В конце июля 1826 г. началась отправка осуждённых на каторгу и в ссылку. Согласно разработанной инструкции осуждённых отправляли через день партиями по два человека, в сопровождении фельдъегеря и четырёх жандармов. Вывозили осуждённых из Петропавловской крепости ночью, а само следование их в Сибирь держалось в строжайшем секрете. Коменданту крепости сообщали об очередной партии осуждённых только накануне её отправки. Сам путь следования был выбран, минуя Москву, Ярославским трактом.

Назимов был отправлен в Сибирь 2 августа 1826 г. вместе с Н.С. Бобрищевым-Пушкиным, осуждённым также по восьмому разряду. Несмотря на принимаемые властями строгие меры, чтобы исключить всякую возможность встреч ссылаемых с их родственниками, эти встречи всё-таки происходили, осуждённым передавали деньги, тёплую одежду и прочие вещи. Неделями на станциях, через которые провозили осуждённых декабристов, поджидали их родственники. Назимова никто не дал, но родственники других осуждённых нашли возможность и его снабдить некоторой суммой денег и необходимыми вещами.

Ссыльных везли быстро. 30 августа 1826 г. Назимов прибыл в Иркутск, проехав почти шесть тысяч вёрст расстояния от Петербурга до Иркутска за 28 дней. Следовавший вместе с ним Н.С. Бобрищев-Пушкин заболел в пути и был оставлен временно в Красноярске. В Иркутск Назимов прибыл в партии с другим «восьмиразрядником» - В.М. Голицыным. Население Иркутска с большим сочувствием относилось к декабристам. Тепло были встречены Назимов и Голицын. К почтовой избе, где их поместили, было настоящее паломничество местной «интеллигенции». Полицмейстер города запретил посещение ссыльных под предлогом избавления их от «лишнего беспокойства».

Власти налагали строгие взыскания на чиновников, допускавших «послабления» декабристам. Так, статский советник Горлов, временно замещавший генерал-губернатора Восточной Сибири А.С. Лавинского, был предан суду за «неправильные действия при распределении государственных преступников». Пострадал также советник иркутского губернского правления Здор, который посещал декабристов во время проезда их через Иркутск, снабжал их книгами, оказывал им денежную помощь и передавал вести о ссыльных их родным. По этому делу производилось специальное расследование.

На следствии Здор показал, что он посещал в числе других ссыльных и Назимова, которого «знал ещё в С.-Петербурге». Здор уверял следователей, что «не было никаких разговоров, важность в себе заключающих», лишь «было общее сокрушение о здоровье каждого из нас», однако сознался, что давал Назимову и другому сосланному декабристу С.Г. Краснокутскому некоторые книги («Римскую историю», сочинения Жан-Жака Руссо и пр.). Хотя следствие и не собрало против Здора веских улик, он по распоряжению Николая I, после трёхмесячного заключения, был уволен со службы и отдан под надзор полиции с запрещением въезда в Москву и Петербург.

В Иркутске Назимов пробыл пять дней. В это время сюда был доставлен и Н.С. Бобрищев-Пушкин. 3 сентября 1826 г. они были отправлены из Иркутска в Якутск. Туда были отправлены также А.А. Бестужев и В.М. Голицын. Все четверо прибыли в Якутск 21 сентября. Начальник этого края Н.И. Мягков благожелательно отнёсся к сосланным декабристам, чем впоследствии вызвал недовольство у А.С. Лавинского.

Якутск не был конечным пунктом ссылки Назимова. В тот же день 21 сентября 1826 г. он вместе с Н.С. Бобрищевым-Пушкиным (Голицын и А. Бестужев оставались в Якутске) был отправлен в Среднеколымск, куда они прибыли 5 ноября. Назимову предстоял дальнейший путь - в Верхнеколымск, в место предназначенного ему поселения, куда он прибыл 13 ноября. Верхнеколымск был тогда одним из самых захолустных и заброшенных в Северо-Восточной Сибири населённых пунктов, с несколькими избами и десятком - двумя жителей. «Наши судьи-умники сослали Назимова в такую глушь, что фельдъегерь, везший его туда, чуть было не потерялся», - вспоминает Н.И. Лорер.

По приезде в Верхнеколымск Назимов заболел. И.Д. Якушкин пишет в своих «Записках»: «Казаки, получив предписание держать Назимова под строгим надзором и вместе с тем беречь его здоровье, не знали, что с ним делать; они заперли его в одной из своих юрт, отправив гонца в Якутск с донесением, что Назимов болен и что они не знают, чем его кормить; сами они зимой питаются вяленой рыбой».

3 декабря 1826 г. в Верхнеколымск пришло распоряжение о переводе Назимова в Витим. Декабрист воспрянул духом. Появилась надежда на улучшение условий ссылки, на возможность встречи с товарищами. 29 января 1827 г. по пути в Витим Назимов снова прибыл в Якутск, где встретился с А.А. Бестужевым (В.М. Голицын был уже переведён в Киренск), которому поведал многое о своём пребывании на Колыме, о жизни и быте якутов. Эти наблюдения Назимова А. Бестужев использовал при написании «Отрывков из рассказов о Сибири».

