Г. Лумпанова

«Мурушка» - дед декабристов

В конце апреля 1767 г. императрица Екатерина II в сопровождении свиты прибыла в Тверь, откуда намеревалась на галерах отплыть по Волге в Казань. Среди представленных ей чиновников был Матвей Артамонович Муравьёв, управитель Боровицких порогов на Вышневолоцкой водной системе. Это был дед будущих декабристов Сергея, Матвея и Ипполита. На протяжении многих лет его жизнь была связана с тверской землёй и была насыщена интересными событиями и всецело посвящена служению Отечеству.

Он происходил из старинного рода Муравьёвых. Царь Иван III, присоединив к Москве Новгород, направил в него двоих сыновей боярина Василия Алаповского1: Ивана, по прозвищу Муравей, и Есипа, по прозвищу Пуща, наделив их там землями. Они и стали родоначальниками известных родов Муравьёвых и Пущиных.

Отцом нашего героя был Артамон Захарович Муравьёв (?-1745), дослужившийся до чина полковника и должности ландрата2. Будучи офицером, он служил в Кронштадтском гарнизонном полку и женился на дочери3 командира полка полковника П.И. Островского. В 1710 г. у них родился сын Фёдор, а 12 ноября 1711 г. - Матвей4.

Детские годы Матвея прошли в основном в Кронштадте, который только начинал застраиваться. Император Пётр I не раз приезжал в Кронштадт, останавливался в доме Островского, и маленькому Матвею случалось посидеть на его руках. Отец часто отсутствовал, а мать, экономии ради, проживала в деревне. Она оказала большое влияние на формирование характера Матвея: привила любовь к Богу, поощряла тягу к учению, являла собой пример добродетельности.

Образование Матвей получил, по тем временам, достаточное. Пленные шведы обучили его немецкому языку, «штурманский ученик» Рославлёв - арифметике, геометрии, штир-геометрии, план-геометрии, тригонометрии, плоской навигации и частично «меркаторской исверике»5.

В 12 лет Матвей был записан на службу, как тогда водилось, и отпущен к родителям. Желание учиться привело его сначала в Штурманскую школу, которой руководил штурман Бурлак, а затем - в Инженерную школу. В возрасте 15-16 лет он был представлен в чине кондуктора 1 класса6 в инженерную команду генерала Иоганна Людвига Любераса. Тот руководил комиссией по описанию берегов, составлению карты Финского залива, и его резиденция находилась в Риге. Муравьёв снимал и составлял планы рижской крепости, реки Двины и Курляндской границы. По окончании работ он был пожалован чином инженер-прапорщика и направлен в Петербург. Здесь он работал в чертёжной мастерской у генерал-фельдмаршала графа Х.А. Миниха.

В 1737 г. он уже в чине подпоручика выполнял поручение в Новгороде, а затем - в Шлиссельбургской крепости, где в течение полугода ремонтировал бастионы, башню, канал, мостил площадь, установил часы на башне. Аналогичные ремонтные работы он проводил в Выборге и Кексгольме7. В крепостной церкви он обнаружил множество религиозных книг, пристрастился к чтению и много молился.

Перед началом войны со шведами в 1741 г. Муравьёву был присвоен чин поручика, и он был командирован на находящийся в Финском заливе галерный флот, командовал которым генерал В.Я. Левашов. Во время походов галер Муравьёв снимал и пеленговал шхеры8, «привязывал» их на карте к берегу, измерял глубину фарватера и отмечал на карте удобные и неудобные места для прохода судов. Работа проводилась у Березовых островов и Юнфер Зунда.

В первый год войны со шведами9, пытавшимися вернуть утраченные при Петре I территории, Муравьёв поступил в распоряжение командующего русской армии, фельдмаршала П.П. Ласи и выполнял его задания по рекогносцировке местностей, занятых противником, и строительству мостов. Вместе с армией дошёл до Фридрихсгама10, откуда на галерах с войском В.Я. Левашова поплыл до Борго, выполняя в пути прежние функции по съёмке шхер и привязке их к берегу, а потом с сухопутным войском дошёл до Гельсиндорфа11.

Во второй год войны, в феврале 1742 г., генерал Люберас, назначенный представителем на мирный Конгресс в Або12, взял с собой Муравьёва (в числе нескольких инженеров) и поручил ему сначала копирование шведских карт, а затем - составление карты Финского побережья от Твермина до Гангута13. Особо ему было поручено отыскать и обозначить на карте место, где Пётр I в предыдущую войну со шведами намеревался перетащить галеры через мыс по суше в другой залив.

Возле западного берега мыса команда Муравьёва потерпела кораблекрушение и три дня провела в холоде и голоде на небольшом островке, пока её не выручили из беды рыбаки. Прекрасно выполненная работа Муравьёва тут же нашла применение: двадцать галер и два прама14 под командованием генерала М.С. Хрущова проследовали по указанному им фарватеру мимо мыса Гангута в сторону Стокгольма.

А Матвей Артамонович со своей командой сухопутным путём добрался до Або, где, отчитавшись о работе, получил новое задание - ехать к месту стоянки галер среди островов у Гангута и помочь командующему генералу Кейту в укреплении занятой им позиции. Муравьёв защитил проход между островами, установив на обоих его концах батареи с пушками, снятыми с галер, и оставил шведам для возможного нападения узкий, неудобный проход. Возвращаясь от Кейта, Муравьёв продолжал свою обычную работу по съёмке шхер и оказался между русскими галерами и неприятельским флотом.

Началась баталия, продолжавшаяся около восьми часов. Как только она затихла, Муравьёв тронулся с места и добрался до Або. Здесь он узнал, что шведы заняли Гангут и заперли галеры генерала Кейта в шхерах. Генерал Люберас послал Муравьёва в Твермин к главнокомандующему генерал-фельдмаршалу П.П. Ласи с предложением: для оказания помощи Кейту людьми и провиантом перетащить галеры по суше с одной стороны мыса на другую, как это делал когда-то Пётр I.

Прибыв в ставку к фельдмаршалу и передав ему такое предложение, Муравьёв встретил полное негодование генералитета. И только один генерал В.А. Лопухин по достоинству оценил этот план и ласково обратился: «Мурушка, как ты это можешь сделать?» После долгих споров предложение Любераса было принято. Для выполнения этого плана решено было привлечь флот адмирала Н.Ф. Головина, чтобы он прикрыл Гангутскую гавань и тем самым дал возможность галерам подойти к нужному месту.

Отыскать Головина в Балтийском море было поручено Муравьёву. В тот же день на двенадцативесельной шлюпке он отбыл на поиски Головина. Выбравшись из шхер, он незаметно для шведов прошёл мимо Гангута и на другой день нашёл свой флот. Адмирал Головин принял к исполнению приказ, двинул флот к Гангуту и, найдя место с якорным грунтом, поставил полуциркулем свои корабли и начал бомбардировать шведский флот.

За дальностью расстояния (одна миля) вреда шведам не было причинено, но подойти к неприятелю ближе не было возможности из-за скалистых островов, что могло быть опасным для кораблей при перемене ветра на «зюйд-вест». Муравьёв, согласившийся с выбором места стоянки русского флота, отбыл в ставку армии, где выслушал возмущение фельдмаршала. Смолчать он не мог и стал давать пояснения. В гневе фельдмаршал сорвал с головы свой парик, скомкал его в руках и сказал: «Вот господин Люберас прислал какого ребёнка меня учить!» Муравьёву тогда был 31 год, далеко не ребёнок, но он был в два раза моложе фельдмаршала.

Двадцать канчабасов15 с людьми и провизией всё же были снаряжены и прошли морем мимо русского флота. Сложилось лучше, чем ожидали: шведы подумали, что галеры пошли в наступление, а потому снялись с якорей и покинули гавань. Был дан сигнал всем русским галерам выходить в наступление. Муравьёв вёл фельдмаршальскую галеру по румбам своей карты и убедился, что она составлена верно. Выпал туман, галеры осветились фонарями и благополучно совершили переход у Гангутского мыса. Генерал Кейт, блокированный шведами в шхерах, был спасён. Фельдмаршал был доволен Муравьёвым, дал ему шлюпку, и тот отправился в Або к своему начальнику.

Шведы заявили о своей готовности приступить к мирным переговорам. Начатые в феврале 1743 г., они завершились 7 августа того же года. Матвей Артамонович за это время, с группой помощников, описывал шхеры в Ботническом заливе по пути из Або в Стокгольм. Представлявший Россию на переговорах генерал Люберас хотел направить Муравьёва с заключительным мирным договором в Петербург к императрице для ратификации. Подобная поездка сулила гонцу монаршие милости. Однако другой представитель генерал А.И. Румянцев убедил его послать в Петербург своего сына Петра Александровича, и тот был пожалован императрицей чином полковника. Муравьёв получил по старшинству чин капитан-поручика.

В 1744 г. Правительствующий Сенат поручил группе специалистов (В.В. Фермору, И.А. Бибикову, Г.А. Резанову и М.А. Муравьёву) освидетельствовать Ладожский канал и дать предложения по укреплению его берегов. По итогам этой работы были составлены проекты, и Муравьёв был назначен руководителем ремонтных работ и строительства дока. Во время новой работы у него возник конфликт с начальником конторы в Кронштадте майором Румянцевым, который пришлось разбирать вышестоящему начальству. Генерал-фельдцейхмейстер В.Н. Репнин взял Муравьёва в свой штат.

В этом же году от «водяной болезни» умер его отец Артамон Захарович. Незадолго до его смерти Матвей Артамонович виделся с ним и, можно сказать, простился. После раздела небогатого состояния отца Матвей Артамонович, уступив братьям всё жилое, в свою долю взял «пустое место» земли да слиток серебра. Ещё ранее, в 1741 г., умерла его мать.

Три года Муравьёв служил в Риге, сделал план острова Эзель16 в Балтийском море, определил на нём удобные места для строительства пристани со стороны Швеции. В 1748 г. Репнин скончался, и Муравьёв вместе с инженерной командой поступил в распоряжение генерала Ливена для описания маршрута похода вспомогательного корпуса, отправленного императрицей Елизаветой к берегам Рейна на помощь Австрии.

