).

Однако в деле о надзоре указано, что: «...по увольнении за ранами от службы с полным пенсионом подпоручик Фок… ни разу не подавал повода к какому-либо замечанию, вел себя всегда примерно и поселился с семейством в своей деревне ради полного спокойствия», почему «генерал-адъютант Перовский… сделал через министра внутренних дел представление государю императору об избавлении г. Фока от надзора, и 30 января 1839 г., т. е. немного более 4-х лет по прибытии подпоручика Фока в Уфу, он был освобожден от полицейского надзора, и ему предоставлено жить, где пожелает».

Хлопоты В.А. Перовского за А.А. Бестужева и А.А. Фока были известны сосланным в Сибирь декабристам. Возвращение Перовского в Оренбург в генерал-губернаторском статусе в мае 1851 г. дало повод к новым надеждам и обращениям. Весной 1851 г. «северянин» Александр Михайлович Муравьёв писал из Тобольска М.И. Бибикову (племяннику декабристов Муравьёвых-Апостолов и зятю Н.М. Муравьёва):

«Меня устроило бы больше во всех отношениях, если б я мог быть переведен в Оренбург к Перовскому. Поговорите через Муравьёвых со Львом Перовским. Александр и Михаил Муравьёвы очень связаны с министром. Сделайте у них все возможное, любезный друг. Надеюсь, что кузены мне не откажут. Если б можно было добиться от генерал-губернатора Перовского, чтоб он обо мне попросил, ему бы не отказали - это вернее».

Подобным же образом искал возможности перевестись в Оренбург и А.Ф. Бриген. Увы, попытки обоих изгнанников остались безрезультатны. «Прошлого года в это самое время писал я, как тебе известно, к П[еровскому], но письмо мое не имело успеха, - признавался Бриген Марии Туманской в послании от 12 декабря 1852 г. - Он ничего не сделал и, как я узнал, не мог сделать, потому что в отношениях, в коих он находится, это для него не только затруднительно, но и очень щекотливо».

Share142018-09-05 17:56:37

Возвращение

«Власовское дело» было кончено. Крестьянин Павел Власов вышел из острога. Князь Петр Горчаков оставил генерал-губернаторский пост и, вернувшись к воинскому ремеслу, еще успел на закате карьеры поучаствовать в Крымской войне. Правота Александра Бригена вроде бы была доказана, но оправдывать дерзкого ссыльнопоселенца власть имущие не спешили. «Неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» безотносительно к предмету спора заслуживали наказания.

А поскольку именно за «суждения» и «поведение» декабрист был выслан в Туринск, то и просить об обратном переводе приходилось особо. Первое, чего я желаю, это перевод в Курган, потом, если будет возможно, - покинуть поскорее службу, - признавался А.Ф. Бриген Марии Туманской в письме от 11 февраля 1855 г. - 280 руб. ничтожного жалования, мною получаемого, - вознаграждение незначительное за труды и неприятности, которым приходится подвергаться на этом поприще. Кроме того, мои силы слабеют и покидают меня, их не хватает более для работы.

Бриген к тому времени уже не коллежский регистратор, а коллежский секретарь (X класс по «Табели о рангах»). Для ссыльного не так уж плохо. Плохо для потомка германских рыцарей, для дворянина, для бывшего полковника гвардии. Но об этом разумнее было умолчать. «На первом плане я поставил причиной климат Туринска, не подходящий к моему здоровью, и то, что по этой же причине меня перевели в 1836 г. по высочайшему повелению из Пелыма, находящегося в том же округе, что и Туринск, в Курган, - сообщал Бриген дочери. - Теперь ожидаю результата моего письма. Мне сообщили, что начальник очень благосклонен ко мне».

«Начальник» - это статский советник Виктор Антонович Арцимович (1820-1893), назначенный тобольским губернатором в марте 1854 г. «Алекс[андру] Федор[ови]чу Бр[иггену] на первый взгляд не понравился; не знаю, что после аудиенции, которую хотел испросить», - сообщал В.И. Штейгейль И.И. Пущину в письме от 30 сентября 1854 г. К счастью, первое впечатление оказалось ошибочным.

Вначале патроном В.А. Арцимовича был сенатор М.Н. Жемчужников, не только хваливший молодого толкового правоведа, но и выдавший за него свою дочь Анну. Затем Арцимович под руководством генерал-адъютанта Н.Н. Анненкова участвовал в ревизии Западной Сибири - той самой, что привела к отставке К.Ф. Энгельке408. Впрочем, как признался Штейнгейлю сам Арцимович, губернатором он стал по рекомендации не Анненкова, а генерал-губернатора Западной Сибири Г.Ф. Гасфорда. Гасфорду же - по подчиненности - Арцимович и переадресовал вопрос о Бригене. 12 февраля 1855 г. генерал-губернатор обратился с рапортом о Бригене к главноуправляющему III отделением графу А.Ф. Орлову.

Разрешение на обратный перевод декабриста в Курган было высочайше утверждено 3 марта. Извещая об этом Гасфорда, граф Орлов добавил с плохо скрываемым раздражением: «Можно, но если опять будет дерзок, то, не спрашивая, снова перевести из Кургана». Первое известие о своем возвращении в Курган Бриген получил неофициально - от товарища по ссылке. «Я вам бесконечно обязан, Петр Николаевич, за сообщение мне доброй вести, которую я так долго ждал, - писал А.Ф. Бриген П.Н. Свистунову в Тобольск 15 апреля 1855 г. - Нет никакого сомнения, что именно влиянию губернатора я обязан возвращению в Курган, и я вас прошу быть настолько добрым, чтобы явиться посредником в передаче моей благодарности и признательности его превосходительству».

Новости по Российской империи ползли долго: само дозволение на перевод Бригена было подписано 3 марта, а спустя месяц, 3 апреля, В.И. Штейнгейль писал И.И. Пущину: «Бригген переведен в Курган по его желанию. Не знаю, заедет ли он к нам; а хотелось бы его увидеть». Но ни в Тобольск, ни в Ялуторовск к ссыльным друзьям Бриген в тот раз не заехал.

«Пишу тебе эти строки среди уложенных сундуков и чемоданов, готовый к отъезду в Курган, - обращался он к Е.П. Оболенскому в письме от 22 апреля. - Тебе, вероятно, об этом моем перемещении уже известно. Я этим обязан единственно губернатору и искренно ему за это благодарен. Невзирая на мое желание побывать у вас в Ялуторовске, едва ли мне это удастся. Я еду на протяжных со всем моим домом прямо в Кур[ган], и если мне не удастся завернуть к вам с дороги, то постараюсь в течение лета приехать нарочно туда, чтобы с тобой свидеться».

Из Туринска Бриген выехал 13 мая 1855 г. и после недельного путешествия (которое в разных его письмах характеризовал и как утомительное, и как благополучное, но скучное) прибыл на курганское «пепелище» 19 числа. Часть дороги (свыше 150 верст) пролегла по территории Пермской губернии, за пределами ссыльнокаторжной Сибири. «Сначала это сделалось без моего ведома, но потом, узнав, что я в России, я смело продолжал свой путь, имея подорожную в кармане», - делился А.Ф. Бриген озорной нечаянной радостью с Е.П. Оболенским в письме от 14 июня.

Из числа прежних соизгнанников в Кургане оставался лишь Д.А. Щепин-Ростовский. «Ростовского я нашел в таком виде, как его оставил, но Курган изменился к лучшему», - отмечал Бриген в том же послании. Итак, первая часть заветного плана Бригена была выполнена: в Курган он вернулся. Теперь следовало избавиться от службы.

«Давно, очень давно не получали мы от вас весточки, любезный Александр Федорович, - писал ему 7 апреля 1856 г. безвыездно живший в селе Высокое Тульской губернии М.М. Нарышкин, - на днях я имел утешение обнять Павла Сергеевича Пушкина, который известил нас, что вы находитесь опять на службе в Кургане, где несколько лет назад мы с вами живали и наслаждались взаимною дружбою».