Витим, слобода Киренского уезда Иркутской губернии, где предстояло отбывать дальнейший срок поселения Назимову, насчитывал тогда до ста дворов с 250 жителями. По сравнению с Верхнеколымском это было уже крупное селение. Но главное - Назимов не чувствовал себя здесь одиноким: в Витиме отбывали ссылку декабристы Н.А. Загорецкий и Н.Ф. Заикин.

О жизни ссыльных декабристов в Витиме мы располагаем скудными и отрывочными данными. В 1829 г. в Сибирь «для собрания сведений о ссыльных государственных преступниках и наблюдения за их сношениями и связями» был командирован III Отделением жандармский полковник С.А. Маслов. В числе других мест поселений декабристов Маслов посетил и Витим.

«Назимов, Заикин и Загорецкий, - доносил он начальнику III Отделения А.Х. Бенкендорфу, - поселены в слободе Витим Киренского уезда, построили своими руками на берегу Лены дом, завели огород, занимаются домашним хозяйством и рыбной ловлей. Сами рубят в лесу дрова, обстраивают двор. Назимов, сверх того, обучает крестьянских детей грамоте и занимается чтением. По воскресеньям они ходят в церковь и посещают иногда купцов Ширяева и Черепанова. Получая от матери значительное пособие, он помогает Загорецкому. Надзор за ними поручен волостному начальству».

В этом донесении жандармского чиновника отражена обычная жизнь находившихся на поселении декабристов, добывающих трудами своих рук себе пропитание, оказывавших взаимную материальную поддержку друг другу. Характерно свидетельство об обучении Назимовым местных «крестьянских детей» - один из фактов широкой просветительной деятельности декабристов в Сибири.

Весной 1829 г. в Восточной Сибири путешествовали лейтенант норвежского флота Дуэ и немецкий физик Г.А. Эрман. Они входили в состав снаряжённой норвежским правительством научной кругосветной экспедиции, которая, проделав путь от Петербурга до Иркутска, поручила Дуэ отправиться по Лене к северу для определения точного пункта магнитного полюса, а сама отправилась до Охотска, откуда через Тихий и Атлантический океаны вернулась на родину. Лейтенант Дуэ посетил Якутск, Вилюйск, Витим и другие места, где находились в ссылке декабристы.

Находившийся на поселении в Вилюйске М.И. Муравьёв-Апостол впоследствии писал в своих воспоминаниях: «Судя по письму Дуэ из Якутска в мае месяце, я убедился в живом и дружеском участии, какое он принимал в моей судьбе, равно и всех моих товарищей, поселённых вдоль по Лене, с которыми он успел сблизиться. Бестужев (А.А. - О.П.), Андреев, Веденяпин, Чижов, Назимов, Загорецкий, Заикин - все его полюбили, а последний, бывший хорошим математиком, по просьбе его взялся проверить сделанные им астрономические исчисления».

Ссыльная жизнь для Назимова и его товарищей в далёком и захолустном тогда Витиме становилась всё более безотрадной и невыносимой. 7 мая 1829 г. Назимов, Загорецкий, Заикин и находившийся тогда в Киренске Ап. В. Веденяпин (Голицын уже выехал на Кавказ) подали коллективное прошение на имя Николая I об отправке их рядовыми на Кавказ. Царь отказал в их просьбе. Военный министр А.И. Чернышёв писал местному начальству, через которого было подано прошение: «На просьбу их (ссыльных. - О.П.) высочайшего соизволения не последовало».

Между тем здоровье М.А. Назимова заметно ухудшилось. Он усиленно хлопочет о переводе его из Витима в менее суровое место поселения. В хлопотах ему помогает мать. 19 апреля 1830 г. она подаёт прошение на имя Николая I, в котором умоляет монарха о «соизволении» разрешить провести сыну «остаток дней своих в лучшем климате Сибири», так как «теперешнее четырёхлетнее пребывание в самой пустынной и суровой северо-восточной Сибири, селении Витиме, совершенно расстраивает слабое здоровье его». Матери удалось добиться перевода сына в г. Курган Тобольской губернии.

В августе 1830 г. Назимов был поселён в Кургане, насчитывавшем тогда свыше двухсот тысяч жителей - значительным по тому времени городе Западной Сибири. В 1830-х гг. в Кургане сложилась целая колония ссыльных декабристов. Ещё в мае 1830 г. здесь был поселён В.Н. Лихарев, а в декабре того же года - И.Ф. Фохт, в 1832 г. сюда были переведены Н.И. Лорер и с семьями А.Е. Розен и М.М. Нарышкин - близкий друг Назимова. В 1836 г. из далёкого Пелыма в Курган был переведён А.Ф. Бриген, а в 1837 г. из Иркутской губернии - П.Н. Свистунов.