Войско дошло до Богемии, и здесь ему был сделан смотр императрицей. Состоялось представление всех офицеров, в т. ч. инженерной команды. Матвей Артамонович был допущен к ручке императрицы. Когда-то его на руках носил Великий Пётр, а спустя 35 лет, он губами прикоснулся к руке его дочери. Вследствие заключения мира между воюющими Австрией, Англией и Францией корпусу не пришлось участвовать в военных действиях, и он вернулся в Россию.

Муравьёв некоторое время служил в Нарве, затем получил из канцелярии артиллерии и фортификации приказ ремонтировать Петербургскую (потом её станут называть Петропавловской) крепость. В это же время он занялся обустройством своего гнезда. Заплаченное ему за поход жалованье – «мешок червонцев» – он потратил на строительство дома в трёх верстах от села Рышево в Новгородской губернии, длиною в 10 саженей17, из четырёх комнат с сенями, и на покупку у соседей Буровцевых смежных с муравьёвскими землями пустошей «в циркуль <…> вёрст на тридцать». Имение назвал Версалией, а спустя несколько лет переименовал в Гоф-Аратчино. «Вся моя деревня на одном пню создана», - вспоминал он.

В 1749 г. Правительствующий Сенат командировал комиссию в составе бригадира Г.А. Резанова, полковника И.А. Бибикова и Муравьёва на Мстинские пороги Вышневолоцкой водной системы установить и устранить причину засорения порогов, от которой остановилась навигация. Фактически это была ревизия деятельности М.И. Сердюкова, строителя и собственника гидротехнических сооружений в районе Вышнего Волочка и заводского водохранилища на р. Цне, пропуск воды из которого обеспечивал нужную для судоходства глубину в реках Тверце и Мсте. Итак, дед будущего декабриста появился на тверской земле.

Члены комиссии проехали все шлюзы и пороги, заставили рабочих (а их было около 1000 человек) вытащить камни из воды, тем самым очистив пороги, и водным путём вернулись в Санкт-Петербург. Сенату комиссия подала заключение, в котором констатировала вину Сердюкова в том, что он, спрямляя и улучшая фарватер реки Мсты, создал новые пороги, на которые натыкались суда. Через два года новая комиссия появилась на Боровицких порогах и подтвердила правильность доводов Сердюкова, но это заключение не помогло ему, т. к. финансирование работ было прекращено, а при Екатерине II вся Вышневолоцкая система перешла в казну. Сердюков получил компенсацию 170 тыс. рублей. Но это будет потом.

Муравьёв в течение последующих четырёх лет оставался на работе в Петербургской крепости. Первоначально он укрепил, зацементировал и побелил стены крепости, а затем приступил к внутренним работам, в т. ч. числе построил новые казематы, равелин, подъёмный мост, установил железные решётки и выстроил обер-комендантский дом. В то время обер-комендантом Санкт-Петербурга был князь Фёдор Васильевич Мещерский, давний его приятель, а потому Муравьёв особенно старался ему угодить. Вот ирония судьбы: через 76 лет в этом доме будут допрашивать его внуков, и там же им зачитают приговор.

В 1753 г. начальником Муравьёва стал Абрам Петрович Ганнибал (предок А.С. Пушкина), с которым у Муравьёва не сложились отношения. «Он, как азиатской крови, возревновал и меня возненавидел», - вспоминал Муравьёв. Ганнибал избавился от него, направив в командировку в Киев в распоряжение инженер-подполковника Дебоскета, где ему пришлось составлять карты границы Малороссии с Польшей и определять места для засек и таможни.

В 1756 г. началась Семилетняя война с Пруссией, и Муравьёва, по ходатайству его приятеля князя Мещерского, определили в действующую армию, командующим которой был генерал-фельдмаршал С.Ф. Апраксин, а после его отзыва - В.В. Фермор. В этом же году он получил чин инженер-майора. Во время похода Муравьёв, по приказу Апраксина, был за генерал-квартирмейстера-лейтенанта, всегда следовал в авангарде войска, находил выгодные места для ставки фельдмаршала и размещения полков, делал съёмки и описание местностей, наводил мосты через реки, выполнял квартирмейстерские и разведывательные функции, заботился о раненых. Короче, был незаменим и всюду успевал. Довелось ему участвовать и в сражении у селений Грос-Егерсдорф и Цорндорф. Он видел чудеса храбрости и стойкости, проявляемые и солдатами, и генералами, видел случаи мародёрства, пьянства и жестокого обращения с солдатами.

В 1759 г. он был отправлен в Санкт-Петербург с донесением, чертежами и планами. Как правило, подобная командировка с положительными вестями давала гонцу поощрение. И действительно, Муравьёв был принят при дворе, ему был пожалован чин бригадира18, но, как он признался, эта поездка принесла ему несчастие. Будучи хорошо повсюду принят, он потерял осторожность и в частной беседе с новым обер-комендантом И.И. Костюриным рассказал, что солдаты не любят командующего Фермора за его жестокое обращение с ними.

Эти слова донесены были до императрицы и послужили поводом к проверке, а затем смещению Фермора с должности, но и Муравьёв уже больше не вернулся в армию: ему дали должность коменданта крепости Святой Елизаветы. Граф П.И. Шувалов напутствовал Муравьёва в дорогу весьма значащими словами: «Поезжай, мой друг, там ты можешь больше Отечеству услуги показать». Такое напутствие весьма обнадёживало Муравьёва и обязывало в то же время.

Крепость находилась на южной границе Елизаветграда и являлась центром недавно образованного в верховьях реки Ингулы Ново-Сербского военно-земледельческого поселения из выходцев Сербии. Руководил им К.И. Хорват, которому императрица Елизавета пожаловала чин генерала. На содержание четырёх полков, сформированных Хорватом из сербов, правительство посылало необходимые денежные средства. Муравьёв очень быстро обнаружил служебные злоупотребления генерала, в т. ч. кражу казённых денег, не мог смириться с этим и сигнализировал об этом сначала П.И. Шувалову, а потом - Правительствующему Сенату. Результат был неожиданным: его самого отстранили от должности и вызвали в Петербург.

Несколько месяцев он был не у дел, искал поддержку в молитвах Богу и у высоких сановников. Наконец, правительство рассмотрело его письма и вернуло его на прежнее место.

В 1761 г. - ему уже было 50 лет - он посватался к дочери миргородского помещика Петра Даниловича Апостола, Елене Петровне. Она была внучкой последнего Малороссийского гетмана Данилы Апостола19. Свадьба состоялась в январе 1762 г. В приданное за невестой он получил только её платья, различное бельё и серебряные женские украшения. На большее он не претендовал, невеста ему очень полюбилась, и он был с нею счастлив в браке. Во многом они были сходны: добрые, бескорыстные, верующие в Бога, заботящиеся о своих родственниках. Там, в крепости, Елена Петровна неудачно родила двоих мёртвых младенцев.

В 1762 г. правительство посылало в Свято-Елизаветинскую крепость одного за другим ревизоров для производства следствия деятельности как генерала Хорвата, так и коменданта Муравьёва. Итогом этих многочисленных проверок явилось то, что Хорват был арестован, а Муравьёв, без предъявления обвинения и без выплаты жалованья, отрешён от должности.

Не имея денег, залезая в долги, в страшную распутицу и половодье, он добрался до Киева с документами, адресованными губернатору, а затем – до Петербурга. Вновь пришлось обратиться за помощью к влиятельным сановникам, чтобы себя оправдать и получить достойное место службы. Тот самый Шувалов, который с пафосом напутствовал его, отправляя на границу, на сей раз поучал его по-другому: «Собака, де, лежит на сене, сама не ест и никому не даёт».

Невиновность Матвея Артамоновича была доказана, ему вернули всё его жалованье, и он рассчитался с долгами. Встал вопрос о месте службы. Первоначально ему была предложена аналогичная должность в другой крепости с годовым жалованием 300 рублей. Муравьёва это не устраивало, и он вышел в отставку с переменою чина (за чином бригадира следовал чин генерал-майора).

И опять нашлись заступники, которые выхлопотали ему место управителя Боровицких порогов Вышневолоцкой водной системы с годовым жалованием 800 руб. Случилось это уже в 1764 г. Прощаясь со своими благодетелями и патронами, Муравьёв услышал от одного из них пророческие слова: «Надобно, де, тебе с господином Деденевым сладить. Он теперь там на порогах, и ему указом велено рассмотреть навигацию, где учредить пристани <…>».

1 октября 1764 г. Муравьёв с женой прибыли на Боровицкие пороги, где была квартира управителя. Непосредственно перед Муравьёвым эту должность в течение 8 лет занимал капитан БобрищевПушкин20. Основные обязанности управителя состояли в организации спуска судов и в обеспечении их лоцманами. В ту пору на государственном жаловании по всей Вышневолоцкой системе находилось 120 лоцманов. Не успел он вступить в работу, как ему понесли хозяева барок подношения, т. е. взятки: империалы, червонцы и рубли. Он эту практику пресёк.

В первые же дни своей новой работы он проехал всю реку Мсту от озера Мстино и составил её план, отметив на нём опасные для судоходства места.

Вскоре из Правительствующего Сената пришёл указ о расследовании лихоимства по всей водной системе, начиная с Твери и кончая Петербургом. В помощь ему был прислан из Петербурга надворный советник И.А. Грачёв, а ещё одного помощника, капитана Батюшкова, он взял из своего штата.

Комиссия начала следствие с Твери, а перед этим она получила благословение от тверского преосвященнейшего архиерея Гавриила и побывала у него на обеде. Это было первое посещение Муравьёва Твери.

По реке Тверце и по её притоку Осуге проследовала комиссия и добралась до пильного завода, у хозяина которого узнали немало любопытного. Тот продавал барочникам воду, спускаемую им в речку в период мелководья, чтоб барки могли пройти пороги. Так же поступал в былое время и Сердюков. Затем следствие продолжилось в Торжке и в Вышнем Волочке, и везде были установлены факты взяток и торговли водой.