Бриген отвечал Нарышкину 20 мая, что ни служба, ни сам Курган его уже не радуют: «Я служу, потому что обстоятельства мои вынуждают меня служить, и смотрю на службу мою как на крест, который я должен нести до подножия Голгофы, имея всегда в виду слова Апостола Павла в филиппике, 2-15: «Будьте чисты и неповинны посреди нечестивого и развращенного рода, в котором вы живете». <…> Я ничего не пишу вам о Кургане, предмет этот не стоит, чтобы о нем много говорить. Я и сам здесь живу как бы на станции в ожидании лошадей».

Бриген просил Арцимовича о предоставлении ему места стряпчего и, предугадывая отказ, грозился: «…если он не снизойдет до моей просьбы, я брошу ему в лицо несколько суровых истин и обойдусь с ним дерзко» (письмо М.А. Туманской от 12 мая 1856 г.). Губернатор не снизошел, и ссыльный решил окончательно: «Моя служба в Сибири кончится с нынешним летом» (письмо Л.А. Гербель от 3 июня 1856 г.). Бриген также убедил себя, что «виноград зелен», и не стал дерзить губернатору.

«Если вам придется увидеть его превосходительство и если он спросит о моей ничтожной особе, передайте, пожалуйста, ему, что я нисколько не огорчен, что не получил этого места, к которому лицо, предпочтенное мне, наверное, подходит больше, чем я, - писал он П.Н. Свистунову 17 июня 1856 г. - Причины, которые заставили меня искать этого места, и которые я изложил в письме его превосходительству, во всяком случае основательны, но, взвесив все и видя, что мои силы не позволяют мне выполнить возложенные на меня тяжелые обязанности, я по истечении нескольких месяцев после этого решил оставить службу…»

Понимая, что его судьба решалась не в Тобольске и даже не в Омске, А.Ф. Бриген писал 29 июля 1856 г. теперь уже не графу, а князю А.Ф. Орлову: «Двадцать лет продолжаю я службу в Курганском окружном суде, где в звании заседателя выслужил я три первых офицерских чина и ныне представлен к четвертому». О вынужденном туринском пятилетии - ни слова. А вот об очередном чине - правда: в том же году Бриген стал титулярным советником. Это был гражданский чин IX класса, соответствовавший армейскому чину капитана и дававший право на личное дворянство. Соответствовавший, да не равный.

Пожилой титулярный советник - персонаж классический, над которым, по словам Н.В. Гоголя, «натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться» («Шинель»). «Служба по преклонным моим летам и по расстроенному здоровью становится мне не по силам, что и вынуждает меня помышлять о том, чтобы в нынешнем году ее оставить», - продолжал Бриген. Однако жалование и «скудные и случайные пособия» от детей в совокупности едва позволяли 64-летнему изгнаннику оставаться «в положении, близком к убожеству». А потому прошение отставкой не ограничивалось:

«Эта крайность побудила меня утруждать ваше сиятельство всепокорнейшею просьбою об исходатайствовании могущим вашим представительством у нашего августейшего монарха всемилостивейшего соизволения на обращение получаемого мною ныне жалования (285 р. сер.) в пожизненный пенсион на немногие годы, которые мне остается еще прожить.

И все-таки пусть единожды, но бунтарь все-таки прорвался сквозь униженный тон послания, коим мелкому провинциальному чиновнику и следовало обращаться к могущественному столичному сановнику. - Ваше сиятельство! - восклицал Бриген. - Вы родной брат Михайлу Федоровичу, коего возвышенные чувства души и доброта сердца известны всем, знавшим его. Я имел счастье пользоваться благорасположением и приязнью покойного. Между вами и им существует не одно родство, но и свойство души».

Михаил Федорович Орлов (1788-1842) уже в силу своего генеральского чина представлял одну из ключевых фигур в декабристской конспирации. А поскольку конспирация эта была весьма прозрачной, царь заблаговременно отстранил генерала от командования дивизией еще весной 1823 г. В декабре 1825 г. Михаил Орлов был арестован, однако, благодаря заступничеству брата Алексея, отделался увольнением со службы и ссылкой в деревню. «Если он не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря», - отмечал А.И. Герцен.

Однако с 1855 г. Россией правил уже не Николай I, а его сын Александр II. Времена менялись. Ссыльные декабристы ждали амнистии. «Очень мне бы желательно знать, что ты сделаешь, когда увидишь Манифест о нашем возвращении, событие, которое можно довольно достоверно предвидеть, - интересовался А.Ф. Бриген у Е.П. Оболенского в письме от 19 августа 1856 г. - Басаргин и Мат[вей] Ив[анович] [Муравьёв-Апостол - В.Ш.], вероятно, никуда не двинутся. Не знаю, как Пущин. О себе я положительно не могу ничего сказать, а скажу только то, что здешнего моего семейства не брошу на произвол судьбы».

Манифест и соответствующий указ Сенату были подписаны 26 августа, и уже через четыре дня радостной вестью с Бригеном делился М.М. Нарышкин: «Поздравляем вас, любезный Александр Федорович, с царской милостью - с возвращением на родину в круг родных и друзей. Да вознаградит господь государя за благодеяние, вам оказанное». На этом фоне уже не удивительной, но все-таки важной и радостной новостью для Бригена стал ответ князя Орлова о дозволении отставки и назначении «ежегодного пожизненного пособия по 285 р. сер.».

«Благодарение всевышнему, что благодеяние Орлова дало мне возможность обеспечить моих [близких. - В.Ш.] без отягощения моих детей в России, - писал Бриген Оболенскому 22 сентября 1856 г. - Я был виноват, и бог облегчил мне тягость моего длительного наказания».

К моменту амнистии в Сибири оставались 34 декабриста, двоих из которых (П.Ф. Выгодовского и А.Н. Луцкого) она не коснулась. Возвращенной свободой воспользовались по-разному: половина переселилась в Европейскую Россию в первый же год, пятая часть уехала позже, прочие же или вросли корнями за тридцать лет в сибирскую почву или не имели денег на такое путешествие.

«Из тридцати моих товарищей только двенадцать возвращаются в Россию, из их числа трое уехали в первые дни после опубликования Манифеста, к которому еще не были сделаны нынешние добавления. Остальные не хотят покидать этот край…», - сообщал Бриген Марии Туманской в письме от 24 ноября 1856 г. Перед самим Бригеном стояла тяжелая нравственная проблема. До сих пор у него было как будто две параллельные жизни.

В России ждали верная законная супруга Софья Михайловна, сын Михаил - отставной капитан конной артиллерии, замужние дочери Мария Туманская, Анастасия Умова, Любовь Гербель и внуки. В Сибири была другая семья: невенчанная жена Александра Тихоновна и также четверо детей - Екатерина, Иван, Мария и Николай. Судя по цитированному выше письму к Оболенскому, к сентябрю 1856 г. Бриген принял решение вернуться в Европейскую Россию. Это решение больно ударило по Александре Тихоновне.

«Мысль, что я ее оставляю, несмотря на все мои уверения, так сильно на нее подействовала, что она впала в глубокую меланхолию, следствием коей были сильнейшие истерические припадки, так что эта в продолжение 19 лет тихая и кроткая женщина дошла до сумасшествия. В припадках бешенства, на которые было страшно смотреть, рвала она все на себе, била и бросалась на людей так, что при необыкновенной силе, которая проявлялась в ней в эти минуты, едва два сильных человека могли, надевши на нее лазаретную рубаху, сажать ее под запор.

