Мухановы - 300 лет роду декабриста

Г.В. Чагин

История России для дворянских недорослей начала XIX века была тесно связана с историей своих собственных родов, знать которую считалось честью для молодых людей, мечтавших посвятить свою жизнь служению Отечеству. Поэтому ещё о своём прадеде Ипате Калиновиче братья Павел и Пётр Мухановы знали достаточно много, и, благодаря им, он в начале первой четверти XIX века даже стал героем исторической повести Александра Корниловича, напечатанной в «Русской старине».

Ипат Калинович был товарищем ещё с детских игр будущего первого российского императора, а потом был отправлен им за границу для обучения морским наукам, которыми и овладел чуть ли не лучше своего благодетеля. Пётр Алексеевич потом и крестил сыновей Ипата Калиновича, младший из которых Илья в дальнейшем оказал небольшую услугу Екатерине II при её восшествии на престол, о которой она никогда не забывала.

Более четверти века Ипат Муханов верно служил Петру Великому - от солдата-преображенца до контр-адмирала, участвовал в погребении императора, неся впереди траурной процессии огромный развевающийся штандарт царя. Из семи сыновей его сына полковника Ильи Ипатовича по крайней мере четверо были в молодых годах облагодетельствованы императрицей ещё при её жизни, а двое из них - Алексей и Сергей Ильичи - стали выдающимися чиновниками конца XVIII - первой четверти XIX веков.

Алексей Ильич Муханов (1852-1832), старший внук петровского адмирала, как потом и большинство его младших братьев, был записан отцом в привилегированный полк Конной гвардии вахмистром. Племянница его, Мария Сергеевна Муханова, писала в своих «Записках»: «У деда моего было семь сыновей; все они служили в конной гвардии - любимом полку Екатерины. Жили они дружно, все на одной квартире, и имели общий кошелёк <...>. Воспитанницы Смольного монастыря признавались впоследствии, что они, по своей наивности, думали, что все конно-гвардейские офицеры назывались Мухановыми».

Затем Алексей Ильич был произведён в корнеты, потом в ротмистры (1786), и через три года он уже был полковником в армии, где и окончил военную службу бригадиром (генеральская должность). Один из современников вспоминал о нём: «Старик Муханов в молодости был и офицер прекрасный <...>. Полковником он, состоял начальником второй колонны корпуса Гудовича, был ранен пулею во время штурма Анапы и за взятие крепости награждён золотою шпагою».

По увольнении из армии он был назначен на должность обер-прокурора правительствующего Сената, затем обер-прокурором первого департамента Сената. В этой должности Алексей Ильич один восстал против планируемого Екатериной повышения соляного налога. Ему удалось убедить царицу во вредности для народа этого решения, отчего императрица пожелала с ним встретиться лично, лестно отозвалась о его деятельности и наградила орденом.

В 1800 г. Муханов был назначен почётным опекуном при Московском воспитательном доме, затем возглавил Мариинскую больницу для приходящих бедных в Москве. Более четверти века он был правой рукой императрицы Марии Фёдоровны в её благотворительной деятельности в старой столице, и их переписка по данному делу дошла до наших дней. Действительный тайный советник А.И. Муханов был удостоен в числе многих других наград и ордена Св. Александра Невского. Он был женат на княжне Варваре Николаевне Трубецкой, и у супругов родилось семеро детей.

Но наиболее известным из сыновей Ильи Ипатовича стал Сергей Ильич (1762-1842), который, дослужившись до полковника, в 1798 г. был уволен от службы, вызван в Петербург, пожалован в статские советники и определён к должности шталмейстера двора. Став одним из самых доверенных лиц Палу I и его супруге, в дальнейшем статс-секретарём Марии Фёдоровны, влиятельнейшим при дворе человеком, он знал самые сокровенные тайны двора, которые частично вошли в «Записки» его дочери и в воспоминания его родственника и приятеля генерала Н.А. Саблукова.

Обер-шталмейстер С.И. Муханов был в дружеских отношениях и с Александром I до его кончины, сопровождал тело императора от Москвы до Петербурга, во время коронации Николая I состоял при императрице Марии Фёдоровне. Действительный тайный советник С.И. Муханов был награждён казёнными землями, орденами Св. Александра Невского, Владимира I ст. и Андрея Первозванного.

Сергей Ильич был женат на Варваре Дмитриевне Тургеневой, дальней родственнице писателя, кавалерственной даме и статс-даме. Хорошо известны парные портреты четы Мухановых, исполненные известным художником П.Ф. Соколовым. У них было четыре дочери, в разное время удостоенные звания фрейлин. Вся семья была погребена в семейной усыпальнице в ограде Сергиево-Посадской лавры.

Наибольшую известность в России род Мухановых приобрёл в XIX веке благодаря уже четвёртому их поколению. Почти все мужчины этого поколения получили хорошее домашнее, а потом военное образование, были склонны к гуманитарным наукам, благодаря чему и вошли заметными личностями в историю и литературу своего века.

Старший сын Алексея Ильича Александр Алексеевич Муханов (1800-1834), некоторое время вместе с братом Николаем проучившись вольнослушателем в Московском университете, начал военную службу на девятнадцатом году жизни подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловском полку. Пожалуй, судьбу его определила служба в отдельном Финляндском корпусе адъютантом у генерала А.А. Закревского. Здесь он сдружился с таким же молодым офицером, адъютантом Николаем Путятой, с которым они потом многим помогали в жизни и службе опальному поэту Евгению Боратынскому. И свела их вместе, конечно, любовь к литературе, к их кумиру в поэзии Александру Пушкину, с которым Александр Муханов был в приятельских отношениях ещё по Петербургу.

Мягкий характером, мечтательный юноша, прапорщик Александр Муханов вскоре в Гельсинфорсе страстно влюбился в юную красавицу Аврору Шернваль, дочь выборгского губернатора, которая ответила ему взаимностью. И будь он из состоятельной семьи, более настойчивым в решении своих служебных и личных дел, свадьба молодых непременно вскоре и состоялась бы. Но отец его, как, впрочем, и все Мухановы, имея сразу нескольких сыновей и дочерей на выданье, кроме честного имени, которым очень дорожил, не мог обеспечить детей значительными средствами, справедливо считая, что они всего должны добиться собственной службой.

В архиве ГИМа в Москве сохранилась огромная переписка братьев Мухановых, которая во многом объяснила служебные и творческие искания братьев, их дружеские отношения с А. Пушкиным, П. Вяземским, Е. Боратынским, Д. Давыдовым, А. Грибоедовым и ещё многими литераторами и государственными деятелями, с некоторыми из которых они даже состояли в родстве. Сохранилась и переписка братьев Мухановых, касающаяся многих сторон жизни и творчества Пушкина, с которым они, особенно ценя его талант, в той или иной мере все были дружны.

Активно участвовал Александр Муханов и в войнах России в конце 1820-х гг., его ценило начальство за храбрость и знание обстановки на фронтах. Пули его миновали, зато накапливалась усталость от частых переездов, начали одолевать болезни. Они-то и явились причиной его отставки в чине полковника. По выходе в отставку была наконец определена и дата свадьбы его и Авроры Шернваль. Но как раз накануне этой свадьбы, 20 августа 1834 г., Александр Алексеевич Муханов скончался, немного не дожив до своего тридцатичетырёхлетия. На его похороны в родовое село Успенское в Александровском уезде Московской губернии приезжала и его невеста, фрейлина Аврора Шернваль.

Более удачливым в жизни оказался его брат Николай Муханов. Во время суда над декабристами он служил адъютантом у генерал-губернатора Петербурга графа П.В. Голенищева-Кутузова и потому был хорошо осведомлён в делах своих осуждённых товарищей и знакомых. Чем мог, он, естественно, помогал им, например оправданному А.С. Грибоедову. Вероятно, это он мог указать Пушкину место захоронения на острове Голодай пяти казнённых декабристов. Помогал он и двоюродному брату Петру Муханову. Но, естественно, что честь офицера, родовая честность, беспредельное доверие к нему его начальника не позволяли Николаю Муханову преступать пределы дозволенного по этикету.

К тому же, и это теперь не является секретом, вся мухановская родня и тогда, и десятилетия позже считала, что Пётр Муханов сам виноват в постигшей его участи и что он был единственным, запятнавшим честь своей фамилии. Теперь причины виновности или невиновности его известны даже далёким потомкам. Приезжавший в Муханово из Аргентины поклониться могилам своих предков Сергей Ильич Муханов при встрече признался мне, что только после прочтения книги «П.А. Муханов» из серии «Полярная звезда» он в душе простил своего давнего предка и просил у Господа прощения за это неверие.

Николай Муханов, спокойный, рассудительный человек, вероятно, быстро понял всю бесперспективность военной службы, после производства в штабс-ротмистры по болезни был уволен к статским делам с переименованием в коллежские асессоры. Старательный, упорный в делах, он быстро сделал карьеру. Больше всего ему удавались, как и его отцу, опекунские дела.

Член многих опекунских советов, он был и членом комиссии по построению храма Христа Спасителя в Москве, произведён в тайные советники, награждён многими орденами, назначен товарищем министра народного просвещения, а потом и товарищем министра иностранных дел, самого канцлера А.М. Горчакова. Крестник императрицы Марии Фёдоровны, он никогда не был женат, проживал вместе с братом Владимиром в Петербурге, но так же, как и старший брат, был погребён в родовом Успенском селе.

Третий из сыновей Алексея Ильича Муханова Владимир (1805-1876) был слаб здоровьем, поэтому служил мало и получил лишь придворный чин камер-юнкера. Известный историк и летописец XIX века Пётр Бартенев так писал по кончине Владимира Алексеевича: «В.А. Муханов не занимал видного места в государственной службе, не служил и по выборам, не участвовал в каких-либо обществах: и голос его не раздавался в многочисленных собраниях. Причиной тому была врождённая ему скромность. И тем не менее жизнь его прошла плодотворно <...>.

Высокообразованный и самостоятельный в суждениях без заносчивости, благотворительный без шума и оказательства, свой в высших кругах общественной сферы и в то же время доступный всякому и умевший вести живую беседу с последним простолюдином, В.А. был явлением поистине дорогим. Он разливал вокруг себя нравственную тишину и ясность. В нём особенно было развито чувство братства. Всем памятна тесная, напоминавшая собою примеры классической древности дружба, которая соединяла его с покойным братом его Николаем Алексеевичем.

Можно сказать, что по внутренней природе своей Муханов был брат по преимуществу; это братское отношение к людям было причиной, почему вчерашний день народная толпа теснилась вокруг его гроба и благословениями провожала его в могилу». Но, думается, огромная заслуга Владимира Муханова перед Отечеством состояла в огромном количестве его дневниковых записей, лишь часть из которых была расшифрована и опубликована. В них, прежде всего, немало достоверных фактов о жизни придворной, чиновной и, главное, литературной России в 1830-х - 1870-х гг. Дневники, состоящие примерно из двадцати тетрадей, ныне в большей части хранящиеся в архиве ГИМа в Москве, ещё ждут своих исследователей и публикации.

Надо сказать, что и женская половина рода Мухановых оставила немало свидетельств о времени, в котором они жили. Записки о времени и своих современниках оставила вторая дочь Алексея Ильича Екатерина. Первую в живописной истории великого поэта копию тропининского портрета Пушкина написала Елизавета Алексеевна Муханова, и, возможно, именно эта копия висит ныне в хранилищах Пушкинского Дома в Петербурге.

А вот что писал П.И. Бартенев о последней владелице Успенского (Муханово) Прасковье Алексеевне Мухановой (1808-1881):

«В одном из тихих уголков Москвы, во 2-м Ильинском переулке на Остоженке 6, X. нынешнего года угасла прекрасная жизнь Прасковьи Алексеевны Мухановой. Её имя принадлежит Москве; она была истинным украшением московского общества. Недаром подолгу с ней беседовал и переписывался митрополит Филарет, ценивший душевную красоту благочестивой девицы.

Благочестие П.А. Мухановой было искреннее, живое и деятельное. От неё веяло добром и умною тишиною. Глубокая цельность души её чуждалась всякой внешней изъявительности, и непрестанные в течение долгих лет её благотворения свершались без малейшей огласки. С отличным образованием и обширной начитанностью соединяла она всегдашнюю самобытность и свежесть суждений <...>.

Это было существо умное, идеально чистое, отзывчивое на всё человеческое, верная дочь православной церкви, высоко просвещённая, крепкая духом, кристально непорочная сердцем <...>. В самом лице её были черты вполне русские. Иногда, как будто невзначай, изумляла она всегда благоволительною, но необычайно меткою оценкою людей и событий <...>.

Когда вскрыли её завещание, оказалось, что она пожертвовала по 50 тысяч мариинской больнице, Московской духовной академии и Московской духовной семинарии; по 20 тысяч Московской глазной больнице, общине «Утоли моя печали», Братолюбивому обществу, женскому филаретовскому училищу и обществу распространения книг духовного содержания». Остались и её прекрасные воспоминания о митрополите Филарете.

Только самому старшему из правнуков Ипата Муханова прапорщику Павлу Ивановичу Муханову удалось поучаствовать в Отечественной войне 1812 г. Адъютант главнокомандующего 2-й армии князя П.И. Багратиона, он погиб в сражении в июле 1812 г.

Самых высоких чинов в русской армии достиг младший из сыновей скромного секунд-майора Дмитрия Ильича Муханова, владельца сельца Ивашково, находящегося в четырёх верстах от Успенского. Способствовала этому удачная женитьба Дмитрия Ильича на Анне Иакимовне Мальцовой, чей род заводчиков быстро разбогател и пошёл в гору с начала XIX в. Илья Дмитриевич Муханов (1815-1893), свою долгую жизнь окончил в чине генерала от инфантерии, кавалером почти всех высших орденов России и в том числе орденом Св. Александра Невского с бриллиантовыми знаками.

С Ильи Дмитриевича род Мухановых ещё более сблизился с высшим чиновным советом, оказавшись в наибольшей близости к царскому двору. И.Д. Муханов, окончив строевую службу командиром фузилерной роты в чине штабс-капитана, потом многие годы состоял при его высочестве принце Петре Георгиевиче Ольденбургском, известном деятеле опекунских советов, с 1860 г. возглавившем управление всеми учреждениями ведомства своей бабушки императрицы Марии, через которого постоянно встречался и с другими членами императорской фамилии, был в курсе всех дел своего шефа, часто негласно замещал его. Он был женат на Елизавете Степановне Валуевой, двоюродной сестре всесильного министра внутренних дел.

Ещё один двоюродный брат декабриста Петра Муханова, Сергей Николаевич Муханов (1796-1858), идя уже своим путём, также достиг больших постов на чиновном поприще. Привилегированный Кавалергардский полк, куда он поступил в неполных 18 лет юнкером, обещал многое в дальнейшем. И действительно, через три года поручик Сергей Муханов был уже адъютантом у генерала Н.Н. Депрерадовича, командира своего полка.

Ещё быстрее его карьера пошла, когда он попал адъютантом к быстро растущему в чинах А.Х. Бенкендорфу, в июле 1826 г. ставшему шефом корпуса жандармов. Не правда ли, странное положение для троих двоюродных братьев, один из которых в числе самых ненавистных Николаю I заговорщиков, а два других подчинены по службе основным судьям над декабристами в той или иной мере бывшие обязанными выполнять отдельные поручения, как раз и связанные с делами восставших. Но в то время это уже не было такой редкостью в дворянском обществе, когда даже родные братья стояли по разную сторону баррикад.