Весной 1765 г. в составе комиссии произошли изменения. Вместо Грачёва из Петербурга был прислан полковник Семиков. Продолжая следствие по реке Мсте, комиссия нашла не только систему поборов, но и неписанную таксу от 3 до 10 рублей для хозяев барок в зависимости от того, шли ли барки порожними или загруженными. Кроме того, комиссия выявила практику получения прежними управителями взяток с лоцманов, разбивших лодки на порогах, дабы не быть уволенными с работы, в размере 40-50 рублей.

Выходя за пределы задания, Матвей Артамонович стал искать причину, по которой разбиваются лодки, и нашёл её. Вымытые водой от берегов и оставшиеся на середине реки каменные плиты перегораживали, как плотина, реку и своими острыми выступами создавали опасность для плывущих судов. У него созрела мысль о строительстве шлюзов на реке Мсте, которые «заперев» все впадающие в неё реки, позволили бы удалить мешающие судоходству камни и плиты. Он отправил своё прошение на сей счёт в Правительствующий Сенат, испросив разрешение прислать ему в помощь инженеров-офицеров, указав пофамильно, кого бы он хотел.

Команда инженеров прибыла и вместе со следственной комиссией поплыла по Мсте, снимая реку на румбы, составляя планы, отмечая опасные места. Комиссия продолжала следствие, а Муравьёв дополнительно составил смету расходов на строительство шлюзов и очистку порогов. От Новгорода по реке Волхову команда Муравьёва добралась до Ладоги, а в конце октября - до Петербурга. И даже в столице Муравьёв продолжал делать опросы.

Материалы следствия, планы всех дистанций водной системы и смету расходов на строительство шлюзов он представил Правительствующему Сенату. От графа, сенатора Ф.Г. Орлова он получил благодарность, и ему было дано генеральское жалованье. В этом же 1765 г. у него родился сын Дмитрий, но через несколько дней он умер.

Дальнейшая служба Матвея Артамоновича проходила под начальством его родственника (четвероюродного брата) сенатора, инженер-генерала Н.Е. Муравьёва, которому он тоже послал свой проект строительства шлюза в устье озера Мстино.

Время шло, но ответа на своё предложение он ни от кого не получил. И вот в 1767 г. в Тверь прибыла императрица Екатерина II с тем, чтобы отсюда отплыть на галерах по Волге в Казань. Ей были представлены тверские высокие чиновники, и в их числе Матвей Артамонович. Она милостиво его приняла, а он воспользовался случаем и представил свой проект с необходимыми предложениями о строительстве шлюза на озере Мстино. Это был второй приезд Муравьёва в Тверь.

В октябре этого же года в семье родился сын Иван. За два года до его рождения Матвею Артамоновичу, переживавшему смерть новорожденного своего сына Дмитрия, приснился вещий сон: «Увидел в том покое множество святых, и притом принесли ко мне младенца, сказали: «Вот тебе наследник». Радость от рождения наследника скоро сменилось горем: жена его, любимая Елена Петровна, скончалась, оставив ребёнка в возрасте трёх недель. С Муравьёвым случился паралич, но он скоро излечился от него.

Наконец, его патрон Н.Е. Муравьёв переслал ему ордер о разрешении строительства шлюзов, при этом поинтересовался, не нужен ли ему шлюзный мастер. Матвей Артамонович отвечал, что сумеет шлюз сам построить. Этой же осенью он заготовил строительный материал и выстроил домик для проживания на озере Мстино. При вскрытии льда «начал работу битием шпунтовых21 свай».

Шлюзы на реке Цне в Вышнем Волочке были заперты, и когда вода в озере упала, построил плотину. «Моя плотина столь тверда была, что ни капли воды не пропускала, чрез что и течение воды совсем пресеклось, и та работа весьма с успехом пошла», - вспоминал он. Он набил ещё несколько шпунтовых и круглых свай и сделал флютбет22 в один запор и тарасы23 высотой в шесть футов24.

Управителем Вышневолоцкого водораздельного участка был в то время некий Писарев, который мешал Матвею Артамоновичу в строительстве: возьмёт да и спустит воду в озеро через вышневолоцкий шлюз. Муравьёв нашёл выход - он устроил возле тарасов шилькендамы25, которые позволяли вести работы и при спуске воды.

В сложных условиях, когда надо было и навигацию обеспечить, и когда недоброжелатели ему мешали, он строил плотины и другие гидротехнические сооружения. Следивший за ходом строительства князь Александр Алексеевич Вяземский дважды посылал ему письма и в последнем высказал ему императорское благоволение за старание и усердие. Всю зиму 1768-1769 гг. Муравьёв достраивал тарасы, против них ставил быки26, а над самими тарасами - крыши. От одного тараса до другого устроил выдвижные мосты и выстроил два дополнительных бейшлота27.

На строительство шлюза и бейшлотов Матвей Артамонович потратил всего 15 тысяч рублей, хотя для этого было выделено около 400 тысяч. Об окончании строительства он рапортовал в Сенат, но оттуда не последовало никакой реакции. Его патрон Н.Е. Муравьёв находился на лечении за границей, где и скончался, а князь А.А. Вяземский был занят другими делами.

Оказавшись без поддержки сильных мира сего, Муравьёв начал испытывать всевозможные ущемления своих прав и гонение. Весной 1770 г. все его сооружения выдержали большое наводнение и остались невредимыми, но пришлось делать чистку каналов и порогов.

На очередной отчёт в Сенат о своей работе вновь не последовало никакого ответа. Он прибыл в Петербург, ходил ко всем сенаторам, его ласково принимали, но ничего не могли сказать по поводу его проблем. Лишь один из них сказал, что есть на него навет от Деденева. Наконец, его вызвали в Сенат, где ему был задан вопрос, почему строительство шлюзов он сделал по своему проекту, а не по проекту Деденева.

Муравьёв показал ордер на строительство, дал объяснение и здесь вновь приобрёл поддержку князя Вяземского. С этого допроса Матвей Артамонович вышел с победой. Деденев добивался передачи ему в управление всей Вышневолоцкой водной системы, но этого не произошло: в 1773 г. она была передана Новгородскому губернатору Я.Е. Сиверсу, который, спустя три года, был назначен генерал-губернатором Тверской, Псковской и Новгородской губерний. При нём был сделан канал между устьем реки Мсты и Волховам, который Александр I назвал Сиверсовым.

В 1772 г. Сиверс приводил в исполнение Указ императрицы от 2 апреля того же года об открытии четырёх новых городов губернии: Валдая, Боровичей, Вышнего Волочка и Осташкова. В Боровичи он прибыл накануне знаменательной даты (28 июня) восшествия на престол Екатерины II. Сиверс решил заявить свою преданность императрице оригинальным способом: он сел на барку с командиром Боровицких порогов Муравьёвым, осмотрел все его работы по водяным сообщениям и остался очень доволен.

С Сиверсом у Муравьёва сложились добрые отношения. По навету недоброжелателей Муравьёва Сиверс проводил проверку, но ничего противозаконного он не обнаружил. С 1776 г. у Матвея Артамоновича начинаются неприятности. На долевых началах с неким Козляиновым он выстроил пильный завод, однако не получил не только дохода от производства, но, похоже, и свой капитал не мог вернуть, т. к. Козляинов продал завод купцу Иванову.

Другая финансовая неудача постигла его в делах с родственником М.П. Яковлевым, от которого не мог получить 14 тыс. рублей, данных тому в долг. От всех этих проблем 17 марта 1777 г. случился с Матвеем Артамоновичем второй паралич. Немного оправившись от болезни, он стал беспокоиться о судьбе своего сына. Первоначально он обратился к Сиверсу, прося его защиты от всех нанесённых обид и об учинении опеки над сыном Иваном. Сиверс отказал в опеке, объяснив, что может сам прежде умереть28. С аналогичной просьбой он обратился к супругам Нарышкиным: обер-шталмейстеру Льву Александровичу, сыну его умершей благодетельницы А.А. Нарышкиной, и фрейлине Екатерины II Марине Осиповне. Те согласились, и указом императрицы было учреждено опекунство над сыном Иваном.

Неизвестно, когда оставил Муравьёв службу, но всю осень 1777 г. и зиму 1778 г. он провёл в Петербурге. Его часто навещали с ночевкой племянники, сыновья его братьев: Михаил Никитич (отец будущего декабриста Н.М. Муравьёва), Николай Фёдорович, Иван Матвеевич, а также другие Муравьёвы. Матвей Артамонович хлопотал перед Сиверсом о предоставлении брату Никите места тверского вице-губернатора, навещал петербургского архиерея Гавриила, прежде служившего в Твери. В январе 1778 г. он выдал замуж свою побочную дочь Марию за гарнизонного майора Рябова. Племянник Михаил в письме к отцу в Тверь пишет: «Она выходит замуж под титулом племянницы <…>». В феврале того же года он купил за тысячу рублей дом на Пятой линии.

Последние годы жизни он провёл в деревне, где, с разрешения церковной власти, построил домашнюю церковь. Он не питал зла к своим обидчикам, смирился с разорением и притеснениями и был благодарен Богу за его благость к нему. Он молился Богу и писал свои воспоминания.

Бывал ли он ещё в Твери и когда скончался, неизвестно.

Примечания:

1. Существует точка зрения, что правильное правописание будет «Олуповский». См. С.Н. Муравьёв. Муравьёвы // Декабристы и их время. М. 1995.

2. Ландрат - (нем.) советник от уездного дворянства при губернаторе.

3. Имя его жены неизвестно.

4. У Муравьёвых были ещё два сына: Матвей-младший (1714-1799), который станет полковником и суздальским воеводою, и Никита (1721-1799) - станет сенатором и тайным советником, с 1777 г. был председателем Тверской гражданской палаты, затем вице-губернатором.