Чтобы облегчить свои мучения, она прибегала к вину, но это еще более ее раздражало. Мне она чуть-чуть не перекусила палец. Образумившись, бросилась в ноги, со слезами просила прощенье». Тем же письмом Бриген извещал друга и о планах насчет сибирских детей:

«Я думаю отвезти Катеньку и знакомую твою Машеньку в Туринский монастырь. Игуменья там добрая и умная старуха, она их всегда любила. Я им буду посылать безбедное содержание, и они могут там прожить года два или три, а там увидим, что бог даст. Это лучшее, что я мог придумать в настоящую минуту. Колю моего я возьму с собой. В Свято-Николаевском женском монастыре города Туринска с 1847 г. работало училище для девочек, в котором помимо священника и монахинь преподавали учителя окружного училища, а общее число обучаемых дочерей купцов, мещан и чиновников приближалось к четырем сотням. Это был неплохой вариант для дочерей декабриста, однако, вопреки утверждениям некоторых изданий, до его реализации дело так и не дошло».

В феврале 1857 г. Екатерина вышла замуж за учителя Омского полубатальона кантонистов унтер-офицера Александра Львовича Кузнецова. «Бог помогает мне дивным образом во многих случаях - послал Катеньке жениха. Прекрасного молодого человека из Омска», - радовался Бриген. Сын Иван в письме не упомянут не случайно: той же осенью он скончался после долгой болезни. «Это был мальчик ограниченных умственных способностей, но добрый сердцем необыкновенно», - отзывался о нем отец.

Поистине роковым стало это имя для сибирской семьи Бригена: первый Иван прожил всего год, второй - 14 лет. Непросто приняла известие о другой жизни мужа и Софья Михайловна. «Она характера довольно странного, хотя имеет сердце доброе, - писал о ней декабрист дочери Любови Гербель. - По обнародовании Манифеста об нас она мне написала, чтобы я на первое время занял здесь денег и тотчас бы ехал в Малороссию, забыв, что она сама 30 лет собиралась приехать ко мне, однако не могла этого исполнить». И в другом письме к тому же адресату: «Странно видеть женщину в 55 лет, рассуждающей как 12-летняя избалованная и капризная девчонка».

Наконец, Софья Михайловна взяла себя в руки и писала неверному мужу: «…прошу тебя, как друга, открыть мне вполне истину о твоем семействе в Сибири. Я в этом случае не могу на тебя сетовать. Это богу так угодно». В письмах к Л.А. Гербель А.Ф. Бриген величал Софью Михайловну «твоей маменькой», избегая называть своей супругой. В начале декабря 1856 г. И.Д. Якушкин сообщал С.П. Трубецкому из Ялуторовска: «Щепин уехал из Кургана на прошедшей неделе и Бригин собирается весной в Царское Село на житье к дочери, которая приглашает его к себе».

Тем временем последний курганский декабрист мучительно пытался сложить воедино две своих жизни. По письмам, адресованным Любови Гербель, видно, как менялись сроки, маршрут, спутники и сама решимость Бригена покинуть Сибирь. В письме от 24 февраля 1857 г. декабрист соглашался ехать лишь вместе с Александрой Тихоновной и детьми Машей и Колей. В противном же случае грозил: «3 аршина земли найдется для меня и здесь».

А уже 3 марта писал, что Александра Тихоновна остается, и он едет только с детьми. 21 апреля подтверждал: «Машеньку я не решаюсь оставить у матери, которая всю неделю была больна и только теперь начинает поправляться, и в таком положении девочку 13 лет оставить нельзя на произвол судьбы». Ко 2 июня решение изменилось: «Машеньку… оставляю здесь с стесненным сердцем. Она будет жить при матери в своем доме и по возможности мною обеспечена (я им оставил мой пенсион), а это лучше, чем пускать на неверное».

К вечеру того же дня новая перемена: «Я везу Машеньку с собою…». В конце концов, после девяти месяцев метаний А.Ф. Бриген выехал из Кургана 12 июня 1857 г. с одним только Колей. Мария осталась в Сибири. Биографический справочник «Декабристы» утверждает, что мужем ее стал учитель А. Федотов. Однако по обстоятельным сведениям курганских краеведов, в 1863 г. Мария сочеталась браком со ссыльным поляком Климентом Викентьевичем Круковичем, а после его смерти от чахотки в 1864 г. фактически повторила судьбу матери: стала невенчанной спутницей курганского, затем тюменского городничего Михаила Авенировича Карпинского.

После Сибири жизни Бригену было отмеряно всего два года. Сначала «на перепутье» он завернул в Казанскую губернию, дабы погостить у Нетиньки (Анастасии Умовой). Затем вместе с Нетинькой направился в имение сына Михаила - село Слоут Глуховского уезда Черниговской губернии. Здесь после тридцати лет разлуки состоялась встреча Александра Федоровича с Софьей Михайловной, а также знакомство 35-ти и 36-летних Мишеля и Мериньки (Марии Туманской) со своим 8-летним братом Колей. «С Меринькою сделался припадок, который, однако, скоро прошел, и она успокоилась».

Декабрист был встречен «чрезвычайно радушно», однако разбитая семья склеивалась с трудом. «Мишель, твой брат, мил и любезен, не говоря уже, что он дорог моему сердцу, как сын, - писал А.Ф. Бриген Любови Гербель из Слоута 13 августа 1857 г. - С маменькой твоей мы живем на приятельской ноге. Сходимся к чаю и к обеду и живем всякий на своей половине». В письме к старинному другу Н.И. Тургеневу от 26 числа того же месяца Бриген сообщал, что «детьми - счастлив», но ни об одной из своих жен не упоминал.

В октябре 1857 г. А.Ф. Бриген получил позволение переселиться к младшей дочери в Петергоф, а в начале следующего года этой возможностью воспользовался. «Вы, верно, знаете, что Бриген, пожив некоторое время близ Глухова, поселился теперь в Петергофе…», - писал С.П. Трубецкой И. И. Пущину 13 марта 1858 г. Здоровье Бригена становилось все хуже, особенно болели ноги. Но от Петергофа до Петербурга рукой подать, к тому же начала работать Петергофская железная дорога.

Осенью 1858 г. Александр Федорович с Любовью Гербель и Колей и вовсе переселился в столицу: «…П[етер]бург для меня лучшее в России место для жизни, а к тому же моя родина, где я меньшую половину моей жизни провел». И в Петергофе, и в Петербурге А.Ф. Бриген встречался со старыми знакомыми, в том числе с бывшими членами тайных обществ: Ф.Н. Глинкой, графом Ф.П. Толстым, И.А. Анненковым, В.И. Штейнгейлем, М.А. Назимовым, Н.Р. Цебриковым. Живо интересовался политическими новостями, в первую голову подготовкой крестьянской реформы: «Великое дело эмансипации идет хорошо. Слава царю за этот подвиг». Вел переписку с друзьями, выписывал и покупал книги.

25 июля 1858 г. М.А. Назимов извещал М.М. Нарышкина с супругой о поездке в Петербург: «Там я пробыл 3 недели и пред отъездом встретил в книжной лавке Ал[ександра] Ф[едоровича] фон дер Бриггена. Он так же почти бодр, как был в Кургане, мы провели с ним часа три». А 9 января 1859 г. уже сам Бриген просил Н.И. Тургенева: «Если весною приедешь в П[етер]бург, то, пожалуйста, привези мне Нов[ый] Зав[ет] на русском языке издания Лондонского библ[ейского] общества, который, к удивлению всех, строжайше здесь запрещен. Отпусти им господи, не ведают бо, что творят!»

Вероятно, последним делом А.Ф. Бригена стала записка об обстоятельствах происхождения Павла I. История создания этого документа и его публикации в «Историческом сборнике» А.И. Герцена подробно рассмотрена Н.Я. Эйдельманом. Отметим лишь некоторые моменты. Слухи о сибирском бродяге Афанасии Петровиче, якобы приходившемся Павлу Петровичу родным братом, начали доходить до декабристов еще по пути на каторгу. Бриген эту историю мог услышать в Читинском остроге, например, от живо интересовавшегося ею А.Е. Розена. Тем не менее своими информантами он называл тобольского полицмейстера Алексеевского (в действительности Александра Гавриловича Алексеева) и фельдъегеря Сигизмунда.