В 1830-1831 гг. флигель-адъютант Сергей Муханов исполнял должность московского обер-полицмейстера (хотя его высокопоставленные родственники не одобряли этого назначения «в будочники»). В обязанности его подчинённых, в частности, входило и наблюдение за опальным Пушкиным. Но, к чести Муханова, никаких козней от московской полиции поэт тогда не испытывал - все Мухановы благоговели перед талантом Пушкина и уже хорошо понимали его значение для России.

Своей женитьбой на фрейлине Минадоре Карловне Сиверс Сергей Николаевич породнился с родовитыми Сиверсами, знакомство с которыми вёл ещё его прадед Ипат Муханов. Вскоре С.Н. Муханов из-за расстроенного здоровья был определён к статским делам, служил в чине генерал-майора харьковским гражданским и военным губернатором, затем орловским губернатором.

До наших дней здравствуют две ветви рода Ипата Муханова, идущие от его внуков: Дмитрия Ильича - живущие в Аргентине - и Николая Ильича, ещё мало разработанная нами ветвь потомков Муханова, часть которых, по нашему предположению, должна проживать в Петербурге.

«Большая сила характера»

Родословная Мухановых очень обширна. Она подробно описана в книге А.Л. Сиверса «Материалы к родословию Мухановых» в частном издании 1900 года, а также в перечне личных фондов, в которых указывается Пётр Александрович Муханов и другие Мухановы.

В формулярных списках дворян по Александровской округе Владимирской губернии за 1826 год имеются более конкретные данные: Иван Ильич Муханов - действительный статский советник, по военной службе - бригадир, с 1800 года в отставке, жил в селе Успенском; ему же принадлежала деревня Новинки. Он имел 143 крестьянские души, а брат его Павел, секунд-майор, с 1796 года в отставке, владел деревней Ивашково и 141 крестьянской душой.

Семейство Мухановых встречается в этих списках и в 1841 году. В Александровском уезде было большое село Успено-Мухановское, теперь оно Московской области, передано в её состав в 1942 году, во время организации Сергиево-Посадского района. Только овраг отделяет село от Владимирской области. Нынешний посёлок Муханово находится в 7 километрах от шоссе Москва - Ярославль, недалеко от Загорска.

Почти сразу от шоссе начинаются живописные холмы, покрытые лесом и изрезанные ручьями, на одном из них и размещалась барская усадьба с некогда величественным и красивым домом старинной постройки. Известно, что в 1755 году дед декабриста Илья Ипатович Муханов построил церковь Успения и название села Муханова стало Успено-Мухановское. От барской усадьбы уцелела только часть парка да некоторые постройки и памятник красного гранита, на котором видна чёткая надпись, что под ним покоится прах Алексея Ильича Муханова и его жены Варвары Николаевны.

Местные старожилы уверяют, что около Успенской церкви были похоронены все Мухановы, в их числе и отец декабриста Петра Муханова. Однако, это не так. По данным «Московского некрополя» Александр Ильич Муханов, а также его супруга - мать декабриста, Наталья Алексеевна, урождённая Саблукова (15.10.1779 - 5.07.1855) и трое сыновей: Павел (4.12.1797 - 16.12.1871), Михаил (30.05.1808 - 6.12.1815) и Николай (19.04.1814 - 14.05.1815), покоятся в Новодевичьем монастыре.

Сейчас село превратилось в большой и красивый посёлок Муханово, широко раскинувший свои улицы. Почти у подножья холма находится фарфоровый завод, тоже созданный кем-то из Мухановых.

Родоначальником Мухановых был Ипат Калинович - контр-адмирал петровских времён, выходец из Польши, прадед декабриста. Ипат Калинович пользовался расположением Петра I, бывшего у него в гостях. Пётр женил Ипата Калиновича на Марии Ивановне Шаховской. При его содействии И. Муханов получил и село Новинки с деревнями в собственность.

Отец декабриста Александр Ильич (8.01.1766-22.10.1815) - полковник конной гвардии, после отставки - казанский, полтавский и рязанский губернатор, последние годы жизни провёл в Москве. Он занимал видное место при дворе. В его семье было четыре сына и дочь Елизавета, по мужу Шаховская, родственница декабриста А.Н. Муравьёва (его жена и муж Е.А. Мухановой были родные брат и сестра).

Родился Пётр Александрович Муханов 7 января 1799 года. Пока не ясно, где именно он родился, где протекало его детство. Возможно в Москве, а всего вероятнее, в родовом Успено-Мухановском, что подтверждает, например, одно из писем Муханова мужу сестры, Валентину Михайловичу Шаховскому из Усть-Куды 9 марта 1849 года. Шаховской сообщает ему, что посетил с сыновьями Мухановское. И вот под впечатлением, навеянным воспоминаниями детских лет, Муханов пишет:

«Я уверен, что ты был принят радушно и провожаем горестно. Это до сие время любимое наше место... Я бы сходил пешком на поклонение каждому кусту и не знаю, не умер ли бы я в первый день с радости или от множества самых живых воспоминаний. Извини, что я позавидовал твоему последнему путешествию и несколько недоволен был, что ты так коротко писал мне оттуда». К сожалению, самого письма Шаховского не сохранилось.

Эти дорогие для Муханова воспоминания не могли бы так его взволновать, если бы пребывание в родном имении было кратковременно. Можно предполагать, что детство он провёл в Муханове и что оно протекало так же, как и у всех молодых дворян того времени.

Из его формуляра узнаём, что он хорошо знал языки: французский, немецкий, английский, увлекался математикой и позже артиллерией, которую хорошо знал. Своё систематическое образование получил в Московской школе колонновожатых.

Пробыв некоторое время в должности колонновожатого, он переводится в армию, и в 1816 году ему присваивается звание поручика.

Армейскую службу он начал адъютантом командира гвардии сапёрного батальона, которым командовал граф П.В. Голенищев-Кутузов. В 1821 году он был переведён в Измайловский полк, а в 1823 году становится адъютантом генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского. 25 ноября следующего года Раевского уволили, и Муханов остаётся без должности. В это время он едет на Кавказ и пытается поступить на службу в корпус генерала А.П. Ермолова, но сделать это ему не удалось. В 1825 году Муханов оказывается в Москве. Времени у него было достаточно, тем более что своей семьи он не имел, и он навещает любимое Мухановское.

С 1819 года Муханов - член Союза благоденствия, в который был принят по рекомендации Бестужева, а затем входит в Северное общество. Был причислен ко Второй управе этого общества.

До ареста бывал на Кавказе, в Киеве, Одессе, где сблизился с членами Южного общества. Был одинаково близок декабристам как Севера, так и Юга.

Во время поездок с Раевским для инспектирования войск Муханову поручалось узнать о злоупотреблении правительства и причинах народного недовольства. Этот факт говорит о том, что декабристы пытались знать настроения в народе в интересах своего дела, но вот использовать их они не смогли, точнее, не хотели.

Накануне восстания Муханов был в Москве, где встретился с декабристом Якушкиным. Они вместе поехали на квартиру к Митькову. Декабристы собирались и на квартире самого Муханова.

Когда стало известно о провале восстания в Петербурге, то во время обсуждения плана действий московских декабристов на квартире Митькова Пётр Муханов выдвинул план - поехать в столицу и убить Николая I, чтобы выручить из крепости всех арестованных, так как «их ничто не спасёт», кроме смерти царя. Предложение было настолько неожиданным, что присутствующие, ошеломлённые этим, слушали Муханова молча, без малейшего возражения, как вспоминает об этом Якушкин.

Тем не менее план Муханова обсуждали, но, взвесив всё, отказались от его принятия, признав несерьёзным. Только Муханов твёрдо держался своих взглядов. Позднее обсуждал их с другими декабристами.

Муханов после провала хотел выехать из Москвы, но на первой станции был арестован. В Петербург доставлен 9 января 1826 года с предписанием царя содержать под строжайшим арестом, как опасного преступника. Был заключён в Петропавловскую крепость. Штабс-капитан Муханов Пётр Александрович осуждён по IV разряду за то, что «произносил дерзостные слова в частном разговоре, означающие мгновенный порыв на цареубийство, и принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной цели относительно бунта». После вынесения приговора содержался в крепостях Свеаборг и Выборг.

В Выборгской крепости Муханов был заключён вместе с М.Ф. Митьковым и М.С. Луниным. Условия пребывания в этой тюрьме были ужасны - камеры тесные, сырые, крыша гнилая и протекала: «дождь шёл через потолок». В Сибирь его отправили вместе с И.И. Пущиным и А.В. Поджио 27 октября 1827 года. Их везли через Ладогу, Ярославль, Макарьев.

Пущин в письмах с дороги просил свою сестру уведомить Елизавету Александровну Шаховскую, сестру Муханова, которая живёт в Москве на Пречистенке, о её брате. «Скажи ей, - писал он, - что её брат перевезён из Выборга для присоединения к нам - и, слава богу, мы все здоровы». В Ярославле с Мухановым встретилась сестра Лунина, Е.С. Уварова, которая передала арестованным табак, бельё, разные вещи. Через сестёр Пущина пересылались письма Муханова родным.

На пути в Сибирь Муханов встретился с князем Куракиным, и когда тот удивился его спокойствию, Муханов ответил: «У меня просто большая сила характера. Я сознаю своё положение, подчиняюсь велениям провидения и полагаю, что не будучи в состоянии изменить своей участи, лучше переносить её с мужеством, чем позволить дать себя унизить малодушием, недостойным человека».

В Чите все трое выборгских узников: Муханов, Митьков и Лунин - снова соединились в одной камере.

Муханов был приговорён к 12 годам каторги, позднее сокращённой до 8 лет, но на родину вернуться не смог: погиб в Сибири. Половину своей жизни этот одарённый человек провёл в крепости, на каторге и в ссылке.

И в ссылке он сохранил свой замечательный характер, был прост и внимателен к товарищам.

Сохранилось почти единственное описание Муханова. Он был человек высокий, полный, обладающий большой физической силой, рыжий, носил длинные усы. Был очень общительный, мягкий и застенчивый и в то же время решительный. Одевался Муханов небрежно и за своим костюмом не следил.

В 1832 году он был выпущен из Петровской тюрьмы на поселение в Братский острог, где прожил безвыездно 9 лет. Никого из друзей за это время не видел и ни с кем не переписывался. Связь поддерживалась только с сестрой, её мужем В.М. Шаховским и матерью. Он сам писал, что «сохранил переписку свою с семейством своим, состоявшим из 3 лиц».

Переписку с родными Муханов вёл регулярно. В архиве Шаховских (имение Белая Колпь Серпуховского уезда) сохранилось 110 его писем. Из них мы узнаём о его настроении и занятиях, о мерах, которые он предпринимает, чтобы выбиться из нужды. Самыми отрадными минутами его жизни были те, когда он получал письма, почту и готовил свои ответы. Но его тяготила финансовая зависимость от родных, он часто извиняется в том, что заставляет их нести дополнительные расходы.

Брат Павел скоро забыл о Петре Александровиче, не писал и денег не посылал. Он высоко поднялся по служебной лестнице, став членом Государственного Совета, и брат-декабрист шокировал его. Материально его поддерживали Шаховские. Постоянные заботы о средствах к существованию, неудачи с хозяйством, плохая квартира давали себя знать. Муханов стал часто болеть. Поехал в Иркутск лечиться. «Сильная боль, сжатие сердца и сверх того расслабление ног заставили меня помышлять о лечении». В Иркутске он застал всю колонию декабристов и нашёл, что все постарели, дурно изменились внешне.

Братский острог в то время был небольшой деревней с 60-ю дворами, находившейся в трёхстах верстах от города, связь с которым была возможна только по Ангаре.

Отрезанный от культурного мира, друзей, забытый многими родственниками, Муханов переживал трудные дни. Надо было на что-то себя содержать и занять своё свободное время, которого имелось предостаточно.

Муханов пытался делать переводы, но безрезультатно: не было заказов и справочной литературы. В период ссылки занимался хлебопашеством, хозяйство довёл до 17 десятин. Но так как несколько лет были неурожайные, а в благоприятные - хлеб становился дёшев, да ещё на каждом шагу обманывали перекупщики, земледелие никакого дохода ему не давало. Муханов сам говорил, что «хлеб его ест», то он «сидит без хлеба». Пытался наладить конную молотилку, но и здесь его постигла неудача. Занимался охотой, рыбной ловлей, приобрёл даже судно и снасти, но и в этом не имел успеха.

В период «золотой лихорадки» в Сибири настойчиво уговаривал Шаховского приобрести участок земли и «вступить в дело».

В апреле 1842 года по просьбе матери его переводят в Усть-Куду - село, находящееся в 24 верстах от Иркутска. Здесь и в округе он встречает своих товарищей и друзей: братьев Поджио, Муравьёвых, Панова, Вольфа, братьев Борисовых, семью Юшневского. Жизнь пошла интереснее, сложилось хорошее общество.

В Иркутске встречается и с другими декабристами.

Волконский в одном из писем писал: «Приехал, пожил с нами и на днях уехал тот же добрый и почтенный Муханов, тот же неуклюжий толстяк, прямодушный, как и прежде, изредка острит «насчёт ближнего» и готов всякому оказать услугу».

Сибиряки очень тепло отзывались о Муханове. Б.В. Струве в своих воспоминаниях о Сибири 1848-1854 гг. писал: «Пётр Муханов и А-р В. Пождио просвещённым своим умом, приветливостью обращения и выработанностью взглядов на условия сибирской жизни более всех пленяли нас своими беседами».

Судя по письму Пущина, переписка с которым наладилась, Муханов на поселении всё время бедствовал. Он был должен 500 рублей и ломал голову, как их заплатить.

Тяготы и ссылки усугубили личное горе: он не мог соединиться с любимой женщиной, княжной В.М. Шаховской. С Варварой Михайловной он встречался задолго до восстания и полюбил её. После вынесения приговора она приехала в Сибирь вместе со своей сестрой - женой декабриста А.Н. Муравьёва, но вынуждена была жить вдалеке от любимого, в доме своего зятя.

Она всячески помогала декабристам, через неё шла оживлённая переписка, посылались книги и различные вещи. Всё это приходилось делать осторожно. Чтобы не вызвать подозрения полиции, письма перевозились в баулах с двойным дном. А в её квартиру даже проник провокатор Роман Медокс и чуть не погубил всё дело.

10 лет она прожила вблизи Муханова, но ни разу не смогла с ним встретиться. Шаховская обращалась с просьбой о разрешении на её брак с Мухановым к Бенкендорфу. Тот прислал ей бездушный ответ: «Доложено государю, приказано оставить». Для этого был использован формальный повод: брат Шаховской был женат на сестре Муханова, и по канонам православной церкви другой брак был недопустим. Измученная, доведённая до отчаянья, Варвара Михайловна тяжело заболела и в 1836 году скончалась.

Известие о смерти Шаховской тяжело отразилось на здоровье Муханова. Вскоре умерла и горячо любимая его сестра. Этот богатырского сложения человек был сломлен, тяжело заболел. Его письма этого периода к родным полны безнадежности и грусти. Он пишет, что не знает, «нужен ли для него хорошенький домик или узкий гроб». Дом он начал строить в надежде на приезд к нему Шаховской.

«Для них я отпет на площади (Сенатской) и похоронен в Сибири». Он умер в Иркутске, куда приехал для лечения 12 февраля 1854 года. Похоронен в Знаменском монастыре.