5. Меркаторская исверика - труды фламандского картографа Герарда Меркатора (1512-1594), занимавшегося изготовлением точных оптических инструментов и составившего «Атлас» (сборник карт и описаний европейских стран).

6. Кондуктор в ХVIII в. - 1917 г. военно-морской высший унтер-офицерский чин; кондуктор I класса соответствовал рангу прапорщика.

7. Кексгольм - название Приозёрска (1611-1948), расположен на западном берегу Ладожского озера.

8. Шхеры - небольшие скалистые острова близ расчленённых берегов морей, заливов и озёр.

9. Война со шведами происходила в 1741-1743 гг.

10. Фридрихсгам - ныне Хамина.

11. Гельсиндорф - ныне Хельсинки.

12. Або - ныне Турку.

13. Гангут - ныне Ханко.

14. Прам - плот или плоскодонная лодка для работы у борта корабля.

15. Канчабас - небольшая галера.

16. Эзель - остров, ныне Сааремаа.

17. Сажень - мера длины, равная 2,13 метра.

18. Бригадир - воинский чин с 1698 по 1798 г. между полковником и генерал-майором. В литературе существует точка зрения, что жена М.А. Муравьёва была дочерью гетмана Данилы. Найденные в архиве воспоминания самого М.А. Муравьёва эту точку зрения опровергают.

19. Капитан Бобрищев-Пушкин - родственник будущим декабристам П.С. и Н.С. Бобрищевым-Пушкиным.

20. Шпунт - продольный выступ на ребре доски, бруса, в данном случае сваи, который соответствует пазу на другом аналогичном строительном материале.

21. Флютбет - совокупность частей плотины, по которым протекает вода.

22. Тарасы - береговые и мостовые устои на сваях.

23. Фут - мера длины, равная 0,3 метра; 6 футов - соответственно, 1,8 метра.

24. Шилькендам - разновидность плотины.

25. Быки - промежуточные опоры моста или гидротехнического сооружения.

26. Бейшлот - водоспуск.

27. Я.Е. Сиверс скончался в 1808 г.

Литература:

Муравьёв М.А. Журнал от начала рождения моего и как во всё текущее время я до совершенного лет возраста воспитываем был и потом вступя в службу каковую Отечеству оказал находясь в оной ревность о том обстоятельно значит ниже сего //Российский архив, т V. М. 1994 г.

Письма русских писателей XVIII в. Л. 1980 г.

Дмитриева Т.Г., Якушкина М.М. и Якушкин Г.Р. Комментарии к Журналу <…> // Российский архив, т. V. М. 1994 г.

Муравьёв С.Н. Муравьёвы. Краткая история рода // Декабристы и их время. Труды Государственного исторического музея. М. 1995.

Иловайский Д.И. Граф Яков Сиверс. // Русский вестник. 1865, № 2-3.

Г. Лумпанова

Тверские библиотеки в середине XIX столетия и их первый читатель Матвей Муравьёв-Апостол

В 30-х годах XIX столетия министр просвещения Д.Н. Блудов выступил с инициативой о создании в губернских городах публичных библиотек, но с их устройством практически нигде не торопились: для такой цели достаточной суммы денег не находилось.

До появления общественной библиотеки в Твери существовало несколько библиотек. В тверской мужской гимназии библиотека насчитывала 3500 томов. В её состав вошло всё собрание книг профессора Дерптского университета В.М. Перевощикова, завещавшего своё книжное богатство гимназии в память о своей дочери, проживавшей и умершей в Твери. Много книг было куплено на пожертвования почётных попечителей гимназии Головина и князя Хилкова.

Богатой считалась и библиотека духовной семинарии, находившаяся в соборной колокольне. Но книги в ней были религиозной направленности. В женской гимназии и при духовном уездном училище были небольшие собрания журналов, но их, конечно, нельзя было назвать библиотеками.

Почитать газеты можно было в клубе Дворянского собрания, но только дворянам и чиновникам по предъявлении соответствующего билета. Клуб выписывал 15 наименований журналов и газет.

В 50-е годы в Тверь из города Кашина переехал купец Анатолий Фёдорович Черенин. В оставленном им городе при книжной лавке купцов Черениных существовала платная библиотека. Подобную библиотеку он создал и в Твери. Правда, при её устройстве пришлось столкнуться с некоторыми препятствиями. Его прошение об открытии библиотеки рассматривалось, а точнее, пролежало в губернском правлении 6 месяцев, а потом побывало в Петербурге. Оттуда затребовали каталог книг из его книжной лавки. Наконец, разрешение было дано, и библиотека открылась. В 1856 г. в ней было 137 абонентов: 42 дворянина, 57 чиновников, 24 военных, 14 купцов и мещан.

В последующие годы число абонентов увеличилось, к осени 1859 г. их стало 182. Появилась молодёжь: учащиеся гимназии и семинарии. Обслуживание читателей производилось по трём разрядам. По первому разряду (годовая плата - 12, полугодовая - 7 рублей) на руки за одно посещение выдавалось 5 томов, в том числе один журнал. По второму разряду (при оплате соответственно 8 и 5 рублей) - 4 книги, включая один журнал. По третьему разряду (соответственно 5 и 3 рубля) - 3 книги, считая один журнал. Допускалась и помесячная оплата за пользование библиотекой.

Коллективным пользователем (если можно так выразиться) было Дворянское депутатское собрание. В Тверском государственном архиве хранится протокол «Присутствия Тверского депутатского собрания» от 17 января 1859 г., на котором обсуждали и удовлетворили прошение Черенина о выдаче ему 27 р. 75 к. за предоставление собранию для чтения по первому разряду «Памятной книжки» и журналов «Сельское благоустройство». Похоже, эта литература не была возвращена Черенину, т. к. он включил в счёт не только плату за пользование, но и стоимость книг.

Находчивые гимназисты и семинаристы пользовались билетом на чтение «вскладчину»: гимназисты «складывались» по два-три человека, семинаристы - по пять.

Как свидетельствует пресса того времени, выдача книг для чтения не приносила Черенину дохода в отличие от книгопродажи. В октябре 1859 г. он перевёз свою библиотеку в Москву, где надеялся «встретить больше любви к чтению, чем в Твери».

Двумя годами ранее тверским губернатором стал П.Т. Баранов, и среди первых добрых дел его было создание при губернском статистическом комитете библиотеки. На приобретение книг были потрачены выделенные на эти цели губернским правлением ещё в 30-х годах 370 рублей и деньги, пожертвованные состоятельными горожанами. Книг и журналов было собрано в количестве 1000 томов.

И вот 9 мая 1860 г. в центре города, в здании, где сейчас располагается администрация города, торжественно открылась городская публичная библиотека. Ко дню открытия в ней насчитывалось книг 1538 наименований в 3193 томах. В их число вошли книги из статистического комитета и приобретённые на пожертвования купцов Головинского из Твери, давшего 3000 рублей, и Образцова из Ржева, подарившего 1000 рублей. К концу года количество книг увеличилось и составило 1634 названия в 3345 томах. Через пять лет после открытия библиотеки количество книг возросло более, чем на треть в названиях, и в полтора раза - в томах.

Библиотечная литература была не только на русском языке, но и на французском. Много было журналов и газет: «Русский вестник», «Современник», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Русское слово», «Народное чтение», «Наше время», «Северная пчела», «Тверские губернские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости», военные и медицинские журналы. Некоторые из них были в 2-6 экземплярах.

Читать библиотечную литературу можно было в самой библиотеке или взять на дом. В первом случае услуга библиотеки была бесплатной, а во втором – за деньги. Читатели, бравшие книги на дом, назывались подписчиками, потому что подписывались на определённую денежную сумму, вносимую за услуги.

Они делились на три разряда. Подписчик первого разряда получал незамедлительно всё, что поступало в библиотеку; второго разряда - через три месяца после поступления литературы; подписчик третьего разряда получал книги тоже через 3 месяца, а отличался от других своим социальным положением: он был мещанином или учащимся (гимназистом, семинаристом и др.).

В первые два года годовая плата за чтение книг на дому для подписчиков I разряда составляла 10 рублей, II - 5 рублей, III - 30 копеек. Допускалась плата за полугодие, квартал, месяц и за один день.

Позднее с разрешения Министерства народного просвещения плата увеличилась и составила для I разряда - 12 рублей, II - 6 рублей, III - 40 копеек. Очень скоро состоятельные читатели сообразили, что можно на дом брать книги по III разряду. Они находили среди своих знакомых бедных людей или учащихся, и те записывались в библиотеку вместо них за 40 копеек.

Книги выдавались на 7 дней, за задержку возврата полагалось уплатить штраф.

На первом году существования библиотеки было 739 читателей, бравших книги на дом, то есть только подписчиков. На втором - их число увеличилось почти в два раза и составило 1396 человек. А вот в последующие годы таких читателей становится меньше: в 1862 г. - 1200, в 1864 - 963. Безусловно, здесь сыграли свою роль повышение платы за пользование книгами на дому и существовавшая система штрафов. Уплатив штраф, подписчик переставал подписываться на выдачу книг на дом, предпочитая читальный зал.

Большинство подписчиков составляли чиновники и учащаяся молодёжь. Для иллюстрации можно привести отчётные данные библиотеки за 1861 г.: чиновников - 795, учащихся (студентов, гимназистов, семинаристов и др.) - 400, помещиков - 27, купцов - 44, мещан - 54, лиц духовного звания - 15, военных - 57, крестьян - 4.

Учёт социального положения посетителей читального зала, вероятно, не вёлся. Численность же их была больше, чем подписчиков, в 8-16 раз.

Что же интересовало первых читателей библиотеки? Самым большим спросом пользовались книги приключенческого жанра. В 1860 г. при численности подписчиков 739 человек книги Дюма выдавались 770 раз («раз» - учётный показатель в работе библиотеки того времени), Поля де Кока - 684 раза. Высокий спрос был на серьёзные исторические сочинения - их было выдано 648 раз.

Любимое чтение подписчиков составляли отечественные журналы: «Русский вестник» был выдан 648, «Современник» и «Отечественные записки» - по 520 раз.