По мнению О.С. Тальской, информация эта была получена Бригеном во время посещения Тобольска в 1836 или 1838 гг. Записка могла быть задумана и даже начата еще в Сибири, однако толчком к ее завершению, наверное, послужили два события 1858 г. Во-первых, это публикация тем же Герценом «Записок» Екатерины II, на которые прямо ссылалась записка Бригена и из которых заимствована сцена рождения Павла (или мертвого ребенка, замененного будущим императором). Вторым фактором могла стать встреча с Александром Михайловичем Тургеневым (1772-1863).

В июле того года А.М. Тургенев вернулся из Парижа в российскую столицу и привез Бригену письмо от своего родственника Н.И. Тургенева. Бриген называл А.М. Тургенева старым приятелем и признавался, что «очень желательно с ним видеться». Между тем, в декабре давнего 1823 г. А.М. Тургенев был назначен тобольским губернатором и с марта 1824 г. по конец апреля 1825 г. находился по месту службы. Едва ли, оказавшись в Тобольске через год с небольшим после отправки Афанасия Петровича в столицу, Тургенев не обсудил это происшествие с Алексеевым - тогда еще не полицмейстером, а частным приставом.

Александр Федорович фон-дер Бриген скончался 27 июня 1859 г. 66 лет от роду в Санкт-Петербурге и был похоронен на Волковском православном кладбище. Декабрист Н.Р. Цебриков, тесно общавшийся с А.Ф. Бригеном в последний год его жизни, писал о своем товарище: «Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби, как только по отечестве, в котором всякая черта любви к нему блестит теперь, как огонек среди глубокой ночи».

Share152019-02-10 05:49:57

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE2LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL1hLSGp5WWRKWXRHWXJxdW80Y09xWXdtUHlRcXpSeS1ITGN5RHBqVHB2WGVuaDhkZzlLYzRBc1VmS21rWFdudkMwdlVUUkptOWYtVTZrb1MwQXVLaURKaVYuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4MzgsNDh4NTcsNzJ4ODYsMTA4eDEyOCwxNjB4MTkwLDI0MHgyODUsMzYweDQyOCw0ODB4NTcwLDU0MHg2NDIsNjQweDc2MSw3MjB4ODU2LDEwODB4MTI4MywxMjgweDE1MjEsMTQwMngxNjY2JmZyb209YnUmY3M9MTQwMngw[/img2]

Николай Александрович Бестужев. Портрет Александра Фёдоровича Бригена. Читинский острог. 1828. Бумага, акварель. 238 х 180 мм. Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. Москва.

Share162019-02-18 15:09:38

Александр Фёдорович фон-дер-Бриген

Александр Фёдорович фон-дер-Бриген, отставной полковник, принадлежал к Северному обществу, суждён был Верховным уголовным судом и, признанный виновным в знании об умысле на цареубийство и в принадлежности к тайному обществу с знанием цели оного, указом Правительствующего Сената от 13 июля 1826 года отнесён был к седьмому разряду государственных преступников и осуждён к временной ссылке в каторжные работы на 4 года, а потом на вечное поселение. Указом объявленным Правительствующему Сенату 22 августа 1826 г. оставлен в каторжных работах на один год, а затем на вечном поселении в Сибири.

По отбытии годичного срока в каторжных работах, доставлен был из Иркутска в Тобольск в половине июня 1828 года, одновременно с Черкасовым. 20 июня, согласно последовавшей Высочайшей воли, отправлен был из Тобольска на поселение в Пелым, под надзором урядника Баедного и одного жандарма.

Семейство его, состоявшее из жены, 3-х дочерей и одного сына, оставалось в России, проживая в Глуховском уезде. Находясь в постоянном сношении с семьёю, он получал от неё необходимые материальные средства для своего существования, а именно по 1 тысячи руб. ассигнациями в год, и кроме того ему высылались особо денежные суммы на первоначальное обзаведение и домообзаводство.

Благодаря материальной обеспеченности, в первый же год своего поселения в Пелыме, он выстроил себе, с разрешения главной администрации края, деревянный дом, состоявший из трёх комнат, с необходимыми для хозяйства и небольшого скотоводства постройками. Неблагоприятные климатические условия Пелыма скоро отозвались на здоровье его, а потому в 1831 году т. е. по прошествии трёхлетней жизни в Пелыме, исправлявший должность Тобольского губернатора, председатель Тобольского губернского правления Корнилов, донёс генерал-губернатору И.А. Вельяминову, что находящийся в Пелыме Бриген совершенно расстроил своё здоровье и никуда потому из дому не выходит, так как не в состоянии переносить суровость климата. Это донесение, подкреплённое хорошей аттестацией в поведении, было представлено генералом Вельяминовым графу Бенкендорфу, с ходатайством разрешить перевод Бригена, в другую местность Тобольской губернии с более благоприятными климатическими условиями.

29 июня 1831 года граф Бенкендорф уведомил генерала Вельяминова, что он имел счастье представить Государю Императору всеподданнейшую докладную записку о переводе Бригена в другое место, южнее, но на этой записке Его Величество собственноручно изволил написать следующее: «Начали все проситься, надобно быть осторожнее в согласии на это, в особенности ныне». По получении извещения о такой Высочайшей резолюции генералом Вельяминовым сделано было распоряжение об объявлении Бригену, что на перевод его в другое место Высочайшего соизволения не воспоследовало.

В 1834 году, т. е. спустя уже 6-ть лет по водворению Бригена в Пелыме, управлявший Тобольскою губерниею A.Н. Муравьёв, основываясь на донесении Пелымского отдельного заседателя, вновь возбудил ходатайство перед генералом-губернатором Западной Сибири И.А. Вельяминовым о переводе Бригена в другой город, так как все употребляемые медицинские средства для лечения болезни преступника, при сыром климате, торфяной воде и недостаточности доброкачественной пищи, не оказывают желаемого успеха.

Вследствие этого ходатайства, подкреплённого медицинским свидетельством, о состоянии здоровья Бригена, генерал Вельяминов просил графа Бенкендорфа не оставить своим вниманием государственного преступника уже столько лет находящегося в Пелыме и отличающегося весьма хорошим поведением; но и это ходатайство не имело успеха, оно оставлено было графом Бенкендорфом даже без ответа на него, а только уже когда начальник VII округа корпуса жандармов, полковник Маслов, донёс графу Бенкендорфу что Бриген, находясь в Пелыме совершенно потерял своё здоровье, и что по общему отзыву этот преступник отличается наилучшим поведением и исполнен чувств искреннего раскаяния, то, по Всеподданнейшему докладу Государю Императору донесения полковника Маслова, последовало Высочайшее соизволение на перевод Бригена в одну из южных местностей Тобольской губернии.

О таком Высочайшем соизволении граф Бенкендорф уведомил генерал-губернатора Западной Сибири Сулиму 30 ноября 1835 года. От Бригена затребован был генерал-губернатором отзыв о том, куда именно он желает быть переселённым и, по выраженному им желанию, сделано было распоряжение о переводе его в г. Курган, куда он и прибыл в первых числах марта 1836 года. В начале 1838 года последовало высочайшее соизволение на определение Бригена на службу в Курганский окружной суд канцеляристом. Приказ об определении его в штат суда состоялся 29 марта 1838 года.

При определении Бригена на гражданскую службу председательствующим в совете главного управления Западной Сибири и возбуждены были следующие вопросы:

1) Следует ли Бригена приводить к присяге на верность службы?

2) К какому разряду должно причислить его на выслугу срока для получения чина?

3) Считать ли за ним, за родителями или за женою его недвижимое имение?

4-е) Каким порядком должен он производить свою переписку?

По докладу графом Бенкендорфом Государю Императору возбуждённых вопросов, Его Величество Высочайше изволил повелеть:

1) Бригена привести к присяге на верность службы, так как он вступает в оную вновь.

2) Причислить его к 4-му разряду канцелярских служителей (люди сего рода обязаны 12-летнею службою до производства в первый офицерский чин).