Г.И. Чернов

П. Ильин

К декабристской биографии П.А. Муханова

Личность и биография Петра Александровича Муханова не обойдены вниманием историков. Политическим взглядам, литературному наследию, историческим работам декабриста посвящён целый ряд исследований. Казалось бы, приведены в известность и изучены все представляющие интерес обстоятельства его общественно-политической деятельности. Однако при внимательном изучении имеющейся литературы обнаруживается весьма существенная лакуна: отсутствие полных и точных сведений о вступлении П.А. Муханова в Союз благоденствия и пребывании в этом декабристском обществе.

Действительно, гораздо больше внимания уделяется повторному вступлению Муханова в декабристскую организацию - приёму в Южное общество, осуществлённому в 1824 г. в Киеве М.П. Бестужевым-Рюминым. Этот «второй» приём Муханова в тайное общество и участие в декабристском движении на протяжении 1824-1825 гг., в том числе известный эпизод, связанный с обсуждением замысла открытого выступления в Москве и возможного покушения на императора Николая I, нашли сравнительно развёрнутое отражение в исторической литературе. В то же время о первоначальном вступлении Муханова в Союз благоденствия зачастую вовсе не упоминается.

Первый биограф П.А. Муханова А.А. Сиверс опирался на известный справочный первоисточник - «Алфавит» А.Д. Боровкова. В этом сводном документе следствия говорится лишь о том, что в 1819 г. Муханов вступил в Союз благоденствия, других сведений источник не содержит. В соответствии с данными «Алфавита» исследователь указывал, что Муханов был принят в 1819 г. в Союз благоденствия, но «близкого участия в тайном обществе не принимал». Такая оценка, по-видимому, основывалась на том, что других свидетельств об участии Муханова в Союзе благоденствия у историка не имелось.

Следует добавить, что весьма протяжённое время новые данные на этот счёт в научный оборот не вводились. Не случайно А.А. Сиверс спустя 15 лет после публикации своей первой работы, уже в советское время, вновь повторил информацию о вступлении Муханова в тайное общество и вынужден был специально отметить: «Сведений относительно обстоятельств, при которых Муханов в 1819 г. вступил в Союз благоденствия, не имеется...» На основании этого можно заключить, что в распоряжении исследователей не было сведений о том, при каких обстоятельствах произошёл приём Муханова в Союз благоденствия.

Приходится констатировать, что в течение многих лет исследователи не добавили ничего существенно нового к данным «Алфавита». В работе, опубликованной в 1963 г., историк И.В. Гирченко (потомок П.А. Муханова) сообщил лишь о факте членства Муханова в Союзе благоденствия, указывая на ту же дату вступления в тайное общество - 1819 г. Однако в этом исследовании, в отличие от работ А.А. Сиверса, Муханов характеризуется как «один из весьма активных декабристов».

Историк обосновал такое изменение оценки роли Муханова в декабристском обществе следующим образом: «Некоторое время считалось, что П.А. Муханов активного участия в деятельности тайных обществ не принимал». Но, как полагал историк, опубликованное следственное дело декабриста «решительно опровергло этот взгляд». Однако сведений, иллюстрирующих конспиративную активность Муханова как члена тайного общества в 1819-1821 гг. и опровергающих сложившееся мнение о слабом участии декабриста в Союзе благоденствия, автор не привёл.

В том же 1963 г. И.В. Порох в своей содержательной статье, посвящённой деятельности тайных обществ в Москве, перечисляя новых членов, принятых в Союз благоденствия в продолжение 1818-1819 гг., сообщал: «П.А. Муханов принят в Союз благоденствия Александром Муравьёвым до августа 1818 г. в Москве». Таким образом, изменилась датировка вступления Муханова в Союз благоденствия: вместо 1819 г. теперь фигурировал 1818 г. Однако смена датировки события противоречила показаниям А.Н. Муравьёва, опубликованным в его личном следственном деле: в них говорилось о начале 1819 г. как дате приёма Муханова.

В нашем распоряжении имеется последнее по времени исследование, посвящённое П.А. Муханову. Это сопроводительная статья к тому документальной серии «Полярная звезда», объединившему наследие Муханова, принадлежащая Г.В. Чагину и В.А. Фёдорову. Данное исследование, как и большинство сопроводительных статей к томам известного документального издания, носит монографический характер, поскольку обобщает данные, накопленные научной традицией о декабристе, которому посвящён каждый том серии.

Учитывая это, приведём сведения о вступлении Муханова в Союз благоденствия, изложенные в статье. Здесь говорится: «В мае 1818 г. Муханов возвратился в Москву [из служебной поездки на юг России. - П.И.] и здесь снова сблизился с А.Н. Муравьёвым <...>»; далее воспроизводятся показания Муханова и Муравьёва о приёме Муханова в тайное общество.

Авторы статьи приходят к выводу о вступлении Муханова в Союз благоденствия в 1818 г., а не в 1819 г., как показал на следствии А.Н. Муравьёв, поскольку осенью 1818 г. последний вышел в отставку, уехал из Москвы и с тех пор не вёл активной вербовки новых членов. Этот вывод, безусловно, справедлив и верно отражает факты и обстоятельства, зафиксированные в сообщениях первоисточников. Его следует признать важным достижением историографии данного вопроса.

Что касается дальнейших событий, в частности переезда Муханова в Петербург, то исследователи сообщают: декабрист переехал в столицу в конце марта 1819 г. и примкнул «к членам управы И.Г. Бурцова, в которой находились в основном его близкие знакомые по Москве - П.И. Колошин, М.М. Нарышкин, И.И. Пущин, А.В. Семёнов и Е.П. Оболенский».

Следует сразу сказать о том, что эти данные не точны. В статье Г.В. Чагина и В.. Фёдорова приведены далеко не полные сведения о вступлении Муханова в тайное общество: в ней говорится только о приёме, осуществлённом в Москве А.Н. Муравьёвым. Между тем следственное дело Муханова содержит значительный объём дополнительных сведений, относящихся к вступлению декабриста в тайное общество, в частности - к «повторному» приёму Муханова в Союз благоденствия.

Эти данные совершенно не учитывались историографической традицией, не учитываются они и авторами последней исследовательской работы, посвящённой Муханову, о чём свидетельствует содержание статьи Г.В. Чагина и В.А. Фёдорова. А ведь данное исследование носит монографический характер и, в определённой степени, является итогом изучения биографии, взглядов и политической деятельности Муханова.

Таким образом, следует констатировать, что вступление Муханова в Союз благоденствия, его участие в деятельности этого общества в целом остаются в тени исследовательской традиции. Даже наиболее подробные, содержательные работы страдают неполнотой и включают в себя противоречивые данные. Между тем не вызывает сомнений, что вступление в тайное общество и деятельность в рамках конспиративной организации - одно из важных слагаемых политической биографии Муханова.

Учитывая неполную разработанность данной темы в существующей историографии, следует признать, что столь важные для восстановления биографии декабриста процедуры, как полное и точное выяснение обстоятельств приёма в декабристское общество, а также установление, по мере возможности, всего набора конспиративных связей, вызванных пребыванием в тайном союзе, правомерно рассматривать в качестве самостоятельной исследовательской задачи.

Настоящая работа имеет целью заполнение имеющихся лакун в существующих представлениях о вступлении Муханова в тайное общество Союз благоденствия и пребывании в нём. Статья включает в себя описание и анализ обстоятельств приёма в тайное общество, содержит сведения о конспиративных связях декабриста в рамках Союза благоденствия.

Главный источник, содержащий необходимые данные, - это следственные материалы, в первую очередь - следственное дело самого Муханова, его собственные показания. Кроме этого, для нас важны показания других арестованных по делу декабристов, а также эпистолярные материалы, современные эпохе, принадлежащие участникам Союза благоденствия.

В следственном фонде имеется показание, ранее не привлекавшее внимания исследователей и по этой причине не вошедшее в полноценный научный оборот. Оно содержит малоизвестные данные о вступлении Муханова в тайное общество, не нашедшие отражения в справке «Алфавита» А.Д. Боровкова о Муханове. Это показание самого Муханова, опубликованное в составе его личного следственного дела в документальном издании «Восстание декабристов».

На первом допросе, отвечая на вопрос: «Кем вы были приняты в тайное общество?», Муханов дал следующее показание: «В 1819 году или в начале 1820-го, стоя в карауле с Сапёрным батальоном на выезде Шлюссельбургском, ко мне приходил Измайловского полку поручик Богданович, который предлагал мне взойти в тайное общество, называемое «Союз благонамеренных». Я ему отвечал, что в союз сей я записаться не намерен».

Показание, сделанное в ходе первого допроса, требует к себе особо критического отношения, так как в первые дни после ареста многие из подследственных стремились скрыть подлинный характер своих отношений к тайному обществу, представить своё участие в конспиративных союзах в более благоприятном для себя свете. В данном случае, как можно полагать, это относится к утверждению Муханова о том, что он отказался от предложения Богдановича. И действительно, первоначальное показание было опровергнуто самим подследственным в последующих показаниях.

Кроме того, обращает на себя внимание название тайного общества, в которое Богданович приглашал Муханова («Союз благонамеренных»). Казалось бы, речь идёт не о Союзе благоденствия, а о каком-то другом обществе. Однако последующие показания Муханова развеяли сомнения в том, что здесь подразумевался не декабристский союз.

Спустя три месяца Муханов сделал новое показание, касающееся своего приёма в тайное общество. Отвечая на вопрос следователей о цели Союза благоденствия и последующих тайных обществ, в которых он участвовал, Муханов сообщил следующую, отличающуюся от сказанного на первом допросе информацию: «Со времени вступления в общество по сей день главная цель оного мне известна не была, ибо из обязательств вступлений ничего злонамеренного не было видно (ссылаюсь на принявших меня Алек[сандра] Муравьёва и г[осподина] Богдановича), и впоследствии сообщена не была, ибо хранилась у образователей и главных лиц общества тайного (ссылаюсь на Никиту и других Муравьёвых, Трубецкого, Пестеля и прочих) <...>. О существовании другого тайного общества не знал».

Из этого показания со всей очевидностью явствует, что, во-первых, в разговоре Богдановича с Мухановым речь шла именно о декабристском тайном обществе. Во-вторых, не остаётся сомнений в том, что Муханов стал членом Союза благоденствия. Именно в этом союзе состояли перечисленные Мухановым лица (А.Н. Муравьёв, Н.М. Муравьёв и «другие Муравьёвы», П.И. Пестель, С.П. Трубецкой), а, следовательно, именно к нем принадлежал и Богданович.

Наконец, в-третьих, Муханов подтверждал, что он согласился вступить в Союз, а «другого тайного общества не знал». Итак, становится ясным, что Муханов не отказался от предложения, сделанного Богдановичем, как утверждал на первом допросе, а выразил готовность вступить в тайное общество «благонамеренных» и затем стал его полноценным участником.

Показание Муханова недвусмысленно свидетельствует о принадлежности к Союзу благоденствия И.И. Богдановича - фигуры, почти не известной в научной традиции. По нашему мнению, обоснованному в специальном исследовании, здесь идёт речь об Иване Ивановиче Богдановиче, офицере лейб-гвардии Измайловского полка, впоследствии одном из участников заговора 1825 года, покончившем жизнь самоубийством в ночь после выступления 14 декабря (Ильин П.В. Иван Иванович Богданович - одна из трагических фигур 14 декабря 1825 года // Памяти Ю.Д. Марголиса: Письма, документы, научные работы, воспоминания. СПб., 2000. С. 630-654. Отметим, что находившийся в декабре 1825 г. в Москве и там же арестованный Муханов, по всей видимости, не был осведомлён о смерти И.И. Богдановича).

Как следует из пометы на полях показания Муханова («зарезался»), следствие обратило внимание на принадлежность Богдановича к Союзу благоденствия и, после наведения соответствующих справок, получило информацию о том, что это именно тот офицер-измайловец, который покончил самоубийством после 14 декабря. Однако в итоговую справку «Алфавита» А.Д. Боровкова о Богдановиче (равно как и в справку о Муханове) информация о приёме Муханова в Союз благоденствия, осуществлённом Богдановичем, внесена не была. Сведения, полученные от Муханова, не стали поводом для допроса других лиц - видимо, потому, что Богдановича уже не было в живых.

Показание Муханова служит обоснованным подтверждением участия Богдановича в тайном обществе в 1819-1820 гг., наглядно свидетельствует о принадлежности этого офицера к Союзу благоденствия, о чём молчит историография событий 1825 г. Как видим, не замеченное в научной литературе показание Муханова является ценным источником, поскольку содержит уникальные данные о персональном составе декабристской конспирации, об участии в ней малоизвестных лиц.

Одновременно это показание вносит новый и существенно важный акцент в известную до сих пор картину приёма Муханова в Союз благоденствия. Но при этом возникает вопрос: кто же и когда принял Муханова в Союз благоденствия? Приведённые выше его собственные показания говорят о том, что это произошло в Петербурге в 1819-1820 гг. и что приём осуществил Богданович. Показания других подследственных говорят о том, что Муханов был принят А.Н. Муравьёвым в Москве в 1819 г. В исторической литературе, как уже отмечалось, тоже укрепилось мнение о том, что Муханова принял Муравьёв. Как разрешить это противоречие?

Ответ дают всё те же следственные показания. Сам Муханов в своих показаниях свидетельствовал о двух лицах, принявших его в Союз, - А.Н. Муравьёве и Богдановиче («ссылаясь на принявших меня Алек[сандра] Муравьёва и г[осподина] Богдановича»). В другом своём показании Муханов сообщал о том, что был первоначально принят своим «двоюродным братом» А.Н. Муравьёвым в 1818 или 1819 г. в Москве. Очевидно, в данном случае приём в тайное общество проходил в две стадии.

Не следует забывать, что приём в тайное общество не редко осуществлялся в два этапа и двумя лицами. В качестве примера укажем на случай Н.В. Басаргина, которого сначала принял в Москве чиновник Бруннер, а затем в Тульчине - И.Г. Бурцов. Многие из вступивших в тайное общество при перемене службы принимались «во второй раз», по прибытии к новому месту.

Так, офицеры, принятые в Москве в 1818 г. энергичным основателем Союза благоденствия А.Н. Муравьёвым, возвращаясь вместе с Гвардейским корпусом в Петербург, были направляемы к давнему товарищу Муравьёва по службе в Генеральном штабе и его близкому другу И.Г. Бурцову. Показательным примером такой практики является М.М. Нарышкин, а также ряд других принятых в 1817-1818 гг. членов Союза благоденствия.

Подобных случаев, по всей видимости, было значительно больше, чем нам известно, сведения о них фрагментарны и отрывочны в силу, прежде всего, сравнительно небольшого количества показаний, отобранных следователями у членов Союза благоденствия, слабого интереса следствия к этому обществу.

Процедура «повторного приёма» связывается исследователями не только с географическим фактором, но и с «двухступенчатой» программой Союза благоденствия - в частности, с наличием «сокровенной цели» декабристского общества. При первом приёме вновь поступавший член мог быть ознакомлен с утверждённым уставом («Законоположением») Союза, в виде известной «Зелёной книги», а при «повторном приёме» сообщалась политическая цель - изменение государственного устройства.

Следует особо отметить, что, согласно показанию Муханова, процедура приёма, осуществлённая Муравьёвым, была полностью завершена: Муханов был принят «по установленному обряду» и «дал расписку в том, что обязуюсь по сделанному <...> выбору из трёх отделений (1 - человеколюбия, 2 - просвещения, 3 - правосудия) принадлежать ко второму».