Из книг русских писателей повышенный интерес вызывали сочинения Зотова и Загоскина (соответственно 567 и 423). Выдача книг Пушкина занимала 7 место среди произведений отечественных писателей.

Через пять лет резко (в 2,5-3 раза) увеличилась выдача всех русских журналов, возрос спрос на книги исторического содержания. Уменьшилась, но всё же была большой выдача книг Дюма, Поля де Кока, Зотова и Загоскина. Из русских писателей неожиданно «полюбился» Белинский: его книги были выданы 238 раз, и он оказался на втором месте после Зотова. Много выдавалось книг на французском языке.

Среди первых читателей библиотеки был житель Твери, амнистированный декабрист Матвей Иванович Муравьёв-Апостол. Тридцать лет он провел на поселении в Сибири, откуда в конце 1856 г. вернулся со своим семейством и, в связи с запретом проживать в столицах, поселился в Твери, на улице Симеоновская. Первые три года, 1857-1859, он читал то, что привозил сам или ему привозили из Москвы родственники и друзья. Газету «Санкт-Петербургские ведомости» ему давали почитать его знакомые по Сибири Гаврила Петрович Казанцев и его жена Юлия Александровна. Казанцев, надворный советник, служил в губернском правлении. Сведения о том, брал ли Муравьёв-Апостол книги из библиотеки Черенина, отсутствуют, но в Дворянское собрание почитать газеты он иногда ходил.

В сентябре 1858 г. Казанцевы переехали в Москву. Матвей Иванович тужил, что с их отъездом он лишился свежих газет из С.-Петербурга, и 24 октября пожаловался племяннику М.И. Бибикову: «Я теперь живу, совершенно не зная, что делается на Божьем свете». Он говорил, что ему нельзя жить без газет, и подписался на «Московские ведомости» на 1859 г. Издавал её М.Н. Катков. Матвей Иванович называл эту газету своим врачом.

В день открытия публичной библиотеки он находился в Москве. Вернулся 14 мая и, примерно, 17 мая посетил библиотеку. Он пишет в Москву племяннику: «Помещение тесноватое, но уютное. Много посетителей, особенно из гимназистов». Теснота и многолюдность породили другое неудобство: духоту в читальном зале. В 1861 г., вернувшись в Тверь после месячного отсутствия, Муравьёв-Апостол зашёл в библиотеку, чтобы почитать газеты. Несмотря на летнее время, читальный зал был переполнен. Спёртый воздух, «как в вагоне 3 класса», выгнал Матвея Ивановича на улицу. «Я просто бежал из библиотеки, что называется без оглядки», - сообщает он Михаилу Илларионовичу.

Так как Муравьёв-Апостол брал журналы и книги на дом, можно уверенно заключить, что он был подписчиком. Только вряд ли подписывался на год: для него, нуждавшегося в деньгах, 10-12 рублей были большими суммами. К тому же, несколько раз в году он уезжал в Москву и не мог посещать библиотеку. Скорее всего он пользовался подпиской помесячной или однодневной, которую продлевал при очередном посещении библиотеки.

У него часто болели ноги, лечение «привязывало» его к дому, а потому в такой ситуации носить книги на дом вызвался племянник отца Платона, настоятеля Жёлтикова монастыря. К сожалению, остались неизвестными имя, фамилия и возраст этого человека. «С тех пор, как сижу дома, мы пожираем книги. Книги из библиотеки мне доставляет племянник отца Платона, который весьма кстати живёт в моём соседстве», - пишет М.И. 9 сентября 1860 г. Бибикову.

Его интересует всё: история, философия, международная обстановка, подготовка и ход крестьянской, а затем и судебной реформ, публицистика и мемуары. Из журналов он читает «Русский вестник», «Русскую речь», «Современник», «Северную пчелу», из газет - «Московские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости», «Голос», «День» и французскую «Журналь де Пари».

Газеты полагалось читать в читальном зале. Однако в 1861 г. библиотекарь пошёл навстречу Матвею Ивановичу, разрешил газеты брать на дом. Как-то зимой из-за непогоды испортился один лист газеты «Журналь де Пари». Он попросил племянника выслать ему этот номер газеты. Когда принёс новую газету, библиотекарь удивился его обязательности, а он сам «приобрёл больше кредита в библиотеке».

Муравьёв-Апостол прочитывал газеты от начала и до конца. Из официальной части он узнавал о назначениях на государственную службу, награждениях, переездах сановников и должностных лиц. Среди фамилий находил своих знакомых. Из неофициальной части много узнавал о событиях за рубежом и делах в России. Даже репертуар московских театров его интересовал.

О понравившихся статьях или, наоборот, вызвавших возмущение, он сообщает в письмах Михаилу Илларионовичу Бибикову.

Он откликался на события в Италии, Англии, Мексике, Индии. Радуясь успехам национально-освободительного движения в Италии, он пишет племяннику 11 сентября 1860 г.: «Вот и Гарибальди в Неаполе. Австрия чувствует, что скоро до неё дойдёт очередь. Пора прогнать её из Италии. Надеюсь, что итальянцы будут умнее французов и обойдутся без помощи сорванцов».

Особенно волновали его дела в Польше. Здесь он занимал, как сейчас говорят, консервативную позицию. Газета «Московские ведомости» публиковала сообщения о жестоких убийствах поляками русских и прорусски настроенных соотечественников. В одном из номеров газеты «День» за декабрь 1861 г. он прочитал о том, что поляки претендуют на возвращение им Россией Киева, и вместе с редакцией газеты негодует: «День» ругает поляков. Требовать от России возвращения Киева Польше - верх безумия».

Он не разделяет точку зрения племянника о предоставлении поляков самим себе. «С какой стати усиливать наших милых соседей в ущерб России? Никто больше России не делал для Польши. Русская кровь проливалась для завоевания несчастной Польши. После войны 1812 г. ей и в голову не приходило требовать то, (что) Первый Александр из собственной прихоти ей дал (Конституцию)», - пишет он 1 августа 1862 г. Михаилу Илларионовичу.

Осенью 1861 г. он внимательно следит за студенческими волнениями в С.-Петербурге, информирует Бибикова о главных вехах того события и даёт свою оценку. «Прошение от студентов принято, но говорят: тех, кто его подписали, исключат из университета на целый год. Как всё отвратительно глупо». Вычитав из «Московских ведомостей» о закрытии университета, он 24 декабря того же года сообщает об этом Михаилу Илларионовичу.

Подготовка крестьянской реформы в печати не освещалась, что вызывало у Матвея Ивановича, мягко говоря, недоумение. Но ход крестьянской реформы стал находить отражение на страницах газет. «Московские ведомости» и «Тверские губернские ведомости» печатали статистические данные о количестве составленных уставных грамот и заключённых выкупных сделок.

Появились сообщения о крестьянских возмущениях в некоторых областях, о подавлении их военной силой. Всё это прочитывалось Муравьёвым-Апостолом, обсуждалось в его тверском окружении, и он спешил поделиться новостями с племянником. 22 апреля 1861 г. он пишет Михаилу Илларионовичу: «В Казани картечью стреляли в народ». Но крестьянская реформа и отношение к ней амнистированного декабриста - тема особого исследования.

В «Московских ведомостях» он читает и рекомендует племяннику две статьи их общего знакомого Ф.А. Дилигенского, бывшего преподавателя тверских училищ - духовного и уездного, - «Быт уездных учителей» и (без названия) из Коршуновки, имения Матвея Ивановича в Тамбовской губернии, о недостатках в работе почтовой связи.

В двух номерах (208 и 218) этой газеты за 1862 г. он нашёл две доброжелательные статьи, посвящённые скончавшемуся декабристу В.И. Штейнгейлю. Автор одной из них А. Зиновьев высказал мысль о том, что «никто из знавших Штейнгейля не имеет права не заплатить ему своего долга, не должен умолчать (о том), что о нём знает».

А в номере 220 Муравьёв-Апостол прочитал большую статью А.М. Унковского о деле крестьян рязанской помещицы княгини Черкасской, в котором он выступил поверенным на их стороне, и которое вызвало большой общественный резонанс. Сообщая об этих статьях племяннику, Муравьёв-Апостол не даёт им никакой оценки: ему предстояла поездка в Москву и долгие, уходящие за полночь, разговоры с Михаилом Илларионовичем у камина.

Некоторые публикации статей о декабристах вследствие неверного восприятия их идей и действий вызывают у Муравьёва-Апостола возмущение и негодование. По поводу одной из них он отправил редактору М.Н. Каткову письмо. Поскольку письмо написано в Твери, представляется важным воспроизвести его текст на страницах настоящего журнала.

«Тверь.

13 июля 1864 г. «Московские ведомости» 9 числа через письмо, присланное в их редакцию из Петербурга, допустили повторение клеветы, официально опровергнутой донесением Варшавского комитета 1827 г. Варшавский комитет разбирал, без торопливости, дело о тогдашнем польском тайном обществе. После одиннадцати месяцев розысканий Варшавский комитет говорит в своём донесении, что члены Русского тайного Союза не мог(ли) ни в чём согласиться с Польским тайным обществом, что никакие (неразб.) не были ими сделаны; что о присоединённых к России областях между ними не было и разговора.

Совещание тайного союза в Москве в 1818 году служит лучшим доказательством как сильно его (неразб.) вопрос. Конституция Никиты Муравьёва была монархической. Несколько месяцев тому назад о ней упомянули «Московские ведомости». Эта конституция предоставляла право областным собраниям <…> ведать местными вопросами. Печатное уверение 1826 г., что она разделяла Россию на независимые области, есть ложь и бессмыслица.

Пора осмотрительнее относиться к (материалам) о людях, которые пламенно любили нашу Россию; о людях, которые из-за России приняли мученический венец.

Матвей Муравьёв-Апостол».

Осталось неизвестным, что ответил Катков Муравьёву-Апостолу. Но когда в 1866 г. «Московские ведомости» были закрыты, Матвей Иванович сочувствовал редакции.