3) Канцелярские служители 4-го разряда на владение недвижимым имением права не имеют, a no сему Бригену оно предоставлено быть не может. Родители Бригена и жена его не лишены дворянских прав, следовательно, если во владении их состоит недвижимое имение, то нет причины не показывать оного в формулярном списке Бригена, права же его наследовать сим имением определяются правами состояния, к которому он ныне принадлежит.

4) Переписку Бригена, впредь до времени, подчинить тем же правилам в порядке надзора за оною, каким подлежала доселе.

5) С определением Бригена на службу правило на счёт выдачи ему денег может быть в отношении к нему изменено дозволением получать большие суммы и свободно располагать ими, тем более что начальство его не изъято от непременной и строжайшей обязанности иметь постоянное и самое бдительное за ним наблюдение, а посему должно будет следить за употреблением, которое он может делать из получаемых им денег.

Эти Высочайше утвержденные правила приняты были к руководству и по отношению к другим лицам из состава государственных преступников, которым впоследствии Всемилостивейше дозволено было вступить на гражданскую службу*.

*Приведенные правила, которым подчинялись лица из состава государственных преступников при поступлении на гражданскую службу, дополнены были в 1846 году указаниями о порядке разрешения отпусков и возложения командировок. За воспоследованием в разное время Высочайших соизволений к вступлению некоторым лицам из государственных преступников на службу в Сибири, возникли вопросы о том могут ли подобные лица быть увольняемы в отпуски по Сибири и на каком именно основании, а также могут ли эти лица получать командировки.

Для разрешения этих вопросов граф Орлов входил с представлением в комитет министров, по положению которого, Высочайше утверждённому, повелено было: дозволить Сибирским генерал-губернатором увольнять канцелярских служителей из государственных преступников в отпуски, но только по самым важным причинам, на срок не более 15 дней и в места, не слишком отдаленные, с тем чтобы генерал-губернаторы о каждом таком увольнении доставляли сведения ъ 3-е отделение собственной Е. И. В. канцелярии; если же упомянутые лица будут просить об увольнении их на продолжительнейшие срока и в отдаленные места по Сибири, то генералы-губернаторы обязаны входить о сём с представлениями к генерал-адъютанту графу Орлову. Что же касается до командировок, то Высочайше повелено было, чтоб бывшие государственные преступники не были никуда командированы, даже и по делам службы из мест постоянного их жительства.

Через восемь лет службы, а именно 31 января 1846 года, Бриген перечислен был, с Высочайшего соизволения, из 4-го в 3-й разряд писцов, а затем Высочайшим приказом от 24 марта 1848 г. произведён был в коллежские регистраторы, в этом же году, но предложению генерала-губернатора Западной Сибири кн. Горчакова, определён был на классную должность заседателем Курганского окружного суда.

На этой ответственной должности, при составе суда из полуграмотных, продажных, нетрезвых представителей юстиции, Бриген не избегнул несчастной участи большинства сибирских чиновников, которым вверялось правосудие, быть преданным суду по постановлениям главного управления Западной Сибири, которые утверждены кн. Горчаковым 23 марта и 15 мая 1850 года, Бриген вместе с прочими членами Курганского окружного суда предан был суду за разные противозаконные действия по делам:

1) об убийстве крестьянина Курганского округа Михаила Власова,

2) о переводителях и делателях фальшивых монет в Курганском округе.

Состоя на службе в Кургане, Бриген занимался переводом Юлия Цезаря и сделанный перевод посвятил Василию Андреевичу Жуковскому, прося его принять издание этого перевода на себя. Василий Андреевич согласился на посвящение ему перевода, выразив желание принять на себя издание его, но по докладу графа Орлова, в июне 1845 года, вместе с доставлением письма Жуковского к Бригену, поручено было князю Горчакову объявить Бригену, что, на основании Высочайшего соизволения, ему дозволяется печатать его перевод, но без означения имени переводчика, и чтобы рукопись, если он согласен на предъявленные ему тайным советником Жуковским условия, была бы прислана в III отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии для отправления её к Жуковскому. Предложенные Жуковским условия были приняты Бригеном, и 3-го ноября 1845 года генерал Дубельт препроводил к князю Горчакову для выдачи Бригену полученные от Жуковского за перевод деньги 714 р. 26 коп.

Преданный главным управлением Западной Сибири суду, Бриген в ведомостях о состоящих под надзором полиции и представлявшихся Его Императорскому Величеству в 1850 г., аттестован был в поведении Тобольскою администрациею весьма дурно. - Так в начале 1850 года Тобольский губернатор Энгельке доносил что Бриген «склонен к интригам и имеет знакомство с людьми нетрезвого поведения». Эта неодобрительная в поведении аттестация послужила поводом к тому, что 24 июня 1850 г., по Высочайшему повелению, Бриген перемещён был из Кургана в Туринский окружной суд заседателем - «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение».

Судебное преследование Бригена за деятельность его по должности заседателя Курганского окружного суда окончено было административным взысканием.

По переводе в Туринск Бриген снова, как и прежде до 1850 года, стал аттестоваться в поведении Тобольскими губернаторами с самой лучшей стороны.

По воспоследованию Всемилостивейшего манифеста 26 августа 1856 года Александр Фёдорович, 62 л., получив прощение с восстановлением утерянных по суду прав, возвратился в Россию.

А.И. Дмитриев-Мамонов, 1895 г.

Share172019-03-10 16:58:31

Дочь декабриста и городничий

С воцарением Александра II Манифестом от 26 августа 1856 года была объявлена амнистия декабристам и многие из них покинули Сибирь в тот же год. В Кургане задержался Александр Фёдорович Бриген, который хотел устроить дела своей гражданской жены Александры Тихоновны Томниковой и двух дочерей, остающихся с ней в Сибири. Сына Николеньку он забирал с собой. У Томниковой оставалась большая усадьба в центре города, купленная в два приёма на её имя, но на деньги Бригена. Часть усадьбы с домом и флигелем приобретена в 1841 году, вторая половина куплена в 1856 году.

Купчая крепость от 22 марта 1856 года даёт полное представление о покупке: «Крестьянин Смолинской волости деревни Рябковой Алексей Иванович Кирпичёв продал курганской мещанке Александре Тихоновне Томниковой двор свой, состоящий в городе Кургане на Троицкой улице; а строения на том её дворе: ветхий дом деревянного строения, кладовая, завозня и амбар в одной связи, скотская стая некрытая и старый сруб для бани.

Мерою под этим двором земли длиннику по улице 7 сажен, а поперечнику 30 сажен. В межах этот двор по правую сторону двора курганской мещанской жены Харитиньи Шибаевой, а по левую - самой покупательницы Александры Томниковой, а взял он, Кирпичёв, с нея, Томниковой, за этот свой двор денег серебром 114 рублей 71 копейку». После этой покупки усадьба составила длиннику по улице 19 сажен, т.е. больше стандартного размера.

3 февраля 1857 года Бриген выдал замуж старшую дочь Екатерину за учителя Омского полубатальона военных кантонистов Александра Львовича Кузнецова, с которым она должна была уехать в Омск. С матерью в Кургане оставалась Машенька. Она родилась 6 сентября 1844 года, крестили её в Троицкой церкви, восприемником был подполковник Валериан Васильевич Пассек. К моменту отъезда Бриггена ей не исполнилось ещё и 13 лет.

Чтобы обеспечить Машеньку и Александру Тихоновну материально, Бриген 6 июня 1857 года составил доверенность: «Милостивая Государыня Александра Тихоновна! По случаю моего отбытия из города Кургана в город Глухов, потом в Петергоф, прошу Вас покорно, приняв на себя поручения получать вместо меня из курганского окружного казначейства… пожалованное мне пожизненное пособие по 23 рубля 27½ копеек серебром в месяц, начиная с 1 июня сего 1857 года по первое января 1858 года».

Мария, иногда одна, иногда с матерью, подолгу жила у сестры Екатерины в Омске, крестила у неё дочку Машу. В 1859 году Екатерина с дочкой приехали гостить в Курган, и здесь 30 июля девочка умерла полутора лет от кашля. В начале 1860 годов в Курган прибывают ссыльные поляки, участники тайных революционных кружков, готовившие восстание 1863 года. Среди этих политических ссыльных оказался дворянин Климент Крукович, который посватался к Марии и она ответила согласием.