Чем был обусловлен приём Муханова в Союз благоденствия? Какие личные связи, помимо родства с семейством Муравьёвых, привели его в среду конспираторов? Как известно, Муханов окончил Московское училище колонновожатых. Это был центр не только образования штабных офицеров, но и, одновременно, воспитания свободомыслящей молодёжи декабристского поколения.

В 1817-1819 гг. воспитанники Училища колонновожатых, а также офицеры, посещавшие его учебные курсы и занятия, стали активно вовлекаться в состав недавно образованного тайного общества. Среди них, прежде всего, нужно выделить братьев В.А. и Л.А. Перовских, которые были давно близки кругу Муравьёвых, а в 1817 г. вошли в состав так называемого «Военного общества».

Воспитанники училища - Н.В. Басаргин, А.А. Жемчужников, М.М. Нарышкин, А.А. Тучков, В.В. Христиани, А.В. Шереметев - на протяжении 1818 - начала 1819 гг. один за другим были приняты в Союз благоденствия. Ранее занятия в училище колонновожатых посещал Е.П. Оболенский; после переезда в Петербург он немедленно присоединился к кругу знакомых И.Г. Бурцова и был принят им в Союз спасения. Но это, видимо, ещё далеко не весь перечень.

Недавно опубликованные материалы следственных дел содержат ранее неизвестные данные о приёме в Союз благоденствия ещё одного воспитанника Училища колонновожатых, Н.П. Крюкова; его принял в тайное общество всё тот же А.Н. Муравьёв.

Было сделано предложение о вступлении в тайное общество и другому воспитаннику училища, В.П. Зубкову, позднее (в 1824 г.) вошедшему в дружеский кружок, сложившийся вокруг И.И. Пущина в Москве, и привлекавшемуся к следствию по этой причине. В своих показаниях Зубков трактовал указанный факт как предложение вступить в неополитическое общество, а в своих записках, написанных вскоре после освобождения из-под следствия, - в «благотворительное» литературное общество. Однако есть основания сомневаться в подобных трактовках: требование пожертвований части своих доходов на нужды общества говорит о том, что здесь речь шла о Союзе благоденствия.

Есть серьёзные основания утверждать, что вскоре после окончания Училища колонновожатых в Союз благоденствия были приняты ещё два офицера - Е.Е. Лачинов и Н.П. Воейков. В 1817 г. оба были направлены в Кавказский корпус к А.П. Ермолову и вошли в состав «посольства», направленного в Персию. В конце 1817 - начале 1818 гг. Лачинов и Воейков вернулись и находились в Москве. Письма Лачинова из Москвы, адресованные Н.Н. Муравьёву, заставили исследователей высказать аргументированное предположение о вступлении его в тайное общество в начале 1818 г.; приём был осуществлён, очевидно, А.Н. Муравьёвым или его близким товарищем Петром Колошиным.

То же самое относится к другу Лачинова Н.П. Воейкову, который в январе 1818 г. отправился в Москву с рекомендательным письмом от Н.Н. Муравьёва к брату Александру и другим членам «Священной артели», в котором был рекомендован к «посвящению» в члены артели. В марте 1818 г. Воейков возвратился на Кавказ, будучи прикомандирован к А.П. Ермолову (с 1821 г. адъютант Ермолова).

Письма, присланные Н.Н. Муравьёву с Воейковым, показывают, что последний был вовлечён в тот же круг контактов, что и участники Союза благоденствия Тучков, Муханов, Нарышкин, а также Лачинов. Воейков доставил Н.Н. Муравьёву письма от А.Н. Муравьёва, Петра Колошина, Лачинова. Опираясь на письмо И.Г. Бурцова к Н.Н. Муравьёву от 18 июля 1818 г., можно заключить, что Воейков привёз на Кавказ экземпляр устава Союза благоденствия - «Зелёную книгу» («Каково тебе кажется сочинение, привезённое Воейковым из Москвы? Достойно ли твоих правил и содействия?» - запрашивал Бурцов в письме).

Всё значение этого обстоятельства трудно переоценить. Подобное поручение, без сомнения, не мог выполнить посторонний тайному обществу человек. Более того, если речь в данном письме идёт о «Зелёной книге», то членство Воейкова в Союзе благоденствия не подлежит сомнению. Ведь экземпляры устава тайного общества выдавались только членам Союза, причём лишь тем, кому было поручено сформировать новые управы.

В 1818-1819 гг. Воейков находился в переписке с А.Н. Муравьёвым и другими членами Союза благоденствия. Дальнейшее участие Воейкова в тайном обществе, подтверждаемое анализом следственных показаний, изучением круга его контактов в декабристской конспирации (М.М. Нарышкин, Е.П. Оболенский), показывает, что он был принят в Союз в начале его существования, т.е. в 1818 г. В 1821 г. Воейков посетил Петербург и Москву и в этот визит встречался со своими товарищами по училищу колонновожатых.

Таким образом, воспитанники Училища колонновожатых являлись одним из главных источников пополнения вновь созданного тайного общества и, можно сказать, в массовом порядке вступали в Союз благоденствия. Столь значительный приток в ряды декабристского общества выпускников училища, конечно же, не был случаен.

Вряд ли приходится сомневаться в том, что процесс вербовки в тайное общество был связан с активностью сыновей основателя и директора училища Н.Н. Муравьёва, Александра и Михаила Николаевичей Муравьёвых, которые были активными учредителями Союза благоденствия. Их близкий друг и единомышленник Пётр Иванович Колошин числился преподавателем училища, а затем сменил М.Н. Муравьёва в должности «помощника директора». Другой постоянный преподаватель училища, В.Х. Христиани, также вступил в Союз благоденствия, очевидно, благодаря знакомству с А.Н. и М.Н. Муравьёвыми.

Муханов принадлежал к первому выпуску Училища колонновожатых (1816 г.); среди других выпускников этого года находились В.Х. Христиани, В.П. Зубков, Н.П. Крюков. В 1817 г. училище закончили А.А. Тучков, А.А. Жемчужников и А.В. Шереметев, вскоре после своего переезда в Петербург, оказавшиеся в рядах Союза благоденствия. К числу воспитанников этого года относился и Н.П. Воейков. В 1818 г. учебное заведение закончил Е.Е. Лачинов, который находился в длительной командировке на Кавказе. Наконец, в 1819 г. курс завершил Н.В. Басаргин.

Кроме перечисленных, несколько воспитанников училища, начавших службу при Главном штабе 2-й армии, оказались в сфере внимания тульчинских конспираторов (Н.С. и П.С. Бобрищевы-Пушкины, Н.А. Крюков). Всего из числа воспитанников и слушателей курсов Училища колонновожатых, по разысканиям исследователей, в тайное общество поступило не менее 24 человек. Имеющиеся в нашем распоряжении данные источников позволяют считать эту цифру неокончательной и явно неполной: выпускников, вступивших в тайное общество, было, несомненно, больше.

В свете всего сказанного неудивительно, что во время обучения или сразу же после его завершения Муханов оказался в поле зрения основателя Союза благоденствия А.Н. Муравьёва. Как мы знаем, именно последний сделал ему предложение стать членом тайного общества. Известно также, что первоначальное предложение было сделано Муханову в Москве. Не приходится сомневаться в том, что Муханов не отказался от сделанного ему предложения, о чём говорят его следственные показания, подтверждённые показаниями А.Н. Муравьёва: он согласился вступить в Союз благоденствия.

Судя по всему, требуют уточнения данные «Алфавита» А.Д. Боровкова о времени приёма Муханова. Сам Муханов в своих показаниях говорил об этом довольно расплывчато («в 1818 или 1819 году»). Показание А.Н. Муравьёва отличается большей определённостью («в начале 1819 года»). Действительно, в мае 1818 г. Муханов вернулся из служебной поездки в южные губернии, которая длилась около года, и поэтому не мог быть принят в Союз благоденствия ранее.

И.В. Порох относил «первоначальный» приём Муханова, осуществлённый А.Н. Муравьёвым, к периоду «до августа 1818 г.», так как после этого Муравьёв уехал сначала в Петербург, а вернувшись из столицы, отправился в своё имение. Е.Н. Туманик выдвигает иную датировку этого события, относя приём Муханова к концу 1818 - началу 1819 г., последнему недолгому периоду конспиративной активности Муравьёва до выхода его из тайного общества.

Показания А.Н. Муравьёва действительно говорят о достаточно позднем времени приёма Муханова по сравнению с другими осуществлёнными Муравьёвым приёмами. Во всяком случае, вовлечение Муханова в непосредственное окружение членов Союза благоденствия следует отнести к 1818 г., а предложение вступить в тайное общество состоялось если не во второй половине 1818 г., то не позднее начала 1819 г. Итак, «первоначальный» приём Муханова, состоявшийся в Москве, следует отнести к середине 1818 - началу 1819 г.

В марте 1819 г. Муханов отправился на службу в Петербург. Судя по всему, как и ряд других принятых А.Н. Муравьёвым лиц, он был направлен к И.Г. Бурцову, хотя конкретными данными на этот счёт мы не располагаем. В нашем распоряжении имеются лишь показания Муханова о «повторном» предложении, сделанном И.И. Богдановичем.

Возможно, говоря на следствии о покойном Богдановиче, Муханов хотел скрыть участие Бурцова в своём приёме. Не желая усиливать его виновность, или укрыть от следователей участие в этом эпизоде других лиц, но это всего лишь предположение. Не исключено, что Богданович опередил Бурцова либо действовал по согласованию с ним. Однако наиболее убедительным выглядит заключение о кратковременном периоде контактов Бурцова и Муханова: Муханов приехал в Петербург в марте 1819 г., а в том же месяце Бурцов получил перевод в Главный штаб 2-й армии адъютантом к П.Д. Киселёву.

Муханов не был первым, кто направлялся А.Н. Муравьёвым в Петербург с рекомендациями к старым товарищам (в том числе по тайному обществу) для «окончательного приёма» в Союз благоденствия. Согласно заключению В.Б. Макарова, в первой половине 1818 г. Бурцов принял в Союз благоденствия М.М. Нарышкина (по «рекомендации» А.Н. Муравьёва). Причём на следствии А.Н. Муравьёв свидетельствовал, что лично принял Нарышкина. Очевидно, речь шла всё о том же «первоначальном» приёме, который имел место и в случае Муханова.

Сам Нарышкин считал, что его принял Бурцов, а А.Н. Муравьёв - только рекомендовал к приёму. «По-видимому, Бурцов непосредственно оформил приём Нарышкина», - заключает исследователь. Среди поступивших в Петербурге в Союз благоденствия таким же образом числится ещё один воспитанник Училища колонновожатых - А.В. Шереметев, вошедший в состав управы И.Г. Бурцова. Бурцов имел отношения к «окончательному» приёму новых членов из числа бывших колонновожатых и после своего переезда из Петербурга в Тульчин.

Несомненно, связь по вербовке новых членов между Бурцовым и его друзьями из круга «Священной артели» (А.Н. и М.Н. Муравьёвы, Пётр Колошин) была постоянной и действенной. Мы можем предположить участие в «окончательном» приёме Муханова в Союз благоденствия Бурцова и лиц из его ближайшего окружения (М.М. Нарышкин, Е.П. Оболенский). После отъезда Бурцова во 2-ю армию обязанности по «окончательному приёму» могли взять на себя его товарищи по «Священной артели» и управе Союза благоденствия в Петербурге (Павел Колошин, А.В. Семёнов).

Итак, на основе всего сказанного можно сделать вывод: практика «рекомендаций» и «двухступенчатого приёма», в особенности - в связи со сменой места службы и переездом в Петербург, имела место и была достаточно распространённой. По такому сценарию проходил приём Муханова в Союз благоденствия.

Деятельность в рамках декабристской конспирации во многом определяется кругом контактов в среде участников тайных обществ. Определение этого круга является первоначальной задачей изучения при решении вопроса о степени активности в декабристском союзе того или иного лица. С кем должен был находиться в связи по тайному обществу Муханов по прибытии в Петербург?

Если предположение о том, что Муханов, как и ряд других первоначально принятых в Москве лиц (М.М. Нарышкин, А.А. Тучков, А.В. Шереметев), был «направлен» А.Н. Муравьёвым к Бурцову, верно, то круг общения Муханова прежде всего должны были составить участники так называемой Коренной управы, возглавляемой сначала Бурцовым, а после его отъезда в Тульчин - Павлом Колошиным (М.М. Нарышкин, Е.П. Оболенский, И.И. Пущин, А.В. Семёнов, А.А. Тучков и др.). Её состав известен благодаря в особенности показаниям Оболенского. Знакомство Муханова с перечисленными лицами не подлежит сомнению.

Как выяснено исследователями (И.С. Калантырская), в 1818-1819 гг. продолжало существовать дружеское объединение офицеров квартирмейстерской части и Генерального штаба, группировавшееся вокруг Бурцова (так называемый «новый состав» «Священной артели»). По имеющимся данным, в «новый состав» артели помимо её руководителей (Бурцова и Павла Колошина) входили В.Д. Вольховский, А.В. Семёнов, а также А.В. Шереметев - товарищ Муханова по обучению в Училище колонновожатых.

Именно эти лица должны были войти в дружеское окружение Муханова и, одновременно, составить круг его контактов конспиративного характера, как члена тайного общества. Вольховский после выпуска из Лицея стал офицером Генерального штаба и сослуживцем товарищей Муханова по обучению в Училище колонновожатых, теперь, как и он, переселившихся в Петербург (в частности, А.А. Тучкова).

Важную информацию о Муханове как участнике тайного общества доносят до нас материалы переписки членов Союза благоденствия с Н.Н. Муравьёвым. Сохранились письма Муханова и Тучкова из Петербурга и Москвы, относящиеся к 1820-1821 гг. Из них следует, что оба корреспондента находились в постоянном общении между собой, входили в дружеский круг старых товарищей Н.Н. Муравьёва. Это обстоятельство ещё более подчёркивает тесные связи Муханова с семьёй Муравьёвых и их ближайшими товарищами (Бурцов, братья Колошины).

Все названные выше лица составляли круг конспиративных контактов Муханова в рамках Союза благоденствия. Но только ими этот круг не исчерпывался, о чём говорят имеющиеся документальные свидетельства.

Невозможно представить конспиративные связи Муханова без лидеров тайного общества в Петербурге - в частности, родственника А.Н. Муравьёва Никиты Муравьёва, не чуждого литературным и в особенности историческим интересам (что должно было дать дополнительный импульс его знакомству с Мухановым), а также без известных литераторов и общественных деятелей Ф.Н. Глинки и Н.И. Тургенева.

Письма А.А. Тучкова и других корреспондентов из окружения Бурцова, адресованные Н.Н. Муравьёву, подтверждают наше предположение. В частности, письма Тучкова прямо говорят о вовлечённости Муханова в тесный, насыщенный круг дружеских связей, за которыми стояли отношения по тайному обществу. Так, в письме от 13 июля 1820 г. Тучков писал: «На другой день вашего [речь идёт о Н.Н. Муравьёве. - П.И.] отъезда Никита Муравьёв и Муханов приезжали к вам: они опоздали!». Как видим, данный источник недвусмысленно свидетельствует о знакомстве Муханова с Никитой Муравьёвым.