Среди читаемых журналов Матвей Иванович отдавал предпочтение «Русскому вестнику», издателем которого был тот же М.Н. Катков. В октябрьском номере за 1860 г. его внимание привлекла статья В.К. Ржевского «Взгляд на теорию бюрократической администрации». С юмором он заметил, что статья «изъясняет подробно и положительно причину всех глупостей, которые делаются».

В февральском номере за 1861 г. этого журнала после прочтения статьи М. Вольского об Оксфордском университете он просит племянника убедить их молодого родственника Михаила Муравьёва, сына декабриста А.М. Муравьёва, прочесть эту статью. Мать Миши Жозефина Адамовна, урождённая Бракман, происходившая из прибалтийских немцев, в воспитание детей внесла немало из немецкой системы, и «онемечивание» внука Михаила Никитича Муравьёва очень огорчало Матвея Ивановича.

В августовском номере за 1861 г. того же журнала он с удовольствием прочитал статью А. Корсакова «Воспоминания о Карсе». В ней шла речь о взятии в 1855 г., во время Крымской войны, турецкой крепости Карс русскими войсками под командованием генерал-лейтенанта Н.Н. Муравьёва, который был его родственником и другом юности. Матвей Иванович порадовался за своего друга, проявившего гуманность и великодушие по отношению к пленным туркам и англичанам.

Через год в этом же журнале его внимание привлекла статья М. Лонгинова «Воспоминания о П.Я. Чаадаеве». Он был хорошо знаком с Чаадаевым. Они служили в одном Семёновском полку, участвовали в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах, общались в Петербурге до отъезда Чаадаева за границу. Две неточности он обнаружил в этой статье. Одна из них относилась к спасению Пушкина от ссылки. Муравьёв-Апостол считал, что автор статьи преувеличивал роль Чаадаева и Карамзина в спасении Пушкина от ссылки на север в 1820 г. за вольнолюбивые стихи. Он писал племяннику, что ни Чаадаев, ни Карамзин не имели в глазах императора никакого веса, и что спас Пушкина А.Ф. Орлов.

«А.И. Тургенев (друг Пушкина. - Г.Л.) обратился за помощью не к Чаадаеву и Карамзину, а к А.Ф. Орлову, который тогда считался всеми порядочным человеком <…>. Я тогда был в Петербурге, Карамзин жил у тётушки Екатерины Фёдоровны. Помню, как Александр Иванович Тургенев приезжал сообщать, как идёт дело о смягчении приговора». Другая неточность относилась к изложению обстоятельств информирования находившегося за границей императора о событиях в Семёновском полку, и Матвей Иванович в письме к племяннику изложил своё видение этого события.

В двух номерах «Русского вестника» за июль и август 1865 г. Матвей Иванович нашёл любопытный материал: «Записки» Ф.Ф. Вигеля и статьи Е.М. Феоктистова о Польше. В своих «Записках» Вигель немало внимания уделил рассказу о Семёновском полке, его офицерах, в том числе о двух братьях Муравьёвых-Апостолах: Матвее и Сергее. По поводу этого сочинения 14 октября 1865 г. Муравьёв-Апостол пишет Бибикову:

«Вигеля я часто встречал у Катерины Фёдоровны, особенно, когда Карамзин жил у неё в доме. Я с ним не перемолвился ни единым словом. Вигель жил гостинною жизнью, не принимал никакого участия в совершавшихся событиях, последствия которых стоили так много крови русской. Рассказ поверхностен, не верен. Походы 1812, 1813, 1814 гг. должны же были иметь большое влияние на нас».

Значительно больше внимания он уделил разбору статей Феоктистова «Польские интриги в первой четверти нынешнего столетия» и «Польша после 1815 г.». 6 октября он обстоятельно пишет Михаилу Илларионовичу, что в составленном в 1826 г. Д.Н. Блудовым донесении следственного комитета о результатах расследования заговора декабристов было сказано, что тайный союз в случае успеха заговора намеревался уступить западные и юго-западные губернии Польше, а статья Феоктистова «<…> положительно опровергает ложное обвинение.

Чарторийский пишет Александру I, чтоб он торопился исполнить данное (ему) обещание присоединить к Польше русские земли, некогда входившие в состав Польши, потому что дошло до его (Чарторийского. - Г.Л.) сведения, что составилось общество из военных у нас, которое имеет целью воспрепятствовать этому присоединению. Когда ты встретишься с редактором «Московских ведомостей», обрати его внимание на это письмо Чарторийского.

Обвинение гнусное Блудова не имело никакого основания. Цель его была лишить жизни людей, которые пламенно любили Россию, которые в тогдашнее тяжёлое время при всей положительности своего ума и при всей своей высокой нравственности почли священным долгом жертвовать своей жизнью для блага России. <…> Письма Чарторийского - вот обвинительный акт».

Итак, в 1864 г. он сам пишет Каткову письмо, а через год направляет к нему с той же целью племянника.

Ещё одно издание М.Н. Каткова читал Матвей Иванович - приложение к журналу «Русский вестник» «Современные летописи».

В № 42 за 1861 г. была опубликована статья, в которой «доказывают, какую бы пользу принесли дворяне, записывая себя в число членов волостей». Таких же взглядов на новую роль образованного дворянства придерживался и бывший губернский предводитель дворянства А.М. Унковский, который изъявил «желание принадлежать к волости и нести все её повинности». Муравьёв-Апостол тоже разделял эту точку зрения, и его огорчало, что уважаемый им профессор И.К. Бабст был другого мнения и потому нещадно «нападал» на Унковского.

Изредка Матвей Иванович брал журнал «Современник». В декабрьском номере за 1861 г. его внимание привлёк «Дневник семинариста» И.С. Никитина. Удручающее впечатление вынес он от чтения этого дневника. «Святейший Синод со своим обер-прокурором подумал бы о них», - писал он племяннику. А вот в 7 и 8 номерах за 1863 г. он прочитал очерк М.Е. Салтыкова-Щедрина «Как кому угодно».

У героини очерка три сына: старший - статский советник, средний - дипломат, а младший, любимый, ничем толком не занимался. Матвей Иванович нашёл в очерке «намёки на Коробьина», управляющего Тверской палатой государственных имуществ, мужа своей племянницы Екатерины Илларионовны.

Читал Муравьёв-Апостол и литературно-политический ежемесячник «Время», издаваемый в 60-е годы М.М. Достоевским, но фактическим редактором его был Фёдор Достоевский. «Смотрел в библиотеке журнал Достоевского», – пишет в январе 1861 г. Матвей Иванович племяннику, не делая никаких комментариев.

С 1863 г. в Москве стал издаваться журнал «Русский архив», который по подписке поступал в тверскую библиотеку. В последнем номере за 1867 г. этого журнала Муравьёв-Апостол прочитал воспоминания Е.Ф. Комаровского о 14 декабря 1825 г. и суде над декабристами. Комаровский, генерал-лейтенант, сенатор, был членом Верховного уголовного суда над декабристами.

В своих воспоминаниях он погрешил против истины, и Матвей Иванович сообщает племяннику: «Ложь пишет о допросах в Верховном уголовном суде (допросов не было. - Г.Л.). Мы явились перед Верховным судом для того только, чтобы услышать произнесение приговора над нами. Николай Иванович Тургенев давал читать приговор Верховного уголовного суда английским и французским законоведам, все они единогласно назвали казнь Павла Ивановича Пестеля юридическим убийством (Пестель был арестован на Украине до восстания 14 декабря 1825 г. и поплатился жизнью за свои идейные убеждения. - Г.Л.)».

Из библиотечных книг Муравьёв-Апостол предположительно читал П.В. Долгорукова «Российский родословный сборник», Е.П. Новикова «Гус и Лютер», сочинения В.Г. Белинского, М.И. Богдановича «История похода 1813 года», Н.И. Костомарова «Смутное время».

Таковы далеко не полные сведения о прочитанных декабристом библиотечных книгах, журналах и газетах. Безусловно, Матвей Иванович приносил и читал значительно больше печатных изданий, нежели он упомянул в своих письмах к племяннику, и круг его чтения не ограничивался библиотечным фондом. Он продолжал привозить, и ему привозили из Москвы сочинения различных авторов, в том числе изданных за границей, но это тема другого очерка.

Л.А. Сокольский

К московскому периоду жизни М.И. Муравьёва-Апостола

(Статья написана в 1962 г.)

В исторической литературе сложилось представление о М.И. Муравьёва-Апостоле, как о декабристе, который с годами отошёл от своих прежних взглядов и, капитулировав перед самодержавием, примкнул к консервативному крылу русской общественности. Основанием для таких суждений послужила заметка П.И. Бартенева в майской книге «Русского Архива» за 1886 год, в которой было напечатано письмо, якобы продиктованное декабристом незадолго до его смерти.

В письме говорилось, будто «Матвей Иванович поручает передать... что... никто из глубоких умов Общества не имел в проекте ничего подобного 14-му декабрю; никто из них никогда не считал этот день ни славным, ни полезным для потомства», что «он всегда благодарил бога за неудачу 14 декабря», рассматривая декабрьские события как «не русское явление», что «конституция вообще не составляет счастье народов, а для России в особенности непригодна» и т. д.

Можно с уверенностью сказать, что это «письменное заявление» М.И. Муравьёва-Апостола является злоупотреблением именем девяностотрёхлетнего старика и целью лишний раз очернить память декабристов.

То, что «письмо» является от начала и до конца фальшивкой, совершенно ясно показал В.Е. Якушкин, выступивший в том же 1886 году на страницах «Русской Старины» со статьёй, посвящённой памяти М.И. Муравьёва-Апостола. Рисуя привлекательный образ старого декабриста, сохранившего до последних дней свои умственные силы и душевную стойкость, В.Е. Якушкин писал тогда, что М.И. Муравьёв-Апостол «до самого конца оставался верен своему прошлому не только по свежему о нём воспоминанию и по горячей любви к этому прошлому и к своим товарищам, но также и по верности своим высоким и гуманным принципам». Эта статья заканчивалась словами: «Все знавшие Матвея Ивановича, даже за последние его годы, сохранят, конечно, о нём самое отрадное и чистое воспоминание».