21 января 1863 года в Богородице-Рождественской церкви венчались «сосланный на жительство мещанин города Кургана Климент Викентьевич Крукович, католического вероисповедания, первым браком, 29 лет и мещанская дочь, девица Мария Томникова, православная, 18 лет. Брак венчали священники Иоанн Волков и Василий Гвоздицкий. За жениха ручался курганский земский исправник, коллежский советник и кавалер Игнатий Лаврентьевич Монкевич и Тобольского округа Адбажской волости второй кандидат по волостному голове Андрей Аполлонович Запольский; за невесту - губернский секретарь Николай Дионисьевич Чудинов и ишимский мещанин Пётр Иванович Ступачёв».

4 февраля 1864 года у молодоженов родилась дочь Валентина, восприемниками были коллежский асессор Фёдор Капитонович Фарофонтов и вдова бывшего земского исправника Анна Васильевна Дуранова. Девочка умерла 2 января 1865 года от поноса. Замужество Марии Александровны продолжалось недолго, Крукович умер от чахотки 15 июня 1864 года. Этот год был тяжёлым для Марии Александровны. Во время большого пожара, уничтожившего центральную часть города, сгорела и её усадьба.

Здоровье матери, Александры Тихоновны, было совершенно расстроено. В Курган был вызван Николай, которому было уже 16 лет. После смерти Бригена он, по некоторым данным, воспитывался в семье Н.И. Тургенева. В Кургане Николай прожил довольно долго, вместе с сестрой в 1864 году говел и в Великий пост исповедался в Богородице-Рождественской церкви. Вероятно, 2 июня 1865 года Александра Тихоновна умерла при нём.

Мария Александровна осталась сиротой и вдовой без крыши над головой. Ей на помощь пришёл местный городничий Михаил Авенирович Карпинский. В 1859 году он служил частным приставом второй части Тобольской градской полиции, в 1860 или 1861 году переведён в Курган заседателем земского суда. Знакомство Марии и Карпинского произошло в это время, но в конце 1862 года Михаила Авенировича перевили в Ишим на такую же должность. Он использовал каждую возможность приехать в Курган.

Известно, что в 1863 году был командирован сюда на несколько месяцев, 9 октября 1864 года переведён в Курган городничим. Здесь он получает новый чин - произведён из губернских в коллежские секретари, в 1866 году - из коллежских секретарей - в титулярные советники. Наследство Александры Тихоновны было поделено между Екатериной, Николаем и Марией, которой досталась часть усадьбы, купленной её матерью в 1856 году.

Поскольку Мария была ограничена в средствах, все постройки на пустопорожней после пожара усадьбе были возведены на деньги Михаила Авенировича – деревянный двухэтажный дом, амбар, завозня, погреб. Карпинский не мог жениться на Марии Александровне, так как был женат, тем не менее, 1 апреля 1866 года у них родилась дочь Мария. Крестили девочку в Богородице-Рождественской церкви, восприемниками были смотритель уездного училища Дмитрий Иванович Летешин и жена капитана Шухова Мария Антоновна. Девочка умерла в младенчестве.

В 1867 году Карпинский был переведен из Кургана в Тюмень тоже на должность городничего, получил чин надворного советника. Какое-то время Мария Александровна тоже не живет в Кургане, числится «в отлучке» возможно вслед за Карпинским едет в Тюмень, но возвращается в Курган, чтобы 20 марта 1871 года родить сына Сергея (умрёт в младенчестве), восприемниками были купеческий сын Александр Иванович Луговской и купеческая жена Екатерина Егоровна Березина.

Свёкор Екатерины Семен Иванович Березин крестил брата Марии Николая Томникова. Александр Иванович Луговской был в тесных отношениях с Карпинским, тот крестил у него 14 сентября 1872 года дочь Людмилу, так что они были перекрёстными кумовьями. У Луговского Карпинский взял крупную сумму денег во время строительства дома для Марии Александровны. Чтобы отдать долг Михаил Авенирович решает продать дом в городе Ирбите, выстроенный им на месте, доставшемся в наследство от отца.

Он даёт 9 марта 1872 года доверенность Николаю Петровичу Коровьеву, крестьянину Пермской губернии Камышловской волости: «Милостивый государь Николай Петрович! Предположив в продание принадлежащий мне каменный двухэтажный дом с флигелем, находящийся Пермской губернии в городе Ирбите на Николаевской улице близ Гостиного двора, покорнейше прошу вас принять на себя труд продажи этого дома…

Документы на этот дом имеете получить от проживающей в том доме надворной советнице Пелагее Никифоровне Карпинской, деньги же, которые Вы получите от покупателя за дом, имеете отправить ко мне в город Курган… Продать дом Вы можете всякому постороннему лицу за выгодную цену… если только не согласна будет купить его жена моя Пелагея Никифоровна Карпинская за низшую против посторонних цену…». Пелагея Никифоровна купила дом за 2159 рублей серебром и продолжала жить в Ирбите, а Карпинский жил с Марией Александровной, которая следовала за ним из города в город.

В связи с тем, что с 1872 года в Тюмени было введено Городовое Положение 1870 года, по которому городничий заменялся городским головой, Карпинский был уволен от службы, какое-то время жил в Кургане, затем был определён омским окружным исправником. На этой должности он получил чин коллежского советника, при каждом удобном случае Карпинский старался приехать в Курган, летом 1876 года он провел здесь 28-дневный отпуск, после чего был перемещен на должность помощника тобольского окружного исправника и с этой должности «уволен от службы, согласно прошению, по расстроенному здоровью».

Оставив государственную службу Михаил Авенирович сотрудничал в Кургане с Общественным банком Василия Багашева. Был ходатаем по его делам, о чем можно судить по доверенности 1879 года: «Милостивый государь Михаил Авенирович! Курганский Общественный банк доверяет Вам ходатайствовать за него по всем делам, касающихся интересов его как производящихся, так и впредь могущих возникнуть в порядке судопроизводства гражданского, уголовного и торгового охранительного и исполнительного, а также и в административном порядке...».

Мария Александровна 6 мая 1880 г. купила у солдатки Ирины Егоровны Барышевой усадьбу на Троицкой улице, между переулками Телеграфным и Казарменным, как раз против бывшего дома декабриста Кюхельбекера. Старую усадьбу, которой Крукович и Карпинский владели по раздельному акту от 7 мая 1869 г., они продали 8 октября 1882 г. крестьянину Ивану Григорьевичу Александрову за 200 рублей серебром. На вновь купленной усадьбе стоял деревянный одноэтажный дом, два амбара, завозня, конюшня, две стаи, баня. По оценке раскладочной комиссии усадьба стоила 175 рублей серебром.

У невенчанных супругов подрастал сын Фёдор. Все ранее родившиеся дети умирали в младенчестве. 29 марта 1881 г. родился Илья, которого крестили в той же Богородице-Рождественской церкви восприемники: акцизный надзиратель Пётр Иванович Орлов и чиновничья дочь Екатерина Константиновна Карпинская. Мальчик тоже умер в младенчестве. 1 июня 1883 г. Мария Александровна родила сына Георгия. Его восприемниками были начальник курганской телеграфной станции Григорий Стефанович Долбышев и опять Екатерина Константиновна Карпинская (установить, была ли она родственницей Михаила Авенировича, не удалось). Обряд совершал о. Иоанн Волков.

В 1890 г. у Марии Александровны родился последний ребёнок - сын Василий. Произошло это в городе Красноуфимске, и крещён он был там же, в Свято-Троицком соборе. По какой причине Карпинский и Крукович жили какое-то время в Красноуфимске - неизвестно. После рождения этого мальчика Мария Александровна возвращается в Курган уже навсегда.