Этот же источник говорит о развитии дружеских отношений Муханова с совоспитанником по Училищу колонновожатых Тучковым; они продолжали сохранять особый доверительный характер. Об этом свидетельствует более позднее письмо Тучкова (от 10 декабря 1820 г.), адресованное Н.Н. Муравьёву: «...Сюда [в Москву. - П.И.] [я] приехал с Петром Мухановым на покой. Помните ли ту прекрасную ночь - огромное здание за Шлиссельбургской заставой, у которых мы с вами простились, и надолго ли?..»

Без сомнения, одной из причин таких отношений послужило то обстоятельство, что оба являлись участниками одной из петербургских управ Союза благоденствия. Вряд ли будет ошибкой считать, что в конце 1820 г. и на протяжении 1821 г. Муханов вместе со своим другом и совоспитанником по училищу Тучковым участвует в конспиративных контактах московских членов тайного общества.

Письма самого Муханова к Н.Н. Муравьёву доносят до нас некоторые отрывочные данные о круге его контактов. В письме от 9 сентября 1821 г. он сообщает Муравьёву новости, касающиеся присвоения новых званий и чинов, занятия должностей: «Самойлов сделан флигель-адъютантом, а Воейков на его место адъютант...» Н.П. Воейков, приезжавший в Петербург в 1821 г., его братья А.П. и С.П. Воейковы - все они, безусловно, входили в дружеский круг общения Муханова.

О том же круге друзей говориться в письме Тучкова к Н.Н. Муравьёву от 3 марта 1821 г.: «<...> Время своё разделял с братом, Воейковым, Горсткиным (с которым вы познакомились в Петербурге) <...>». Получается, что Муханов вместе со своим товарищем Тучковым неоднократно встречался с И.Н. Горсткиным, одним из руководителей управы Союза благоденствия в лейб-гвардии Егерском полку, а также с Н.П. Воейковым, соучеником по Училищу колонновожатых, служившим на Кавказе и состоявшим в тайном обществе. Имя Горсткина появляется здесь не случайно, оно крайне важно для дальнейшего анализа конспиративных связей Муханова - члена Союза благоденствия.

Ещё одно новое лицо - активный участник Союза благоденствия С.М. Семёнов, принятый в Москву почти одновременно с Мухановым, при участии А.Н. Муравьёва, упоминается в письме Тучкова к Н.Н. Муравьёву от 30 августа 1820 г.: «Степан Михайлович Семёнов очень благодарит вас за то, что вы его помните, и свидетельствует вам своё почтение».

Н.Н. Муравьёв, вероятнее всего, познакомился с С.М. Семёновым благодаря друзьям - членам Союза благоденствия в дни своего пребывания в Петербурге летом 1820 г. Таким образом, документы фиксируют встречу Семёнова с Н.Н. Муравьёвым во время кратковременного приезда последнего в Петербург. Тем самым подтверждается связь Семёнова с кругом Муравьёвых и воспитанниками Училища колонновожатых, к которым относился и Муханов.

Вряд ли мы погрешим против истины, если будем считать, что в дни своего пребывания в Петербурге летом 1820 г. Н.Н. Муравьёв встречался не только с Никитой Муравьёвым, А.А. Тучковым, С.М. Семёновым, И.Н. Горсткиным (что документировано имеющимися источниками), но также и с Мухановым (в числе других воспитанников Училища колонновожатых, членов Союза благоденствия, такими, например, как М.М. Нарышкин). Некоторое дополнительное основание для этого вывода даёт цитированное выше письмо Тучкова от 13 июля 1820 г.

Напомним, что именно к этому приезду Николая Муравьёва в Петербург биограф основателя «Священной артели» Н.А. Задонский приурочивал его приём в декабристское тайное общество, осуществлённый Никитой Муравьёвым. Предположение исследователя представляется вполне обоснованным.

Итак, Муханов, родственник Муравьёвых, воспитанник Училища колонновожатых и общий приятель, был среди тех, с кем встречался Н.Н. Муравьёв в Петербурге.

Вероятно, именно тогда Муханов познакомился с С.М. Семёновым, близким товарищем многих окружавших его лиц. Муханов, в числе прочих, мог способствовать знакомству этого деятельного секретаря Коренного совета Союза благоденствия с Н.Н. Муравьёвым.

Вывод о знакомстве Муханова с С.М. Семёновым, в свою очередь, заставляет говорить о наличии прямых контактов Муханова с руководителями петербургского Союза благоденствия Ф.Н. Глинкой и Н.И. Тургеневым. Переехав в Петербург, С.М. Семёнов стал секретарём Коренного совета Союза благоденствия и фактически оказался в центре конспиративных связей, так как к нему стекалась информация о действующих управах и принятых членах.

В особенности он был связан с активными деятелями Союза в Петербурге - Ф.Н. Глинкой и Н.И. Тургеневым. Очевидно, знакомство Муханова с С.М. Семёновым прямо свидетельствует о значительном вовлечении декабриста в деятельность петербургских управ Союза благоденствия, о широком круге связей с участниками этих управ.

В свете рассматриваемого вопроса о конспиративных контактах Муханова представляется любопытным служебный аспект. Перейдя на службу в Петербург, Муханов первоначально числился по квартирмейстерской части, затем короткое время служил во 2-м Пионерном батальоне (март-октябрь 1819 г.), после чего перешёл в гвардейский Сапёрный батальон (1819 - весна 1821 г.). В марте 1821 г. он был переведён в лейб-гвардии Измайловский полк.

Нам видится не случайным переход Муханова в Измайловский полк. Очевидно, первые контакты с офицерами Измайловского полка возникли сразу же после переезда Муханова в Петербург. Исследователь имеет прямое свидетельство о контактах с И.И. Богдановичем, принадлежащее самому Муханову. Это обстоятельство заставляет более серьёзно отнестись к вопросу о переходе Муханова в Измайловский полк и его связях с измайловцами. Думается, что эти связи стали не менее оживлёнными, чем дружеские отношения с товарищами по обучению в Училище колонновожатых.

Богданович - офицер лейб-гвардии Измайловского полка, Муханов же в 1819 г. служил в гвардейском Сапёрном батальоне, который в это время размещался в казармах измайловцев, в так называемом доме Гарновского. Разумеется, следует ещё учесть, что в 1819-1825 гг. Сапёрный батальон вместе с гвардейскими Измайловским и Егерским полками входил в состав 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии, что обусловило частые контакты между офицерами этих частей. Всё это делает неудивительным знакомство Муханова с Богдановичем.

Соседство гвардейских частей и совместная служба способствовала налаживанию контактов офицера Сапёрного батальона с измайловцами, в том числе с полковым начальством последних (что могло повлиять на последующий перевод Муханова именно в Измайловский полк). Ясным и недвусмысленным свидетельством возникших контактов Муханова с офицерами - членами тайных обществ  в этом полку является показание Муханова о «повторном приёме» в Союз благоденствия, осуществлённом измайловцем Богдановичем.

Безусловно, эти контакты не ограничивались той встречей, во время которой Богданович сделал своё предложение Муханову. Общение началось ранее и продолжалось после приёма в тайное общество. Трудно себе представить, чтобы сослуживцы Богдановича, офицеры Измайловского полка - члены Союза, не были в него вовлечены.

В 1818 г. среди офицеров-измайловцев возникла управа Союза благоденствия, а позднее ещё и отдельный, самостоятельный офицерский кружок (так называемое «Измайловское общество») - дочерняя организация Союза, связанная с ним через основателей и руководителей.

Кто составлял круг членов Союза благоденствия, составивших управу тайного общества в Измайловском полку? Это Н.П. Годеин, А.А. Кавелин (руководители управы), А.Ф. Бриген, А.П. Полторацкий, Н.М. Приклонский, П.Н. Семёнов, к ним первоначально присоединилось несколько офицеров других гвардейских частей (Конной гвардии, гвардейской артиллерии), а так же чиновник А.Д. Башуцкий.

По всей видимости, к Измайловской управе необходимо отнести И.И. Богдановича, который принял Муханова в Союз благоденствия «в окончательной форме». При этом следует указать ещё на то обстоятельство, что руководитель управы в Измайловском полку Н.П. Годеин был принят в 1818 г. в Москве и, вероятнее всего, всё тем же А.Н. Муравьёвым. Здесь налицо ещё одна цепочка, связывавшая Муханова с этой управой. Принимая во внимание хорошо известный интерес Муханова к литературным занятиям, стоит отметить близость к литературным кругам таких измайловцев, как А.А. Кавелин и А.Ф. Бриген (приятели В.А. Жуковского), П.Н. Семёнов.

Любопытно, что ещё один измайловец, состоявший членом Союза благоденствия, - Н.И. Кутузов, подвизавшийся в качестве военного историка (занимался историей Измайловского полка) и литератора-публициста, вскоре стал объектом профессиональной критики со стороны Муханова. Последний выступил в печати с критическим отзывом на отрывок из готовившейся работы Кутузова по истории Измайловского полка. Кутузов поместил ответ, в свою очередь Муханов опубликовал новую критику в разъяснение своей позиции.

Печатная полемика Муханова и Кутузова 1823 г. свидетельствует об оживлённом, насыщенном литературными, научными и культурными занятиями досуге Муханова и его сослуживцев-измайловцев, о близости Муханова к членам Союза благоденствия в Измайловском полку. Одновременно это обстоятельство показывает наличие разного рода противоречий и разногласий в этой среде, а также, возможно, личных конфликтов, которые способствовали формированию разных групп внутри либеральной офицерской среды.

Управа Союза благоденствия, как уже говорилось, не была единственным конспиративным образованием, существовавшим в Измайловском полку. В состав другого кружка, поставившего своей конечной целью введение в России конституционного правления и известного в литературе как «Измайловское общество», входили измайловцы Н.П. Жуков, А.В. Капнист, Н.И. Кутузов, Н.П. Летюхин, И.И. Логинов, А.М. Миклашевский, Е.П. Немирович-Данченко, офицер лейб-гвардии Павловского полка, адъютант начальника Главного штаба Я.Н. Толстой, офицер квартирмейстерской части П.Д. Черевин, чиновники С.В. Капнист (брат А.В. Капниста), А.А. Токарев, С.М. Семёнов. Самостоятельное «Измайловское общество» возглавляли активные участники Союза благоденствия Е.П. Оболенский, А.В. Семёнов и М.М. Нарышкин, не служившие в Измайловском полку, но связанные дружескими отношениями с измайловцами.

В нашем распоряжении нет данных, свидетельствующих о том, что Муханов состоял в этой дочерней организации Союза благоденствия. Но наличия дружеских связей с инициаторами и активными участниками данного кружка отрицать невозможно. В пользу этого говорят следующие доводы: 1) связь Муханова с Нарышкиным и Оболенским, ещё со времени обучения в Училище колонновожатых; 2) принадлежность А.В. Семёнова к «Священной артели» и «Коренной управе» Бурцова; дружба Семёнова с Оболенским и Нарышкиным; 3) литературные интересы участников «Измайловского общества»: братьев А.В. и С.В. Капнистов (сыновей драматурга В.В. Капниста), Я.Н. Толстого, П.Д. Черевина; 4) нельзя не отметить факт знакомства одного из активных участников кружка С.М. Семёнова с А.Н. Муравьёвым, а также отмеченные нами его отношения с Мухановым и его окружением.

Ещё одно имя, которое необходимо назвать в связи с вопросом о конспиративных контактах Муханова, - это уже упоминавшийся офицер лейб-гвардии Егерского полка И.Н. Горсткин, принятый в тайное общество в 1818 г. в Москве тем же А.Н. Муравьёвым. Горсткин являлся одним из руководителей управы Союза благоденствия в Егерском полку.

Как мы видели, ближайший товарищ Муханова Тучков находился в постоянном общении с Горсткиным и способствовал его знакомству с приехавшим в Петербург Н.Н. Муравьёвым. Отсюда следует, что Муханов, несомненно, тоже входил в этот круг дружеских отношений, за которыми, безусловно, стояли связи конспиративного характера.

Можно уверенно полагать, что Муханов контактировал не только с Горсткиным, но и с другими офицерами Егерского полка. Этот полк располагался в ближайшем соседстве с казармами измайловцев и сапёров. Офицерские квартиры Егерского полка (и полковой штаб) помещались в том же здании (дом Гарновского), где были квартиры офицеров Измайловского полка. Здесь же находился штаб Измайловского полка.

Опираясь на эти факты, можно предположить, что и другие офицеры - участники Союза благоденствия в Егерском полку, образовавшие отдельную управу тайного общества, - входили в круг общения Муханова как члена тайного общества. Другой офицер, возглавлявший управу в Егерском полку, был тоже принят в Союз благоденствия А.Н. Муравьёвым в 1818 г. - это хорошо известный в исторической литературе В.С. Норов.

В управу Союза в Егерском полку входили, помимо её руководителей Горсткина, Норова, А.Ф. Дребуш (принят в Москве в 1818 г., вероятнее всего, А.Н. Муравьёвым), Ф.И. Корф, Ф.П. Панкратьев, И.И. Ростовцев, А.А. Челищев, А.И. Шляхтинский, а также А.В. Семёнов. Контакты с офицерами-егерями, несомненно, следует включить в общий перечень конспиративных связей Муханова в период существования Союза благоденствия.

К сказанному следует добавить, что Егерская управа находилась в тесном контакте с Коренной управой Бурцова - Колошина. Согласно показаниям Оболенского, Егерская управа была «ближайшей» к управе, в которой он состоял (управа Бурцова). Само собой разумеется, участники Измайловской, Егерской и Коренной управ часто встречались друг с другом. Как говорилось выше, принадлежавшие к Коренной управе Оболенский и Нарышкин, связанные с Мухановым дружескими отношениями, были основателями отдельного тайного кружка в Измайловском полку и имели постоянные контакты с измайловцами. То же следует сказать об офицере Егерского полка А.В. Семёнове - участнике «Священной артели» и «Коренной управы» Бурцова - Колошина.

Думается, что все эти прекрасные связи свидетельствуют об одном: Муханов находился в сфере многочисленных насыщенных дружеских связей, которые во многом совпадали с конспиративными контактами между участниками петербургских управ и различных ответвлений Союза благоденствия (управа Бурцова - Колошина, Измайловская управа, Егерская управа, «Измайловское общество»). Причём Муханов, оказавшийся в окружении таких активных членов тайного общества в Петербурге, как Бурцов, Оболенский, Нарышкин, А.В. и С.М. Семёновы, был в самом центре конспиративной деятельности.

Говоря об участии Муханова в Союзе благоденствия, следует крайне осторожно подходить к его следственным показаниям, утверждающим, что он не знал о «сокровенной» цели тайного общества. Такой вдумчивый и авторитетный исследователь, как С.Н. Чернов, в своём содержательном исследовании «Из работ над «Зелёною книгой» выявил ряд противоречий, которые возникают, если придать этому показанию Муханова полный вес.

С.Н. Чернов показал, что Муханов считал своими товарищами по тайному обществу, причём, по словам декабриста, членами «низшего разряда», Е.П. Оболенского, И.И. Пущина, М.М. Нарышкина и Павла Колошина. «<...> Из них последний, - отмечал исследователь, - очень хорошо знал «настоящую» и «сокровенную» цель Союза, - по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы <...> её никогда не принять <...>. Показания кн. Е.П. Оболенского обнаруживают, что и младшие члены его управы кое-что знали даже о второй части устава Союза благоденствия; естественно, что, вращаясь среди них, и Муханов узнал кое-что сверх того, что ему по положению следовало узнать».