Однако случилось так, что правда о М.И. Муравьёве-Апостоле очень скоро была предана забвению, а версия о его отречении от идей декабристов продолжала жить и развиваться. Со страниц журнала Бартенева она перекочевала в дореволюционную декабристскую историографию, а оттуда просочилась в работы некоторых советских декабристоведов.

Послесибирский жизненный путь М.И. Муравьёва-Апостола стал рассматриваться ими как наиболее характерный пример политического поправления определённой части декабристов, а имя его стало антиподом тем декабристам, которые до конца дней сохранили свои революционные убеждения. Так, во вступительной статье к «Запискам» А.В. Поджио дано такое противопоставление позднейших политических позиций А.В. Поджио и М.И. Муравьёва-Апостола: «Ни 13 лет каторжных работ, ни 17 лет поселения в глухом углу Сибири не сломили этого человека (речь идёт об А.В. Поджио. - Л.С.), не примирили его с самодержавием, как примирился с ним Матвей Муравьёв-Апостол. Со страниц «Записок» перед читателем встаёт не ренегат, а всё тот же буржуазный революционер 20-х годов».

Хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве и в других архивах Москвы и Ленинграда неопубликованные письма М.И. Муравьёва-Апостола последних лет позволяют полностью зачеркнуть вымыслы о нём. Эти письма помогают восстановить подлинный облик забытого и несправедливо оговорённого декабриста.

5 января 1865 года М.И. Муравьёв-Апостол писал: «Есть дни, которые возбуждают во мне с новой силой воспоминания о тьме горьких утрат, мною перенесённых. 3 января 1826 г. не стало брата Ипполита; 4 января я был навсегда разлучён с братом Сергеем. Много нам простят потому, что мы все пламенно любили Россию. Никто из нас не скрывал от себя, что угрожало нам, никто не уклонился от пути, указанного нашею любовью к России, перед которой благоговели в 1812 году».

К событиям 14 декабря и памяти товарищей Муравьёв-Апостол возвращается в декабрьские дни следующего года. 30 декабря 1866 года он пишет: «...42 года прошло после этого события, а до сих пор ещё не постигнут его смысл. Сочинение Блудова могло омрачить временно общественное мнение... Шамиль 20 лет проливал русскую кровь, его честят, - а память тех, которые служили России, пользовались уважением своих сограждан, тех, которые пожертвовали всем, даже жизнью, для блага России, не перестают при всяком удобном случае поносить. Говорить так о 14 декабря после смерти наших пяти мучеников низко, непристойно. Удивляюсь маляру, который согласился намалевать такую картину. У страха глаза велики, - говорит пословица».

Отвечая М.И. Бибикову на какое-то его замечание о тайном обществе, М.И. Муравьёв-Апостол писал в 1867 году: «Ты ещё не понял нас и печальное время нашей молодости... ты по временам готов осудить наши чистые и возвышенные стремления. Поверь, что никакое истинно русское сердце не могло оставаться равнодушным в те тяжёлые времена».

Называя «счастьем» своё пребывание в декабристских рядах, М. Муравьёв-Апостол писал в том же письме: «Когда я вспоминаю прошедшее, тех, которых я лишился, испытания, которые перенёс, я благодарю бога из глубины сердца за те чувства, те убеждения, которые руководили моей молодостью».

Глубочайшим уважением к революционному прошлому декабристов проникнуты письма М.И. Муравьёва-Апостола тех лет, когда, по утверждению П.И. Бартенева, старый декабрист якобы заявил о своём отречении от 14 декабря. В качестве иллюстрации приведём несколько отрывков из писем 1870-х годов, адресованных его воспитаннице А.П. Созонович. В одном из этих писем, прося находящуюся в Петербурге А.П. Созонович зайти к Ф.М. Достоевскому, с которым М.И. Муравьёв-Апостол был знаком с 1859 года, он писал: «Фёдору Михайловичу скажи мой дружеский привет. Когда он пишет о нашей красавице России, мне кажется, что слышу брата и Павла Ивановича Пестеля... «Русская Правда» когда-нибудь явится на божий свет. Какой славой озарится имя Пестеля».

Гордясь своими товарищами по тайному обществу, М.И. Муравьёв-Апостол находил даже в самых незначительных событиях их жизни, сохранившихся в его памяти, проявление высокой нравственной силы и красоты. Рассказывая в письме к А.П. Созонович о своих московских встречах с Л.Н. Толстым в 1877 году, он писал: «Л[ев] Н[иколаевич] пишет роман, в котором декабристы являются на сцену. Придётся ему разрешить трудную задачу.

Нет возможности не упомянуть о последних годах царствования Александра I, иначе не поймут причину, почему явились в России мы, грешные декабристы. Сообщил ontre - antre Л[ьву] Н[иколаевичу], что по случаю болезни своего брата М.А. Фонвизину было разрешено возвратиться в Россию в 1854 году. Михаил Александрович заехал в Ялуторовск... Когда настало расставание, Михаил Александрович нас всех дружески обнял, а Ивану Дмитриевичу (Якушкину. - Л.С.) поклонился в ноги, за то что он принял [его] в наш тайный союз. После долголетней ссылки, особенно отягощённой, поступок Михаила Александровича, человек он был положительный, даёт понятие о Тайном Союзе».

Обвинения М.И. Муравьёва-Апостола в примирении с самодержавием опровергаются его неопубликованными письмами к М.И. Бибикову, относящимися к годам подготовки и проведении крестьянской реформы 1861 года - периоду, когда это «примирение», если оно действительно имело место, должно было бы проявиться наиболее отчётливо. В своих письмах Муравьёв-Апостол подчёркивал что самодержавие органически связано с крепостническим дворянством, что оно стоит на страже помещичьих интересов и является главным препятствием на пути проведения коренных социальных преобразований.

Развивая мысль о том, что самодержавие - не идеал правления, он писал: «Все народы испытали эту форму правления, и те из них, которые предупредили нас на стезе прогресса, поспешили с себя сбросить эту форму, когда тяжёлым нелепым гнётом ложится на народ и на того, которого называют «самодержавным». М.И. Муравьёв-Апостол видит, что сама жизнь подсказывает непригодность абсолютистского строя: «Последняя война наша, административные неурядицы (имеется в виду Крымская война и её последствия. - Л.С.) говорят громко против подобного рода правления».

У Муравьёва-Апостола был и другой, чисто субъективистский подход к русскому самодержавию. Подчёркивая, что во главе России, за редким исключением, стояли коронованные ничтожества, он писал: «...пошлость и бездарность управляли Россией...» Александра I декабрист характеризовал так: «История не успела ещё рассмотреть действия первого Александра в отношении России. Это была, поверь, отвратительная личность».

Не менее убийственную оценку М.И. Муравьёв-Апостол даёт и Александру II. «Никто не отнимает у него добрых стремлений, - писал он в 1862 году о царе-«освободителе», - но что он глуп, положительно можно сказать, разобрав всё, что делается у нас... Ум его обозначался только одним назначением помощников себе. Куда ни взгляни, все эти люди ниже всякой посредственности, чтобы не сказать больше».

Большой интерес представляют взгляды М.И. Муравьёва-Апостола на крестьянскую реформу 1861 года. Его высказывания о реформе показывают типичный для многих вернувшихся из ссылки декабристов путь от наивной веры в наигранный либерализм Александра II, объявившего себя поборником освобождения крестьян, до резкой критики этого «освобождения» и признания его полной несостоятельности.

Неопубликованные письма М.И. Муравьёва-Апостола М.И. Бибикову, а также его переписка с Г.С. Батеньковым, Е.И. Якушкиным даёт возможность детально проследить эволюцию его взглядов.

Сначала известия о первых шагах по подготовке реформы М. Муравьёв-Апостол встретил с энтузиазмом. Поддавшись всеобщему подъёму, он писал 8 апреля 1858 года Батенькову: «Читал вчера в «Пет[ербургских] Ведомостях», что губернии Рязанская, Казанская, Костромская и две других... собирают комитеты... Читаешь, и не верится, что в руках держишь русскую газету... Воображаю, что будет наш народ, когда ему возвратят гражданские права, несправедливо у него отнятые, когда он будет на себя смотреть, как на члена русского семейства... Почему тем из наших, которые так пламенно к нему стремились, не дано было узреть эту зарю прекрасного дня?» Однако постепенно Муравьёв-Апостол освобождался от этой слащавой фразеологии, и в письмах его намечается линия критического отношения к реформе.

Как известно, Секретный комитет по крестьянскому делу 1857 года выработал план «постепенного, без крутых и резких поворотов освобождения»: крестьяне получили личную свободу и приусадебную землю, передаваемую им за выкуп, в сумму которого фактически должно было войти и вознаграждение за потерю прав помещика над личностью освобождённых крестьян. Вся полевая земля оставалась за помещиком, но крестьяне могли ею пользоваться, неся за это денежные или натуральные повинности. За помещиками сохранялось и право вотчинной полиции, дающее им возможность прибегать к мерам внеэкономического принуждения крестьян.

М.И. Муравьёв-Апостол считал, что крестьяне, освобождённые от крепостной зависимости, должны получить всю землю, которая ранее находилась в их пользовании, и поэтому враждебно отнёсся к этому плану. «Россия не может быть без общинного начала, - писал он в 1858 году. - Избавь нас бог от освобождения вроде такого, которым подарил либеральный Александр Первый бедных крестьян Прибалтийской губернии».

Возражал М.И. Муравьёв-Апостол и против намерения правительства провести реформу постепенно, с сохранением за помещиками на длительное время прав вотчинной полиции. Он говорил, что «постепенность освобождения больше всего не решает участь крестьян». Их положение «при исчезновении так называемого патриархального начала сделается несравненно хуже, чем теперь». «И кто будет слушать их жалобы, - спрашивал он, - те же помещики».