Михаил Авенирович решает усыновить своих детей от Марии Александровны. С трудом он получает от своей законной жены, с которой не виделся годами, согласие на оформление документов. Сначала усыновляют Фёдора, который 23 сентября 1894 г. определён в штат Тобольского общего губернского управления по 1 отделу, с правом канцелярского служителя 3 разряда с производством содержания.

18 июля 1894 г. Карпинский представляет в Тобольский губернский суд прошение об усыновлении Фёдора Круковича, которое удовлетворено судом 15 апреля 1895 года. Тут же молодой Фёдор уходит в отставку, но в январе 1898 г. возвращается на службу: «Определяется отставной канцелярский служитель Фёдор Карпинский (бывший Крукович) на службу в штат вверенной моему управлению Казённой палаты со 2 января 1898 г. с правами - по усыновлению его коллежским советником Карпинским - канцелярского служителя 3 разряда. Таков был приказ управляющего Тобольской Казённой палаты.

После усыновления Фёдора Карпинский начинает хлопотать об усыновлении Георгия и Василия. Тобольский губернский суд 4 августа 1895 г. рассмотрел дело и направил отношение в Тобольскую духовную консисторию, которое было там оглашено 21 декабря 1895 г. «Коллежский советник Михаил Авенирович Карпинский, жена его Пелагея Никифоровна и мещанская вдова города Кургана Мария Александровна Крукович заявили ходатайство об усыновлении первыми двумя с передачей фамилии и гражданских прав их воспитанников и детей последней Георгия и Василия Круковичей, при чём в прошении своём просители объяснили, что как метрические выписки о рождении названных детей, так и все документы, необходимые для усыновления просителями представлены в суд при прошении от 18 июля 1894 г. об усыновлении ими сына Крукович Фёдора… то при деле находятся следующие документы: копия с аттестата о службе Карпинского, метрические свидетельства о рождении обоих Карпинских, свидетельство о рождении незаконнорожденных Георгия Круковича и Василия Круковича и удостоверения полиции о неимении Карпинскими детей.

Рассмотрев настоящее дело и принимая во внимание находящиеся при деле документы, установлено, что усыновители имеют более 30 лет от роду и старше усыновляемых Георгия и Василия более чем на 18 лет; что Карпинские не имеют детей, и что на усыновление Карпинскими названных детей изъявила согласия мать их Мария Крукович. Суд полагает ходатайство Карпинских об усыновлении их Георгия и Василия Круковичей удовлетворить, передав последним фамилию усыновителей… (декабря 21 дня 1895 г.)».

Георгий и Василий, теперь уже Карпинские, продолжают жить с матерью в Кургане. Георгий служит по тюремному отделению Тобольского губернского управления. В августе 1903 г. смотритель курганского военного замка получает приказ губернского тюремного инспектора, согласно которому 1 августа 1903 г. «уволен от службы в отставку… состоящей в штате тюремного отделения и откомандированный в Ваше распоряжение канцелярский служитель Георгий Карпинский». После отставки Георгий уезжает учиться в Томск, женится. Жену звали Анна Васильевна.

С Марией Александровной остаётся младший сын Василий, который учится в курганском городском 4-классном училище. Но учится так плохо, что в 1904 году получает годовую оценку за поведение - 4, по истории - 3, по всем остальным предметам – 2, и в итоге оставлен во втором классе на второй год. 5 октября 1909 г. скоропостижно умирает Мария Александровна Крукович. Святых тайн успел её приобщить о. Македон Волков, отпевал и хоронил её отец Иоанн Волков. Мария Александровна была схоронена на приходском кладбище Богородице-Рождественского собора. В документе о смерти она записана как Крукович-Карпинская. После 1909 года сыновья Марии Александровны, внуки декабриста Бригена, в Кургане не появляются.

А.М. Васильева

Share182019-03-11 03:58:24

Анекдот1

(под журнальной рубрикой «Известия о военных доблестях россиян»)

Сообщено от лейб-гвардии Измайловского полка штабс-капитана фон дер Бригена

Накануне знаменитой победы под Кульмом, когда корпус под предводительством графа Остермана2 отступил от города Пирны к местечку Кульму чрез Гизгюбельские дифилеи, высылаемы были из полков стрелки для удержания неприятеля, который, преследуя с левой стороны дороги российское войско, несколько раз покушался перерезать оную.

Когда очередь высылать стрелков дошла до лейб-гвардии Измайловского полка, то гренадер Черкасов, старый воин, украшенный знаком отличия и получавший за примерное поведение и усердную службу двойной оклад жалования, горя желанием сражаться, выпросил позволения пойти в стрелки, где и получил смертельную рану пулею в грудь.

Товарищи, привыкшие уважать его за храбрость и любить за доброту, спешили помочь ему и хотели отнести к своим; но Черкасов, чувствуя приближение своей кончины и видя, что благодетельные солдаты, хотевшие его вынести, будучи отягчены ношею, непременно должны быть настигнуты неприятелем и сделаться жертвою своего человеколюбия, склонил их убедительными просьбами оставить на месте сражения.

Прощаясь в последний раз с ними, вспомнил он, что на нём находится священный знак отличия, заслуженный прежними подвигами, и, опасаясь, чтобы сей залог любви к отечеству не попал в руки лютому врагу оного, снял с себя оный и, поручая одному из тех, которые при нём находились, сказал умирающим голосом: «Возьми, отдай сей знак капитану и скажи ему, что я покойно умираю за отечество, будучи уверен, что сей крест не попадётся в руки врагам».

Боевой журнал, 1817, № 8, с. 55-56

1 В первой четверти XIX в. под анекдотом понимался короткий рассказ о незначительном, но характерном подлинном происшествии из жизни реального лица, представляющего интерес для историков.

2 Остерман-Толстой Александр Иванович (1770-1857), ген.-адъютант, ген. от инфантерии, участник русско-турецкой войны 1787-1791 гг., командир дивизии во французскую кампанию 1805-1807 гг., во время Отечественной войны 1812 г. командовал 4-м пехотным корпусом, в заграничных походах - 2-м корпусом. При отступлении из-под Дрездена с остатками разбитого корпуса присоединился к гвардейской дивизии А.П. Ермолова и как старший по чину возглавил отряд, который под Кульмом нанёс сильное поражение французскому корпусу Вандама. В этом бою А.И. Остерман-Толстой потерял руку.

Share192019-03-11 04:02:52

А.И. Сапожников

Неизвестные письма А.Ф. Бригена к А.И. Михайловскому-Данилевскому

В 1986 г. в серии «Полярная звезда» вышел очередной том, посвящённый творческому наследию декабриста А.Ф. Бригена. В нём, в частности, были опубликованы 26 писем к известному военному историку А.И. Михайловскому-Данилевскому. Все они хранятся в личном фонде Михайловского-Данилевского в отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинского дома). Совсем недавно была закончена научно-техническая обработка ещё одного личного фонда Михайловского-Данилевского, теперь уже в отделе рукописей Российской национальной библиотеки. В ходе её были выявлены четыре неизвестных ранее письма Бригена к Михайловскому-Данилевскому, относящиеся к 1814 г.

Познакомились Александр Фёдорович Бриген и Александр Иванович Михайловский-Данилевский в детстве, в известном петербургском училище св. Петра. По окончании его Бриген сначала продолжил обучение в частном пансионе, но вскоре перешёл на военную службу. А. Михайловский-Данилевский продолжил образование за границей, в знаменитом Гёттингенском университете.

Второй раз их жизненные пути пересеклись во время заграничных походов русской армии 1813-1814 гг. Оба были офицерами и находились в действующей армии. Михайловский-Данилевский служил в свите его императорского величества по квартирмейстерской части и состоял при Главной квартире русской армии. Бриген был офицером лейб-гвардии Измайловского полка. Известно, что находясь за границей, Михайловский-Данилевский посещал заседания масонской ложи «Железный крест», созданной в 1813 г. берлинской ложей «Три Глобуса» как походная ложа «для прусских и русских офицеров, числящихся в великой армии союзных держав».