С.Н. Чернов отмечал явное противоречие между показаниями А.Н. Муравьёва и Муханова, заявлявшими о неосведомлённости «рядовых» и даже некоторых руководящих членов Союза благоденствия о политической цели тайного общества, и показаниями И.Г. Бурцова, который разъяснял известный ему характер «неявной» или «сокровенной», политической цели Союза.

Историк пришёл к выводу, что показания Муханова (равно как и А.Н. Муравьёва) в этой своей части сомнительны и недостоверны: «<...> Более чем сомнительно, чтобы сам П.А. Муханов, как и некоторые другие члены «низшего разряда», остались, хотя бы и ненадолго, в узком круге страниц «Зелёной книги».

Думается, наблюдения С.Н. Чернова совершенно справедливы. К ним следует добавить, что с показаниями Муханова о том, что «рядовым» членам Союза благоденствия не была известна «сокровенная» политическая цель, вступали в явное противоречие показания секретаря Коренного совета С.М. Семёнова, который сообщал, что с течением времени политическая цель открывалась и рядовым участникам тайного общества.

Подводя итог анализу показаний Муханова, С.Н. Чернов писал, что это характерный пример показаний, «упорно твердящих о знании одних только благонамеренных целей первой части устава и о полном и совершенном незнании каких бы то ни было «сокровенных» целей». Вполне обоснован заключительный вывод исследователя: «Трудно решить за всех отрицателей, но о некоторых надо сказать, что они говорили следователям спасительную для них, но тяжёлую для исследователя неправду».

Таким образом, следует сделать вывод, что рассмотренные показания Муханова были вызваны особой обстановкой следствия. Они скрывали от следователей как осведомлённость о политическом характере тайного общества, в котором состоял Муханов, так и его подлинную роль в Союзе благоденствия, которая, судя по всему, далеко не ограничивалась ролью «рядового» члена «низшего разряда». Нужно признать, что известные нам факты, связанные с деятельностью Муханова в Союзе благоденствия, говорят о его значительной роли в петербургских управах Союза, безусловной осведомлённости о политическом характере тайного общества.

Подводя итог, следует отметить: нами установлено, что приём Муханова в Союз благоденствия проходил в два этапа: предложение о вступлении в тайное общество выпускнику Училища колонновожатых Муханову было сделано А.Н. Муравьёвым на рубеже 1818-1819 гг. Путь, приведший нового члена в тайное общество, определялся как родственными связями с семейством Муравьёвых, так и обучением в Училище колонновожатых.

Согласившись быть членом и ознакомившись с «Зелёной книгой», Муханов отправился в Петербург, где (очевидно, весной 1819 г.) был «повторно» принят офицером Измайловского полка И.И. Богдановичем (вероятно, при участии И.Г. Бурцова и членов его управы). Начиная с этого времени, Муханов находился в тесном контакте с членами Коренной управы в Петербурге, возглавляемой Бурцовым и Павлом Колошиным (М.М. Нарышкиным, Е.П. Оболенским, А.А. Тучковым и др.).

Следственные показания и эпистолярные источники позволяют достоверно установить или гипотетически реконструировать наличие тесных связей Муханова с управой Союза благоденствия в Измайловском полку, с руководителями отдельного офицерского кружка, основанного членами Союза благоденствия («Измайловского общества»), офицерами лейб-гвардии Егерского полка, кружком Бурцова - Колошина (так называемый «новый состав» «Священной артели»), с руководителями Союза благоденствия в Петербурге Никитой Муравьёвым, С.М. Семёновым, Ф.Н. Глинкой, Н.И. Тургеневым. С конца 1820-го и на протяжении 1821 г. вместе с А.А. Тучковым Муханов живёт в Москве, участвует в деятельности московских членов декабристского общества.

Все эти соображения имеют существенное значение при общей оценке активности Муханова как участника тайного общества. Источники содержат данные о значительном наборе конспиративных контактов Муханова среди петербургских членов Союза благоденствия, на основании чего его следует отнести к числу деятельных участников тайного общества в 1819-1821 гг.

Не учтённые в научной литературе сведения о вступлении Муханова в Союз благоденствия, рассмотренные в настоящей статье, позволяют раскрыть более полно обстоятельства присоединения Муханова к декабристскому обществу, выяснить причины, обусловившие его принадлежность к тайным обществам, расширить существующие представления об участии его в деятельности петербургских управ Союза благоденствия.

*  *  *

О Муханове, как принадлежавшем к тайному обществу, следствие впервые узнало из показания В.И. Штейнгейля 6 января 1826 г. На вопрос «кого вы знали из сочленов?» Штейнгейль отвечал: «Ещё припомню адъютанта Муханова, который находится ещё в Москве и о котором наверное знаю, что обществу принадлежит». В тот же день было отдано распоряжение об аресте Муханова. Муханов был взят в Москве 9-го и доставлен в Петербург 11 января.

На первом допросе он решительно отрицал свою принадлежность к тайному обществу: «Я ни к какому обществу не принадлежал и о намерении оного ничего не знал, буде есть обвинители меня, я прошу с оными очной ставки». После этого допроса Муханов был отправлен в Петропавловскую крепость с запиской Николая I: «Присылаемого шт[абс]-к[апитана] Муханова содержать под строжайшим арестом и поместить по усмотрению».

В течение последующих двух недель следствие собирало данные о нём. 27 января Муханов был вызван на заседание Следственного комитета, где ему было прямо заявлено: «... показания других, в том числе барона Штейнгейля, утвердительно говорят, что вы были член общества и разделяли его намерения и действия».

Муханов вынужден был сознаться, что был принят в Союз благоденствия, но активного участия в делах его не принимал, да и само это общество не считал «преступным»: «общество сие вовсе не имело вида злоумышленного», «будучи едва принят, часто отъезжая из столицы, я видел занятия именованных членов не только невинными, но и похвальными». По верному замечанию историка С.Н. Чернова, Муханов с первых же допросов повёл «политику достаточно осторожного и умного полузапирательства»; для всех его показаний характерна большая осторожность и продумманность.

В эти дни М.Ф. Митьков в своих ответах на предъявленные ему 24 января вопросы о совещаниях на его квартире в декабре 1825 г. показал: «Также приезжал ко мне Муханов». Показания Митькова, прочитанные на заседании Следственного комитета 2 февраля, определили ход дальнейшего следствия о Муханове. Речь шла уже не просто о принадлежности Муханова к ранней декабристской организации, а об участии его в «преступном заговоре» членов Московской управы Северного общества.

4 февраля Следственный комитет запросил руководителей и наиболее видных деятелей Северного и Южного обществ Рылеева, Пестеля, Трубецкого, Василия Давыдова, М.П. Бестужева-Рюмина, М.И. и С.И. Муравьёвых-Апостолов, какое участие в делах этих обществ принимал Муханов. От М.И. Муравьёва-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина были получены важные показания о принятии Муханова в Южное общество и о данных ему поручениях. Остальные спрошенные отозвались незнанием. В тот же день был допрошен Митьков, от которого потребовали сведений, «какого рода предложения и по чьему поручению» в декабре 1825 г. ему делал Муханов.

Митьков показал, что Муханов, приехав к нему на квартиру с Якушкиным, рассказывал о происшедшем 14 декабря в Петербурге «неустройстве», сожалел об аресте тех, «которые произвели сие возмущение», говорил о необходимости их «освободить» и «искать за них отомстить». 7 февраля Следственный комитет, заслушав ответ Митькова, положил: «Дознаться о справедливости сего разговора у Якушкина, который был свидетелем». Однако вызванный к допросу Якушкин решительно заявил, что «никого обвинять не хочет».

В середине февраля наступил перелом в поведении Якушкина. Как он писал в своих воспоминаниях, обстановка тюремного заключения, железные оковы «и другого рода истязания произвели своё действие». Существенную роль сыграл и посещавший декабристов духовник П.Н. Мысловский, которому удалось обратить «безбожника» Якушкина к религии. Этим и воспользовалось следствие. Якушкин стал давать «откровенные» показания. 20 февраля он показал, что Муханов "предложил Митькову, чтобы нескольким человекам отправиться в Петербург, дабы покуситься на жизнь царствующего государя императора". 22 февраля в дополнительном показании и в направленном в тот же день императору письме он старался всю вину взять на себя.

Следственный комитет потребовал от Якушкина «пояснений» об обстоятельствах «предложения» Муханова убить императора и об отношении к этому предложению присутствовавших на совещании лиц. 24 февраля Комитет получил от Якушкина подробный ответ, содержание которого в значительной степени совпадает с теми сведениями, которые приведены в его воспоминаниях, цитированных нами выше.

Показания Якушкина от 20-24 февраля существенно отяготили вину Муханова.  начала марта следствие о Муханове пошло по двум направлениям: с одной стороны, решено было опросить всех свидетелей «преступного предложения» Муханова, с другой, опираясь на полученные от Якушкина сведения и показания других участников совещаний, добиться признания самого Муханова. Спрошенные 2-3 марта Орлов, Нарышкин и Фонвизин заявили, что они либо «не слыхали», либо «не помнят» того, что говорил тогда Муханов. Митьков сознался, что Муханов действительно изъявлял готовность «убить государя», но «сие сказал в горячности».

2 марта Муханов был вызван в Следственный комитет. В журнале заседания Комитета за этот день записано: «Допрашивали: капитана Муханова для пояснения сделанного на него показания о известном преступном намерении: не сознался. Положили: дать допросные пункты». Пространный ответ Муханова на «допросные пункты» сводился к доказательству отсутствия у него какого-либо обдуманного намерения покуситься на жизнь императора, лишь «в пылу горячности» у него вырвались слова: «конечно, они погибли, их ничто не спасёт, кроме смерти государя». В заключение Муханов писал: «В дерзких же и неприличных выражениях, мною сказанных, сознаю себя виновным и обвиняю горячность и неумеренность разговора и собственную запальчивость и повторяю просьбу мою: да не будет мне вменено неумышленное слово в дело или покушение злоумышленное».

2 апреля Муханов был вновь вызван на допрос. Как на допросе в Комитете, так и в ответе на присланные ему в каземат «допросные пункты» он продолжал доказывать отсутствие каких-либо связей с членами Южного и Северного обществ, незнание их целей и намерений, случайность своего присутствия на совещаниях московских членов в декабре 1825 г. и особенно отрицать какой-либо «умысел» против царя.

В журнале заседания Следственного комитета от 14 апреля, когда были зачитаны эти показания Муханова, значится: «Слушали [ответы] капитана Муханова; повторяет объявленное уже прежде насчёт сделанного им в Москве у Митькова вызова посягнуть на жизнь ныне царствующего императора, что сие было не что иное, как слова, произнесённые в пылу разговора без всякого настоящего умысла; весьма распространяется в доказательствах к своему оправданию».

3 мая следствие решило дать Муханову очную ставку с Якушкиным и Митьковым. Не допуская очной ставки, Муханов согласился с показаниями обоих подследственных, но продолжал уверять следователей, что «преступные слова» были «сказаны без всякого ... умыслу, в пылу разговора». На этом следствие по делу Муханова было закончено. Однако 2 июня Муханов направил в Следственный комитет (с 29 мая переименованный в Следственную комиссию) «рапорт», в котором весьма туманно объяснял, почему он вынужден был согласиться с показаниями Митькова и Якушкина, и доказывал свою непричастность к замыслам тайного общества». Ответа не последовало, и «рапорт» Муханова был приобщён к его следственному делу.

«Главные виды преступлений» Муханова сводились к следующему: «Произносил дерзостные слова в частном разговоре, означающие мгновенный порыв на цареубийство, и принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной цели относительно бунта». Суд отнёс его к IV разряду и приговорил к каторжным работам сроком на 15 лет с последующим пожизненным поселением в Сибири. Высочайшим указом 10 июля 1826 г. срок каторжных работ был определён в 12 лет, а коронационным манифестом 22 августа того же года - 8 лет.

По окончании следствия некоторым ближайшим родственникам были разрешены свидания с заключёнными. 2 июля 1826 г. Муханова посетила его сестра Е.А. Шаховская. Она нашла его побледневшим, осунувшимся, с «убитым видом». При разговоре с сестрой Муханов всё время опасался, как бы у него «не вырвалось лишнее слово». Шаховская узнала от него, что он «5 месяцев провёл в подземелье, куда не проникал луч света и где лишь горела тусклая свеча, где ему почти ничего не давали есть и где единственною книгою у него была Библия». 23 сентября 1826 г. состоялось свидание Муханова с матерью.

23 октября 1826 г. Муханов был переведён из Петропавловской крепости в Свеаборгскую. Там уже двумя днями ранее были помещены М.С. Лунин и М.Ф. Митьков. Условия содержания декабристов в крепости были ужасны. Они размещались в мрачных, сырых и холодных казематах. Здесь Муханов заболел ревматизмом ног, отчего жестоко страдал в Сибири. 23 февраля 1827 г. он был переведён из Свеаборга в Выборгскую крепость, а оттуда 8 октября того же года отправлен в Сибирь вместе с И.И. Пущиным и А.В. Поджио (по дороге он несколько дней - до 12 октября - находился в Шлиссельбургской тюрьме). На каждого декабриста, отправляемого на каторгу или в ссылку, составлялось описание его «примет». О Муханове было записано: «рост 2 арш. 9 вершков [182 см], лицо белое, круглое, несколько рябоватое, глаза тёмно-карие, нос широковатый, волосы на голове и бровях тёмно-русые».

Путь следования декабристов проходил через Ярославль, Тобольск, Томск, Иркутск в Нерчинские рудники - место отбывания каторжных работ. 31 октября Муханов, И.И. Пущин и А.В. Поджио были в Тобольске, а 14 ноября - в Томске. В Томске произошла у них встреча с сенатором Б.А. Куракиным, посланным в Сибирь - официально с ревизией, а в действительности для ознакомления с настроением декабристов и отношением к ним местных властей. О своих встречах с осуждёнными декабристами Куракин подробно доносил шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу.

В одном из донесений он описывал Муханова: «Представьте себе голову льва, лежащую на плечах толстого и большого человека, - и вы получите полное представление о личности, у которой видны только глаза, нос, совсем маленькая часть губ и едва-едва рот... Остальная часть его головы - положительно грива самого яркого рыжего цвета. Борода его, закрывающая часть лица и окружающая всю переднюю часть шеи, ниспадает вплоть до середины груди, усы его, очень густые и без преувеличения каждый длиною по меньшей мере в 4 вершка, свисают по бороде, а волосы невероятной густоты покрывают сверху его лоб, окружают всю голову и падают густыми локонами гораздо ниже плеч. Вот точный физический портрет этого человека».

Б.А. Куракин спросил Муханова, «доволен» ли он сопровождающими его офицерами. На провокационный вопрос Муханов насмешливо ответил: «Доволен ли я офицерами? Мой бог, вполне, да я всем вообще доволен». Далее, как передаёт Куракин, Муханов «устало проговорил»: «В конце концов вы подумаете, что у меня медный лоб? Нет, у меня просто большая сила характера; я сознаю своё положение, подчиняюсь велениям провидения и полагаю, что не будучи в состоянии изменить своей участи, лучше переносить её с мужеством, чем позволить дать унизить себя малодушием, недостойным человека и к тому же ни к чему не служащим.