Чтобы предотвратить безземельное освобождение крестьян, М.И. Муравьёв-Апостол склонялся к мысли о выкупе земли у помещиков. Но, понимая, что выкуп ляжет на крестьян непосильным бременем, считал, что в нём должно участвовать всё государство. Поддерживая в этом вопросе точку зрения тверского предводителя дворянства Унковского, он писал: «Всё государство обязано участвовать в освобождении тех, которых продавали, как вещь».

В начале обсуждения вопроса о реформе М.И. Муравьёв-Апостол искренне верил в самосознание дворянства, способного, по его мнению, добровольно отказаться от своих классовых привилегий и содействовать освобождению крестьян. «Есть люди, которые живо сочувствуют поднятому вопросу», - писал он в январе 1858 года, имея в виду передовую часть дворянства, надеясь, что по её инициативе и остальная масса помещиков дружно возьмётся за искоренение крепостничества.

«Крепостное состояние должно исчезнуть с лица России, - утверждал Муравьёв-Апостол, апеллируя к патриотизму дворян. - Задача трудная, никто не сомневается; но это не может служить причиной не браться за дело. 1812 год нам порукой... Никто тогда не смел говорить о своих выгодах».

Но постепенно взгляды М.И. Муравьёва-Апостола на роль дворянства в освобождении крестьян изменялись.

Живя то в Твери, то в Москве и имея возможность лично наблюдать за работой губернских комитетов, постоянно получать информацию о ходе подготовки реформы из других городов, он вскоре приходит к убеждению, что надежды, возлагаемые на дворянство, как на опору будущих преобразований, ни на чём не основаны. Всё чаще и чаще в его письмах приводятся факты алчности и своекорыстия помещиков, стремившихся использовать готовящуюся реформу в своих интересах. В одном из писем 1858 года Муравьёв-Апостол рассказывает своему корреспонденту о том, что тверские помещики, готовясь к реформе, отобрали у крестьян большую часть земли, которой те раньше пользовались. Это настолько его возмущает, что он намеревается сообщить об этой «подлости» в редакцию «Колокола».

Обобщая подобные факты, Муравьёв-Апостол констатирует, что русское дворянство думает не о России, а только «о доходах и деньгах». По его словам, «это несчастное сословие совершенно онемечилось, нет в нём ни кровинки русского».

У Муравьёва-Апостола росло недоверие к правительству, поднявшему, по его словам, крестьянский вопрос «без ясной мысли, как его разрешить». Он видит, что в Петербурге судьбу крестьян вершат сановники николаевских времён, в большинстве своём убеждённые крепостники. «У них один страх на уме: революция», - пишет Муравьёв-Апостол. Характеризуя состав Главного комитета по крестьянскому делу, он с сарказмом замечает:

«Какая дипломатия! Во главе его сам царь, а в случае его отсутствия председательствует Орлов (А.Ф. - Л.С.), так горячо ему сочувствующий». Говоря о том, что придворная камарилья ничего не сделает для России, что её интересы чужды интересам народа, он заявляет в одном из более поздних писем: «Этот народ дорожит местом, деньгами, а что касается до России, не много думает о ней. Это по всему очевидно. Отвратительно глупая петербургская бюрократия много виновата... перед народом. Толку ждать от неё нет даже возможности».

Резкой критике подвергает М.И. Муравьёв-Апостол методы подготовки реформы. Его возмущает, что правительство не допускает общественного обсуждения разработанных проектов освобождения, что реформа готовится тайно от народа, без какого-либо участия главной заинтересованной стороны - крестьян. Подводя итоги полугодовой деятельности губернских комитетов по крестьянскому вопросу, он пишет 5 июля 1859 года: «...до [сих] пор, надобно сказать правду, всё шло ужасно глупо. Толковать в канцеляриях о свободе крестьян и не призывать их в Комитеты - не логично... Пора бы, наконец, перестать секретничать и взяться за гласность - она лучше послужит, чем жандармы».

Подобными высказываниями наполнены и многие другие письма Муравьёва-Апостола кануна реформы. В августе 1859 года он пишет, что не может понять, чем кончится дело об освобождении крестьян. «Вести его канцелярским порядком, - замечает он, - могло только войти в голову заклятых бюрократов».

Считая, что правительство завело страну в тупик, Муравьёв-Апостол говорит: «Тяжёлое время наша Россия переживает. Наш народ вовсе не осмысленный, а во главе его тупоумье и сопротивление всякому началу здравому. Спрашиваешь себя, что может последовать хорошего при подобной обстановке... Думают распутать крепкий узел бюрократическим образом - вряд ли удастся».

Муравьёв-Апостол видел, что подготовка и проведение реформы проходили в обстановке острой классовой борьбы между крестьянами и помещиками. Опровергая официальную версию о якобы случайном характере крестьянских волнений, прокатившихся в предреформенные годы по всей России, он ясно давал понять своему корреспонденту, что главную причину этих волнений нужно искать в вековом стремлении крепостных освободиться от феодальной эксплуатации и власти помещиков.

«Не только деревни, но целые волости пустились странствовать по какому-то пустому слуху, распущенному, как говорят газеты, каким-то пьяным человеком, - писал он в 1858 году. - Полно, так ли? Где нет гласности, дозволено не верить печатному. Пугачёв собрал до 80 000 человек не потому, что он нелепость называть себя каким-то Петром, а вероятно потому, что поднял также крестьянский вопрос».

Широкую картину крестьянских настроений М.И. Муравьёв-Апостол воспроизводит в письмах, относящихся к ближайшим месяцам после опубликования «Положений 19 февраля», когда народный протест против реформы достиг наивысшего напряжения. До него чрезвычайно быстро дошли вести о кровавых событиях, разыгравшихся в середине апреля 1861 года в Пензенской и Казанской губерниях.

22 апреля он писал: «В Казани картечью стреляли в народ... В Пензе будто обезоружили целую роту. Офицеров взяли в плен. В Саратове тоже, говорят, что-то было». В следующем письме, подтвердив справедливость слухов о расстреле крестьян в селе Бездна, он писал: «Сегодня другой слух: ...будто бы какого-то помещика казнили. ...В имении состоящем из 500 душ, отказались от платежа оброка».

В мае того же года Муравьёв-Апостол сообщает Е.И. Якушкину о том, что тверским губернским комитетом «решено было послать два эскадрона драгунов в имение... принадлежащее какому-то Мусину-Пушкину, чтобы заставить их (крестьян. - Л.С.) исполнить барщину. Бедные эти люди, - сочувствует он крестьянам, - приняли последние слова манифеста буквально... Грустный способ, которым водворяется свобода крестьян».

В другом письме того же года Муравьёв-Апостол писал: «Крестьяне имения А.С. Меньшикова взбунтовались, убили попа... послано войско усмирять крестьян. После грустной вести о студентах... надобно ещё слышать о бедных крестьянах».

Волнения крестьян убеждают Муравьёва-Апостола, что революционный взрыв неизбежен. «Положение, в котором мы находимся, - писал он 29 сентября 1861 года, - слишком натянуто, чтобы подобный порядок, справедливее сказать, беспорядок, мог продолжаться».

Такой исход дела он считал вполне естественным. «Сгущенный пар, когда не имеет воздуха, разрывает котлы», - говорил Муравьёв-Апостол ещё в 1858 году. Оправдывая бунтарские настроения крестьян, он тогда ещё писал: «Крестьян ещё будут обвинять, когда они возьмутся за топоры. Терпение нашего народа велико, но оно имеет предел, как всё на свете».

Но подойдя вплотную к вопросу о неизбежности революционного выступления крестьян, оправдывая этот путь и глубоко сочувствуя угнетённому народу, М.И. Муравьёв-Апостол в то же время страшится «лютости» и «необузданности» крестьянской революции.

Решительно отвергая либерально-бюрократические методы освобождения крестьян, Муравьёв-Апостол склоняется к компромиссному решению вопроса. Представительное собрание, которое выразило бы волю всех классов, Земский Собор, - вот тот единственный путь, который, по его мнению, сможет вывести Россию из тупика и оградить её от анархии. «Пусть народу будет предоставлено самому хлопотать о своих делах», - писал он накануне реформы, а позже заявлял: «Как ни толкуй, а без Земского Собора вопрос не разрешится».

Приведённые нами данные помогают восстановить подлинный облик вернувшегося из сибирской ссылки декабриста. Они опровергают вымыслы о том, что после 1825 года М.И. Муравьёв-Апостол будто бы отгородился от современной ему общественной жизни и изменил идеалам декабристской молодости.

Некролог

«В Москве, - как сообщают «Современные известия», - в храме св. Бориса и Глеба, у Арбатских ворот, 23-го февраля происходило отпевание скончавшегося 21-го февраля, девяностопятилетнего старца, одного из последних ветеранов отечественной войны 12-го года и одного из последних декабристов, Матвея Ивановича Муравьёва-Апостола. Отпевание совершил настоятель иерусалимского подворья архимандрит Арсений соборне с двумя священниками.

По окончании отпевания гроб из храма был вынесен родными и близкими знакомыми покойного и на руках был несён до квартиры его в Филипповском переулке, в доме иерусалимского подворья, в сопровождении многочисленного кружка знакомых лиц из высшего общества. Перед квартирою была отслужена лития, и затем гроб поставлен на погребальную колесницу, и печальное шествие направилось в Новодевичий монастырь для погребения там останков Матвея Ивановича.

Покойный Матвей Иванович за участие в смутах в декабре 1825 года был приговорён к повешению, но казнь ему была заменена, по лишении чинов и дворянства, каторгою без срока. В Бозе почивший император Александр II простил и возвратил Муравьёва-Апостола из Сибири; ныне царствующий император в 1883 году в коронацию возвратил старцу потомственное дворянство и солдатский Георгиевский крест, полученный им за храбрость в битвах с французами, и пожаловал ему ежегодную пенсию в 400 руб., а прибывший на коронацию Черногорский князь Николай наградил его орденом Даниила 1-й степени».

«Новости», 27 февраля 1886 г., № 57.