Членом ложи был и Бриген, что видно из его письма к Михайловскому-Данилевскому: «Что касается новостей, то ничего не могу Вам сообщить нового, поскольку Петербург ещё более монотонен, нежели ложа Железного креста». Ссылаться на монотонность работы этой масонской ложи в частном письме Бриген мог только в том случае, если это было хорошо известно им обоим.

После взятия Парижа Бриген и Михайловский-Данилевский возвратились в Петербург. Вскоре Михайловский-Данилевский уехал на конгресс в Вену в свите императора. Служебная карьера будущего военного историографа империи складывалась в те годы удачно: несмотря на незнатное происхождение, он был подполковником гвардии и близок ко двору. Вот что писал ему в одном из писем известный литератор П.П. Свиньин: «...мы истинно вас любящие: я, Глинка и Александр Фёдорович нарочно сходимся, чтоб говорить об вас и следовать мыслею за вашим полётом».

Немало преуспел Михайловский-Данилевский и в масонской среде. В 1814 г. в Париже он был удостоен 32 степени - одной из высших в масонстве. Об этом очень быстро стало известно в Петербурге и среди отечественных масонов он пользовался авторитетом. Более молодые сослуживцы советовались с ним. Так, К. Бороздин, создавая в Варшаве ложу «Русское братство», просил Михайловского-Данилевского устроить так, чтобы она зависела от петербургской Директории, а не от польского Великого Востока.

А вот что писал ему А.А. Щербинин 20 ноября 1814 г.: «Поздравляю с 32-м градусом?!.. Меня убедительно приглашают в члены, но меня страшит общество. Вообрази, что в сей ложе, которая считается лучшею, первым настоятелем... РЕЙСИГ!!!..» Надо сказать, что многие знакомые Михайловского-Данилевского принадлежали именно к этой ложе, в том числе и Бриген.

Ложа «Петра к Истине» (Peter zus Wahsheit) была образована 12 мая 1810 г. в Петербурге. Мастером стула в ней был член медицинского совета при Александре I статский советник Георг Еллизен. Работа в ложе проводилась на немецком языке. По свидетельству графа Ф.П. Толстого, «все русские, получившие хорошее образование, предпочтительно вступали в эту ложу».

В 1815 г. от ложи «Петра к Истине» отделилась ложа «Избранного Михаила», которая стала работать на русском языке. Мастером стула в ней был избран граф Ф.П. Толстой, наместным мастером А.И. Михайловский-Данилевский, оратором Ф.Н. Глинка. Возможно, в эту ложу перешёл и Бриген. Во всяком случае по содержанию его писем к Михайловскому-Данилевскому можно предположить, что он, Михайловский-Данилевский и Фёдор Глинка в 1816 г. состояли в одной ложе. Однако вскоре увлечение масонством у Михайловского-Данилевского прошло и он покинул ложу. А Бриген вошёл в Союз благоденствия.

Позже в своих мемуарах Михайловский-Данилевский дал следующую характеристику Бригену: «Вечера я проводил в кругу малого числа избранных друзей, между которыми первое место занимал мой добрый Ильин, бывший у меня ежедневно, а с ним вместе любимый публикою писатель Фёдор Глинка... Третий член наших вечерних бесед был Измайловского полка офицер мой соученик в Петровской школе фон-дер-Бриген, который с прекрасными душевными свойствами соединял истинную страсть к наукам, каковой подобной я мало видал.

Он просил меня в сём отношении быть его руководителем, ибо, поступя по нашему обыкновению очень рано в военную службу, он в молодости не мог почти ничему научиться; но подружася со мною в походах, он часто говорил мне, что по возвращении нашем в Петербург он будет просить моих советов насчёт дальнейшего своего образования. Не прошло двух или трёх месяцев, как я начал снабжать его книгами и в разговорах наших раскрывать пред ним связь, пространство и постепенный ход человеческих познаний, и он уже основательно познакомился с историею и политикою и понимал Монтескье и Адама Смита».

В 1823 г. Михайловский-Данилевский был произведён в генерал-майоры с назначением командиром бригады, квартировавшей в Кременчуге. Три года он прослужил в провинции и за это время многие прежние петербургские знакомства дали трещину. Как видно из писем Бригена, их отношения стали прохладными из-за упрёков Михайловского-Данилевского в его адрес по поводу небрежного отношения с книгами, взятыми у него для чтения.

Все четыре вновь выявленных письма относятся ко второй половине 1814 г. Михайловский-Данилевский находился в это время на конгрессе в Вене, а Бриген в Петербурге. Все письма на французском языке.

В письме от 8 сентября 1814 г. Бриген рассказывает о своём времяпрепровождении, в частности, о том, что берёт уроки латыни у иезуитов. Также он сообщает последние петербургские новости: 5 сентября во время парада по случаю возвращения второй дивизии гвардии санкт-петербургский военный генерал-губернатор генерал от инфантерии Вязмитинов упал с лошади, чем страшно перепугал присутствовавшую при этом императрицу. Новость о назначении Клейнмихеля плац-майором он прокомментировал так: о времена, о нравы!

В письме от 14 октября 1814 г. петербургских новостей почти нет, а монотонность петербургской жизни сравнивается с заседаниями масонской ложи.

В письме от 1 декабря 1814 г. Бриген рассказывает о письме генерала Писарева, опубликованном в журнале «Сын Отечества». В нём известный военный писатель призывал бывших адъютантов известных русских генералов описать действия войск под их командой. Глинке предлагалось описать действия корпуса Милорадовича, Батюшкову - Раевского, полковнику князю Горчакову - Витгенштейна. Михайловскому-Данилевскому отводилась роль историографа военных действий армии князя Михаила Илларионовича Кутузова. Сам Писарев брался написать историю гвардии.

В последнем письме от 31 декабря 1814 г. речь, главным образом, идёт о масонских делах: «Скажу Вам, что я был принят в ложу Еллизена и очень раскаиваюсь в этом, поскольку все её члены бравые немцы и работать с ними - значит работать на смертельного врага. Эта ложа перессорилась со всеми другими ложами из-за высоких рангов, которые она не хочет признавать и которые приняты всеми другими ложами. И теперь идёт гражданско-масонская война, не знаю, какая из сторон возьмёт верх. Что касается меня, то я, будучи по натуре миролюбивым человеком, в это не вмешиваюсь».

Дело в том, что в 1814 г. среди российских масонов произошёл раскол: если ранее в России господствовала одна Директориальная Ложа, то теперь были созданы две Великие Ложи, разделившие между собой управление. Первая из них получила название Великой Провинциальной Ложи, а вторая Великой Ложи Астрея. Зачинателем раскола был мастер стула ложи «Петра к Истине» Г. Еллизен.

Благодаря этим письмам теперь можно уточнить время вступления А.Ф. Бригена в масонскую ложу «Петра к Истине». Что касается участия Бригена в масонской ложе «Железного креста», то этот факт ранее не был известен.

Share202019-10-05 11:31:37

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvd3JUTFU2V3JpdS03MkFtT2xvZ3dVUGtZdUFBek12V3hyZjJnRXcvYVZLY1I4LUZtQW8uanBnP3NpemU9MTIxNngxNTgyJnF1YWxpdHk9OTYmc2lnbj01YTJhNzVhMGM0NTQyYWNkZDBlMTFhNTc0OGE0NzY5ZCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Могила А.Ф. Бригена на Литераторских мостках Волковского православного кладбища в С.-Петербурге.

Page: « 1 2 3 »

© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

Forum navigation

User links

User info

Бриген Александр Фёдорович.

Posts 11 to 20 of 24

Share112018-09-05 17:53:24

Share122018-09-05 17:54:56

Share132018-09-05 17:55:43

Share142018-09-05 17:56:37

Share152019-02-10 05:49:57

Share162019-02-18 15:09:38

Share172019-03-10 16:58:31

Share182019-03-11 03:58:24

Share192019-03-11 04:02:52

Share202019-10-05 11:31:37