Я прекрасно знаю, что я отправляюсь в каторжные работы, - и прекрасно! Бог дал мне силу и моральную и физическую, и я буду работать, это меня поддержит и поможет мне забыть моё положение». В этом исполненном достоинства ответе царскому сановнику весь Муханов - мужественная и несломленная личность, готовая перенести все предстоящие невзгоды и испытания.

24 ноября Муханов и его товарищи прибыли в Иркутск, о чём он сообщает матери в посланном с оказией коротеньком письме. Наконец, 4 января 1828 г. Муханов был доставлен в Читинский острог, входивший в Нерчинский горный округ. Тюрьма острога состояла из четырёх больших камер, каждая из которых была рассчитана на 15-20 узников. Здесь была размещена основная масса отправленных на каторгу декабристов.

В сентябре 1830 г. Муханов вместе с другими осуждёнными на каторгу декабристами был переведён в специально выстроенную для них тюрьму в Петровском заводе. Здесь он содержался около двух с половиной лет - до момента своего перевода на поселение.

В Чите и Петровском заводе декабристы жили дружной семьёй. Изолированные от внешнего мира, находясь «за затворами тюрьмы», они не пали духом, интенсивно занимались самообразованием, были в курсе событий, происходивших не только в России, но и за рубежом.

В Чите и Петровском заводе действовала «каторжная академия» декабристов: проводились регулярные занятия, на которых каждый декабрист делился своими познаниями с товарищами. А.Е. Розен вспоминает: «Никита Муравьёв, имев собрание превосходнейших военных карт, читал нам из головы лекции о стратегии и тактике, Ф.Б. Вольф - о физике, химии и анатомии, П.С. Бобрищев-Пушкин 2-й - о высшей и прикладной математике, А.О. Корнилович и П.А. Муханов читали историю России, А.И. Одоевский - русскую словесность».

Через жён декабристов, прибывших вслед за своими мужьями на каторгу, посылали списки необходимых книг. Такие списки отправлял своим родственникам и Муханов. Эти списки свидетельствуют о его разносторонних научных интересах: в них значатся книги по русской и западно-европейской истории, статистике, географии, топографии, иностранные словари.

Муханов продолжал свои литературные занятия и знакомил с написанными им повестями и рассказами своих товарищей. По инициативе Муханова, как вспоминает М.А. Бестужев, «раз в неделю происходили литературные вечера», на которых читались декабристами «как собственные свои сочинения», так и «вновь появившиеся в печати оригинальные произведения русского пера».

«Муханов, как председатель нашего общества и как истый любитель русской литературы и компетентный ценитель её, упросил некоторых дам написать в Петербург к родным и попытать, не будет ли позволено нам печатать наши сочинения, т. е. сочинения всего нашего литературного кружка, так как, по его мнению, уж очень довольно было написано очень дельного по всем отраслям литературы».

В начале 1829 г. Муханов задумал составить альманах «Зарница» и выпустить его «в пользу невольно-заключённых», т. е. декабристов. Правда, эта идея не была реализована, но Муханову удалось переслать П.А. Вяземскому «тетрадочку» стихотворений А.И. Одоевского. Стараниями П.А. Вяземского и А.А. Дельвига все присланные стихотворения Одоевского, кроме одного, были изданы в 1831 г. в «Литературной газете» и в альманахе «Северные цветы», разумеется, без указания имени их автора.

Декабристы высоко оценивали литературные произведения Муханова, видя в нём талантливого литератора. «Как литератор, - писал о нём А.Ф. Фролов, - он выказывал несомненный талант. Повести его, с описанием русского быта и нравов наших, представляли увлекательный рассказ. Не знаю, в чьих руках остались произведения его лёгкого и даровитого пера, но они были бы ценной находкой для любого журнала». К большому сожалению, почти все произведения, написанные Мухановым на каторге и в ссылке, не сохранились - они были уничтожены самим автором перед обыском.

Несмотря на запреты, декабристы в Петровском заводе занимались и обучением местных детей. Под предлогом «обучения церковному пению» была создана школа, в которой обучали грамоте 30 мальчиков. Обучением их занимался и Муханов. Он участвовал в создании «артели» для материальной взаимопомощи декабристам в Петровском заводе и на поселении.

Во внутреннем дворе Петровской тюрьмы у некоторых декабристов были свои небольшие огороды. Был такой и у Муханова, любимым занятием которого было разведение цветов. Он восхищал своих товарищей умением выводить новые сорта растений. Этому занятию Муханов отдавал много труда и времени и на поселении.

Указом 8 ноября 1832 г. Муханов в числе восьми узников его разряда был освобождён от каторжных работ и обращён на поселение. В Петербурге первоначально предполагалось поселить Муханова в Верхоянске Якутской области, но потом, по выбору генерал-губернатора Восточной Сибири А.С. Лавинского, местом поселения декабристу был определён Братский острог Нижнеудинского уезда Иркутской губернии. В начале января 1833 г. Муханов вместе с П.И. Фаленбергом, К.Г. Игельстромом и А.И. Одоевским выехал из Петровского завода.

По дороге они 19 января остановились в Иркутске. 21 января Муханов писал матери: «... еду 22 генваря в Братский острог Нижнеудинского округа. Это деревня, селение на реке Ангаре. Место пустынное, мрачное». Впрочем, он полагал, что «после тюрьмы всё, что не огорожено частоколом, покажется сносным». Но уже первые впечатления по прибытии в Братский острог вызвали у Муханова растерянность и отчаяние. «... хуже Братского острога места я нигде не видел, несмотря на то, что проехал Россию по обоим её диаметрам, - писал он матери. - Всех поселенцев здесь пять или шесть старых, и те живут, чтоб не умереть с голоду. Здесь нет горизонту. Лес стоит вокруг, как живой частокол. Мужики почти ничего не сеют, ибо пашни нет; все они звероловы».

Селение находилось в 400 верстах от ближайшего города (Иркутска) - неоткуда ждать в случае болезни медицинской помощи, связь с внешним миром практически отсутствовала. «Без сомнения, - писал Муханов матери, - я желал бы быть поселён в Западной Сибири, в уездах южных, где климат здоров, почва хороша и существовать дёшево: важные преимущества для человека небогатого и нездорового, но весьма естественно, что места сии назначаются не по нашему выбору. Впрочем, прошу вас устранить всякое беспокойство на сей счёт. Одно, что я желаю, это не быть причиною новых тревог и печалей».

Муханов решил сам ходатайствовать о переводе в другое место поселения. В феврале 1833 г. он через свою тётку Е.А. Бакунину направляет прошение об этом А.Х. Бенкендорфу. Оно было «оставлено без производства». Но одновременно и ближайшие родственники Муханова начали ходатайствовать о переводе его из Братского острога. В марте 1833 г. с таким ходатайством обратилась к Бенкендорфу мать Муханова. Она получила такой же ответ, как и её сын. 26 июля того же года с просьбой уже к самому Николаю I о переводе Муханова обратился дядя декабриста обер-шталмейстер С.И. Муханов. Его ходатайство также оказалось безуспешным. Резолюция гласила: «Отвечать, что этого сделать нельзя, ибо очень дурно себя ведёт и недостоин снисхождения».

По-видимому, поводом к отказу послужило следующее. По доносу провокатора Романа Медокса был перехвачен ящик с семенами, под двойным дном которого были обнаружены письма Е.А. Шаховской к брату. Письма были «чисто семейного характера, не заключающие в себе ничего преступного», но нарушающие запрет «вести скрытно от правительства переписку с государственными преступниками».

Письма были представлены тобольскому гражданскому губернатору А.Н. Муравьёву и были расценены как доказательство упущений Муравьёва по службе (поскольку посылка Муханову была отправлена семьёй А.Н. Муравьёва). Муравьёву припомнили и другие его упущения по службе; он был отстранён от должности тобольского гражданского губернатора и переведён в Вятку, где назначен председателем уголовной палаты на «низшую против прежнего должность».

В это время Муханов пережил и глубокую личную трагедию. Уже давно он был страстно влюблён в сестру своего друга (а с 1824 г. зятя) кн. В.М. Шаховского княжну Варвару Михайловну Шаховскую. Чувство Муханова не осталось без ответа. Когда Варвара Шаховская узнала об аресте любимого человека, она твёрдо решила не оставить его в беде. Она - тоже из тех «русских женщин», которые последовали за своими мужьями и любимыми в далёкую сибирскую ссылку, чтобы разделить с ними их судьбу.

Под предлогом «приискать кормилицу» для детей своей сестры Прасковьи, бывшей замужем за декабристом А.Н. Муравьёвым, она отправилась с их семьёй в Сибирь, чтобы быть поближе к Муханову. В годы отбывания Мухановым каторжных работ Шаховская жила в семье Муравьёвых, сначала в Верхнеудинске, затем в Иркутске, потом в Тобольске. Муханов надеялся, что по окончании срока каторжных работ, выходя на поселение, «возьмёт позволение от губернатора» на вступление в брак с Варварой Шаховской, и заранее просил у матери благословения.

31 августа 1833 г. Муханов обратился к иркутскому гражданскому губернатору И.Б. Цейдлеру с прошением о позволении вступить в брак с В.М. Шаховской. В тот же день он отправил письмо к матери, в котором просил её ходатайствовать об этом перед высшим начальством. Ещё ранее (12 июля 1833 г.) сама В.М. Шаховская обратилась из Тобольска с письмом к А.Х. Бенкендорфу о разрешении вступить в брак с П.А. Мухановым. Муханов надеялся на положительное решение, его лишь беспокоило «ужасное местожительство» его будущей жены в Братском остроге.

Шаховская готова была к любым лишениям. «Милый друг, ты знаешь, я ничего не страшусь и готова к любым испытаниям», - писала она Муханову. Однако надеждам не суждено было сбыться. 6 ноября 1833 г. Бенкендорф предписал генерал-губернатору А.С. Лавинскому передать Муханову, что тот не может вступить в брак «по причине родства его с княжной Шаховской». По правилам православной церкви запрещалось вступать в брак, если брат невесты был мужем сестры жениха.

Этот отказ явился для Муханова тяжелейшим ударом. «Отказом, мне объявленным, все законные пути для меня закрыты», - в отчаянии писал он родным. Все его жизненные планы были расстроены. Он никак не мог примириться с церковными правилами, ставшими неодолимым препятствием его личному счастью. «Покориться провидению легко, - писал он, - но покориться монашеским причудам тягостно и невозможно. Эта жертва ... слишком велика».

Варвара Шаховская писала ему горестные письма. Убитая горем, она заболела чахоткой и 24 сентября 1836 г. умерла в Симферополе, куда приехала с семьёй А.Н. Муравьёва. Печальные вести приходили к Муханову одна за другой. Через месяц после кончины Варвары Шаховской скончалась (23 октября) его любимая сестра Елизавета.

Родственники, как могли, поддерживали Муханова и морально и материально, посылали ему деньги, книги, журналы. Так, 20 февраля 1834 г. он сообщает, что получил часы, календарь, роман Бальзака, иностранную периодику. В письмах к А.А. Альфонскому (женатому на сестре Муханова Екатерине) он просил словари, комплекты журнала «Библиотека для чтения», «Учёных записок Московского университета», работы по экономике, просил прислать мемуары Сильвио Пеллико.

Итальянский поэт-романтик, участник итальянского национально-освободительного движения против австрийского гнёта, редактор центрального органа карбонариев, Сильвио Пеллико провёл в заточении 10 лет. Его мемуарная книга «Мои темницы» вышла в 1833 г. и имела большой общественный резонанс. Она была переведена почти на все европейские языки, в том числе и на русский (в 1836 г.). «Я получил книгу Пеллико, - писал Муханов родным, - и пробежал её с жадностью. Ко всем достоинствам присоединяется однообразие нашей судьбы, и вы можете представить, как мне книга и автор по душе. Я только не испытал чувств, с которыми въезжают на родину».

«Никакие тюрьмы, ни ссылки, ни Братский острог, никакие лишения в мире не могут заставить меня мучиться, роптать, негодовать, впадать в чёрную немощь», - писал Муханов сестре Елизавете в ответ на её сочувствия. Стремясь трудиться, чтобы не быть «в тягость» родным, содержавшим его на каторге, он намерен был завести конную «мукомольную мельницу», заняться переводами («переводы для меня занятие прибыльнее и приятнее»), для чего просит присылать «по одному тому сочинений, но стараясь, чтобы оно не было огромно». В одном из писем Муханов сообщал, что собрал 600 слов для «Академического русского лексикона», намеревается переписать их и послать для публикации в «Учёных записках». Написал для детей сестры «краткую историю русскую», но «в одно холодное утро подтопил ею сырые дрова».

Весной 1834 г. Муханов начинает обзаводиться собственным хозяйством. Он получил разрешение на строительство своей избы, которая была готова к осени; сообщает родным: «если будет земля, стану пахать». В ту же весну ему удалось взять в аренду на 12 лет четыре десятины пашни у «ясачного Николая Петрова сына Попова», а декабре он снял пустошь и ещё десятину пашни у брата этого крестьянина.

В 1837 г. у Муханова было уже 17 десятин посева на арендованной (на 20 лет) земле. Как видно из его переписки, хозяйство велось с помощью наёмных работников, с расчётом производства хлеба на рынок. Однако оно не вознаграждало затрат по причине «худых хлебов», а главное - из-за трудностей сбыта и недобросовестности перекупщиков хлеба, бессовестно обиравших Муханова, принуждавших продавать им хлеб по заниженным ценам.

Существенно подрывал земледельческое предпринимательство Муханова и начавшийся золотопромышленный бум в крае. Цены на наёмных работников резко поднялись, так как золотопромышленность отвлекала их к более выгодному занятию. «Хлебопашество без успеха и дохода, - сообщает Муханов в своих письмах родным в 1839 г., - кажется, скоро кончится. Работники стали очень дороги, кругом ищут и находят золото».

Он жалуется на «плохое, дорогое хлебопашество, решительно не возвращающее расходы». Уезжая из Братска, Муханов писал 27 марта 1842 г.: «Теперь конец хлебопашеству, оно меня часто оставляло без хлеба. Не знаю, чем буду заниматься». Характерно, что земледельческие занятия Муханова надолго остались в памяти местных жителей. «Муханову падь», или «Муханиху», где он пахал и сеял хлеб, крестьяне Братского острога помнили до тех пор, пока над нею не заплескались волны Братского моря.

Кроме земледелия Муханов с разрешения гражданского губернатора занимался мелкой торговлей, которая давала ему хотя и небольшие, но дополнительные средства существования. Занимался он охотой и рыболовством. Ему, как М.С. Лунину, было разрешено иметь охотничье ружьё. Он страстно любил охоту и был отличным стрелком. Будучи не менее страстным рыболовом, он просил в своих письмах к родным присылать ему рыболовные принадлежности.

На ялике часто ездил на Падунские пороги Ангары, ежегодно занимался обмером уровня реки, разрабатывал проект проведения обводного канала, минуя пороги, составил также чертёж плотины на Ангаре. Муханов был профессиональным топографом. Характерно, что его гидрометрические обмеры и расчёты совпали впоследствии с расчётами инженеров при строительстве плотины Братской ГЭС.

Совершенно одинокий, в отдалённом углу Сибири, Муханов заботился о других, попавших в беду людях. Ещё не успев обосноваться в Братском остроге, он спешил успокоить мачеху Д.И. Завалишина, сообщая ей о занятиях и добром самочувствии её пасынка. В письмах к родным он неоднократно вспоминал о бедственном положении М.М. Спиридова, прося повлиять на совершенно забывших его родственников.

В середине 1840-х гг. Муханов, зная тяжёлое материальное положение братьев Борисовых, заказал младшему из них, талантливому художнику, альбом с рисунками флоры и фауны Сибири, что явилось существенной материальной поддержкой Борисовых. По свидетельству Н.А. Белоголового, в конце 1840-х гг. он приютил у себя больного ссыльного старика Гаевского, хотя сам жил в это время крайне бедно. Находясь в Братске, Муханов хотел усыновить двух крестьянских детей, но не получил разрешения от властей.

Здоровье декабриста, с трудом переносившего суровые климатические условия жизни в Братском остроге, было расстроено. Семья Муханова настойчиво ходатайствовала о переводе его из Братского острога в более сносное для его здоровья место жительства. По её ходатайствам и по представлению генерал-губернатора Восточной Сибири С.Б. Броневского А.Х. Бенкендорф в феврале 1837 г. заготовил докладную записку царю о возможности перевода Муханова в г. Туринск, но дело было и на этот раз приостановлено Николаем I. Лишь после неоднократных прошений матери Муханова последовало 19 ноября 1841 г. разрешение о его переводе в с. Усть-Куда Иркутского округа.

Муханов прибыл на новое место поселения в конце апреля 1842 г. Усть-Куда в то время была небольшим селением из 50 дворов, расположенным при впадении р. Куды в Ангару, в нескольких верстах от Ангарского тракта. После Братского острога новое место поселения явилось для Муханова благом. Здесь он оказался среди своих старых друзей: в восьми верстах в с. Урике жили Волконские, Н.А. Панов, доктор Ф.Б. Вольф, братья Александр и Никита Муравьёвы, в Малой Разводной - Юшневские, А.И. Якубович, А.И. и П.И. Борисовы, в самой Усть-Куде А.В. и И.В. Поджио, которые и приютили у себя Муханова на первое время.

«Я ставлю в милость божью, что я выезжаю ... в Усть-Куду, а не в бедлам», - писал Муханов В.М. Шаховскому. По приезде в Усть-Куду 27 апреля он писал: «Мне здесь веселее. ... Я был встречен здесь с дружбою. И также здесь я могу увериться, что я жив, голова моя цела, что я не погиб в Братском  остроге. ... Здесь живу у товарищей. Они приняли меня весьма гостеприимно. Избы своей нет и, кажется, не скоро заведу. Не по деньгам».

Правда, - писал он в следующем письме (26 мая), - «это перемещение» его «со стороны финансовой ... совершенно расстроило». Средств у него было мало, так как всё своё имущество он продал в Братске за бесценок. «Братья Поджио дали мне комнатку, где я и живу до тех пор, пока буду в состоянии выстроить себе избу».

Летом 1842 г. Муханов получил разрешение для поездки на лечение на минеральные воды (водолечебница у водопада на р. Икэ-Угун в Саянах). Кратковременное лечение, однако, мало помогло Муханову. «Здоровье моё весьма мало поправилось от вод, - писал он родным 1 августа 1842 г. - Но боль несколько уменьшилась». По возвращении с минеральных вод Муханов начал строить собственную избу. Деньги на это были получены по разделу имущества с старшим братом Павлом.

В январе 1843 г. Муханов писал родным, что обосновался в «прелестном сельском домике, ... две маленькие комнаты и при оных кухня». Он сообщал, что завёл пару лошадей, корову, птицу, свиней, стал заниматься огородничеством, продавал овощи на рынке (это приносило ему небольшой доход в несколько сот рублей) и вообще «пришёл в порядок». «Следовательно, мужик я не худой», - писал он своей сестре Е.А. Альфонской. «Крыша и печь для старости», по его выражению, были, наконец, обеспечены.

Конечно, небольшое хозяйство и государственное пособие для ссыльного были крайне недостаточны, и Муханов тяготился мыслью, что живёт «на вспоможение» семьи Шаховских. У него возникла мысль просить власти о перечислении его в состояние государственных крестьян. «Рад был бы возвести себя в чин крестьянина, ни в какой более, кроме этого скромного звания, - писал он в 1842 г. Шаховским. - Оно дало бы возможность освободиться от ... вспоможений денежных». «Крестьянское сословие», как считал Муханов, давало возможность получить определённую самостоятельность и «заниматься промышленностью, свойственной ей здешнею местностью».

9 августа 1844 г. он подал иркутскому гражданскому губернатору А.В. Пятницкому прошение о перечислении в государственные крестьяне, мотивируя свою просьбу тем, что уже 12 лет находится на поселении и исправно платит государственные подати. Прошение было направлено в Петербург, где было рассмотрено начальником III отделения А.Ф. Орловым и доложено царю.

В результате Муханов получил казённый ответ: «Высочайшего соизволения на означенную просьбу не последовало». В начале 1847 г. тётка Муханова С.А. Мадатова обратилась к властям с просьбой разрешить ему заняться ведением дел по управлению пожалованными ей золотыми приисками. И эта просьба была отклонена со ссылкой на высочайшее повеление от 1831 г., воспрещающее «государственным преступникам» вступать в услужение к частным лицам.

В 1844 г. проходила ревизия Восточной Сибири сенатором И.Н. Толстым. Чиновник Безобразов, входивший в состав канцелярии сенатора, привлёк к составлению записок о состоянии Сибири некоторых ссыльных декабристов, в том числе и Муханова, которому было поручено составить записку о судоходстве по Ангаре. К сожалению, в материалах этой ревизии записки декабристов не сохранились.

С помощью друзей по поселению Муханов гораздо лучше, чем в Братском остроге, освоился на новом месте. Особенно частым гостем Муханов был у С.Г. Волконского и Н.М. Муравьёва («муравьёвская библиотека» была в полном его распоряжении). В 1847 г. Муханов учил арифметике известного впоследствии врача и публициста Н.А. Белоголового. В памяти Белоголового запечатлелся образ Муханова как «человека могучего сложения, широкоплечего и тучного, с большими рыжими усами и несколько сурового в обращении». Тёплые воспоминания о встречах с Мухановым и его другом А.В. Поджио оставил Б.В. Струве. «Пётр Александрович Муханов и Александр Викторович Поджио просвещённым своим умом, приветливостью обращения и выработанностью взглядов на условия сибирской жизни более всех пленяли нас своими беседами».

Муханова интересовали вопросы просвещения, развития хозяйства, усовершенствования административного устройства Сибири, правового положения ссыльных. Сохранилось несколько неопубликованных черновых набросков статей Муханова по некоторым из этих вопросов. Чрезвычайно обстоятельна в этом отношении его статья «Просвещение и образованность (о постановке народного образования в Восточной Сибири)». Цель статьи - показать, «какую существенную пользу принесли в течение многих лет учебные заведения сего края и каково нынче их состояние, вместе с тем и какие меры необходимы для большего развития образованности в Восточной Сибири».

Муханов отмечает, что местное духовенство «далеко различествует в образованности и нравственности с духовенством русских губерний» (это различие далеко не в пользу местного местного духовенства). В Сибири «никаких удовольствий просвещённой жизни, отсутствие врачебных и учебных пособий, дороговизна на все предметы». Поэтому, - пишет Муханов, - дельный, благонамеренный, образованный чиновник «не захочет добровольно оставить Россию, чтобы искать службы в Сибири». «Необходимо, - рассуждает автор, - изменить юное поколение, доставить средство к образованию чиновников, служащих в Сибири», чтобы получить «деятельный, чистый класс чиновников, способный порадеть для благоустройства Сибири».

Однако постановка дела просвещения в Сибири «крайне недостаточна». Отсюда его вывод, что «усиление общественного образования необходимо в Сибири более, чем в других частях России». Особенно важно требование Муханова не только готовить образованных чиновников для сибирских учреждений, но и дать бесплатное образование простому народу: материально обеспечить учителей, «дозволить производить первоначальное обучение свободным», предоставить право подготовки к учительскому делу всякому, «из какого бы звания он ни был».

Свои прогрессивные для того времени взгляды Муханов изложил в статьях «О влиянии золотопромышленности...», «О том, чтобы не было дороговизны в хлебе...», «положение политических ссыльных в Иркутской губернии», отмечая, что золотопромышленность, получившая наиболее интенсивное развитие в Сибири в 1830-1840-х гг., практически попала в руки отдельных воротил-золотопромышленников, от которых сильно страдает местное крестьянство. Хищнически эксплуатируются земля, дорожают жизненные припасы, возросла преступность. Поэтому Муханов выступает за передачу всего золотопромышленного дела в руки государства.

Интересны его предложения в статье «О том, чтобы не было дороговизны в хлебе...». Видя, как обирают местных крестьян скупщики, забиравшие осенью у крестьян хлеб за бесценок и продававшие его им же весной втридорога. Муханов предлагает самой казне в сезон «дешёвого хлеба» наполнять им казённые хлебные «магазейны», а во время недостатка хлеба снабжать им крестьян по умеренной цене. Тем самым будет соблюдена выгода и казны и землепашца.

Муханов выступал и за изменение статуса политических ссыльных. В 1840-х гг. последовали новые стеснения в передвижении ссыльных декабристов, положение которых оказалось тяжелее положения находившихся на поселении «обыкновенных» ссыльных, которым в последнее время было дано право перехода в другие сословия, больше свободы в передвижении. Все эти стеснения Муханов испытал на себе.

Однако в конце 1840-х гг. режим ссылки декабристов всё же был несколько ослаблен. Передвижение в пределах губернии стало свободнее. Волконские и Трубецкие перебрались на постоянное жительство в Иркутск, приобрели там собственные дома. В октябре 1848 г. покупает небольшой одноэтажный дом в Иркутске и Муханов. Сохраняя свой прежний дом в Усть-Куде, он теперь чаще всего жил в Иркутске. Здесь он, частый гость Волконских и Трубецких, вошёл в круг местной интеллигенции, познакомился и с духовными лицами (иркутским архиереем  Нилом). Интересовался Муханов и состоянием просвещения в Иркутске, и на этой почве он познакомился с начальницей Иркутского женского института М.А. Дороховой, которая впоследствии стала его верным другом.

В 1848 г. Муханову снова было дано разрешение на поездку для лечения, на этот раз на Туркинские минеральные воды (на юге Иркутской губернии). Однако здоровье его слабело, ухудшалось зрение, так что он вынужден был ограничить себя «главном удовольствии жизни» - чтении. Тяжким ударом для Муханова явилась весть о скоропостижной кончине В.М. Шаховского. Теперь из близких родных у Муханова остались только престарелая мать, сестра Екатерина Альфонская и сестра В.М. Шаховского Елизавета, с которыми он и поддерживал переписку в последние годы своей жизни.

В августе 1853 г. Муханов написал Екатерине Альфонской о своём намерении вступить в брак с М.А. Дороховой - женщиной 42 лет, «отлично доброй души», пользующейся доброй репутацией и большим уважением в Иркутске. Хотя «я стар для брака, - писал он, - но и невеста немолода. ... Дело не в страсти пламенной, несвоевременной обоим лицам, но в тихой, смирной жизни двух пожилых людей, в общем перенесении недуга и в сердечном утешении». Оба «много страдали в жизни» и, «соединясь вместе», желали отдохнуть.

Дорохова писала родственникам Муханова, что почитает его, «как отца, уважает, как друга, и любит, как мужа». «Я хотела бы окружить его своими заботами, как любимое дитя».

В начале 1853 г. М.А. Фонвизину в результате длительных ходатайств его брата было дано разрешение вернуться из ссылки на родину. Это, по-видимому, подало Н.А. Мухановой надежду добиться у царя помилования и её сына. 8 июля 1853 г. она обратилась к Николаю I и наследнику престола Александру Николаевичу с прошением разрешить её сыну приехать в Москву или Московскую губернию, чтобы в последний раз перед смертью увидеть его. Прошение было доложено императору шефом жандармов А.Ф. Орловым 13 июля. Характерна резолюция императора на доклад Орлова: «Согласен, ежели Закревский согласится, всё-таки надо будет за ним строжайше смотреть, ибо я знал лично его скрытый характер, не заслуживающий никакого доверия, что и доказал».

На это московский генерал-губернатор А.А. Закревский в своём ответе от 3 августа писал, что в принципе он согласен предоставить Муханову право жить «безвыездно» в имении своей матери с. Оглоблино Коломенского уезда, но «по известной государю императору неблагонадёжности Муханова» требуется, помимо «общего полицейского надзора» за ним, ещё и наблюдение «надёжного агента со стороны корпуса жандармов». 17 августа Орлов докладывал императору, что таковой надзор можно было бы поручить генерал-майору корпуса жандармов Верстовскому. Однако Николай I всё-таки решил отказать в просьбе Н.А. Мухановой. Рукой Орлова на его докладе царю наложена резолюция: «Высочайшего соизволения не последовало».

В надежде на успех ходатайства матери Муханов строил и планы своей личной жизни: как только будет получено положительное решение, должно состояться его бракосочетание с Дороховой, после чего она сразу же должна была отправиться к его родным, не дожидаясь, когда будут завершены все формальности с его отъездом на родину.

3 декабря 1853 г. Н.А. Муханова через генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва подаёт новое прошение о переселении сына «во внутренние губернии» России. Муравьёв передал её прошение А.Ф. Орлову. Орлов ответил ему, что затрудняется в успехе ввиду отказа на аналогичную просьбу в августе, хотя заверил, что всё же попытается доложить об этом императору. Это ходатайство Мухановой также осталось без последствий.

Последние письма декабриста полны трагической безысходности. «От брата ни гроша, и просто нечего есть, должен был продавать сани и другие вещи, чтобы кормить людей», - писал он Е.А. Альфонской. Здоровье Муханова резко ухудшилось. Утром 12 февраля 1854 г. он скоропостижно скончался. А.В. Белоголовый писал в этот день А.А. Альфонскому: «Вчерашний день утром он был у меня, долго сидел, говорил о делах княгини Мадатовой и казался совершенно здоровым, вечером был в гостях, почувствовал себя нехорошо, приехал домой, лёг спать, уснул. Сегодня в 4 часа услыхали, что он хрипит, пошли посмотреть и нашли его без чувств, послали за медиком, и, несмотря на медицинское пособие, в 5-ть часов он скончался».

19 апреля 1854 г. А.В. Белоголовый писал Е.А. Альфонской: «... достойнейший друг мой Пётр Александрович оставил здесь по себе самую прекрасную память, никто иначе не отзовётся об нём, как с сожалением и искренним уважением, ум и доброта души его создали себе самый прочный и великолепный памятник.

Ликвидацию дел его принял на себя товарищ его С.Г. В[олконский], и по расчёту, им сделанному, всех долгов неоплаченных остаётся за покойным до 4 т[ысяч] рублей сер., и если продадутся подаренные ему княгиней Софьей Александровной 7 паев в её приисках, то суммы этой будет с переизбытком, и тогда прах покойного будет упокоен.

Тело Петра Александровича похоронено в ограде Знаменского девичьего монастыря, и над ним памятник и чугунная решётка заказаны Марьей Александровной, и она нипочему не хочет принять в этом ничьего участия, а делает всё от себя, следовательно, могила его сохранится очень, очень надолго».

Перед выходом на поселение Муханов писал матери: «Придёт время, когда можно будет употребить мне свои способности, мою ревность, мою честность на пользу других, и тогда чувства мои выразятся не пустыми словами, а делом». Надежду принести пользу отечеству при обретении свободы Муханов сохранил до конца своей жизни.