Поселённый в Кургане в числе первых декабристов, Назимов много сделал для устройства быта других прибывших сюда ссыльных декабристов. А.Е. Розен вспоминал, что Назимов «своими правилами, действиями, образом жизни приготовил для вновь прибывающих товарищей самый лучший приём и самое выгодное мнение со стороны местных жителей. <...> всегда утешительно было иметь вблизи и в виду такого товарища, с которым изгнанник, даже одинокий, не может скучать или сказать, что он один».

Назимов, как знающий и опытный инженер, много сделал для благоустройства г. Кургана. Как пишет в своих воспоминаниях Розен, «Назимов чертил планы для обстраивающихся в городе, для сооружения новых церквей в селениях и начертил план для новой курганской церкви по плану храма в селе Большой Каменке, в имении жены моей». Здесь Розен упоминает о соборе Рождества Богородицы, построенном по проекту Назимова (уже после его выезда из Кургана). Собор был построен в стиле господствовавшего тогда классицизма. К сожалению, он не сохранился.

Декабристская колония в Кургане получала много газет и журналов как русских, так и иностранных, выписывала книги, находилась в курсе общественно-политической жизни России и других стран. По свидетельству Розена, они получали «занимательнейшие книги из новейших сочинений», Назимов «много читал и писал». Декабристы занимались просвещением местного населения.

В начале июня 1837 г. наследник престола Александр Николаевич (будущий Александр II), путешествуя вместе со своим воспитателем, известным поэтом В.А. Жуковским по России, посетил Западную Сибирь. Как вспоминает А.Е. Розен, некоторые декабристы думали воспользоваться этим случаем, чтобы обратиться к наследнику с ходатайством о возвращении на родину, однако «по зрелому размышлению» они отказались от этой мысли, ибо, как указывает Розен, если бы даже их ходатайство и было удовлетворено, то «самая небольшая часть из всех наших соизгнанников пользовалась бы милостью, между тем как большинство наших, разбросанных по всем направлениям Сибири, остались бы исключёнными».

Со стороны В.А. Жуковского, вероятно, была предпринята какая-то попытка ходатайствовать перед царской семьёй о смягчении положения ссыльных декабристов. Так, в письме к императрице Александре Фёдоровне (супруге Николая I) от 24 июня 1837 г. он сообщал о том, что видел в Кургане ссыльных Бригена, Лорера и Назимова и что якобы его поразила их «смиренная покорность судьбе своей, в то же время признание вины своей». Слова о «смиренной покорности судьбе» и «признании своей вины» декабристами, несомненно, были рассчитаны на то, чтобы произвести соответствующее впечатление и на самого Николая I.

В своей дневниковой записи от 6 июня 1837 г. Жуковский ни словом не упоминает о «покорности» и «смирении» ссыльных декабристов, зато подчёркивает тяжёлые условия их ссылки. Как вспоминает Розен, властям г. Кургана было «строжайше предписано» ни в коем случае «не допускать до наследника никого из государственных преступников». Вместе с том Розен свидетельствует, что сопровождавшему наследника полковнику В.И. Назимову было дозволено навестить своего ссыльного двоюродного брата.

Розен далее указывает, что будто бы наследник даже послал с фельдъегерем письмо императору с ходатайством о возвращении на родину находившихся в Кургане декабристов, на что царь ответил, что «этим господам путь в Россию ведёт через Кавказ», и «всемилостивейше повелеть соизволил»: назначить их «рядовыми в Отдельный Кавказский корпус и немедленно отправить на службу!»

21 июня 1837 г. действительно последовало повеление царя о переводе находившихся в Кургане ссыльных декабристов Розена, Лорера, Лихарева, Нарышкина и Назимова на службу рядовыми в Отдельный Кавказский корпус.

Декабристы отнеслись к этой «царской милости» по-разному. Лорер рассматривал её как «новое наказание». Бриген заявил, как вспоминает Лорер, что «желает лучше остаться посельщиком (ссыльным. - О.П.) и гражданином, чем солдатом армии Николая Павловича». Назимов и Нарышкин отнеслись к этому спокойнее. Нарышкин «даже радовался случаю, который давал ему возможность вывезти жену свою из Сибири и мог доставить ей свидание с матерью и братьями». В конечном счёте находившиеся в Кургане декабристы пришли к мнению, что им предоставляется единственная возможность вернуться на родину. Начались сборы в дальний путь - в действующую армию на Кавказ.

21 августа 1837 г. Назимов, Лихарев, Лорер и Нарышкин выехали из Кургана. Несколько позднее последовал за ними и Розен. Остались А.Ф. Бриген и И.Ф. Фохт - самые старшие из живших в Кургане декабристов (первому в то время исполнилось 45, а второму 43 года). Местное городское общество устроило тёплые проводы отъезжающим. Путь их следования шёл через Ялуторовск и «столицу» Западной Сибири Тобольск, где жили на поселении многие декабристы. Наиболее значительной была колония ссыльных декабристов в Ялуторовске. Здесь ехавшие на Кавказ курганские декабристы встретились с В.К. Тизенгаузеном, А.В. Ентальцевым, М.И. Муравьёвым-Апостолом и И.Д. Якушкиным.

Во время краткого свидания с ними Назимов нарисовал карандашом их портреты, из которых сохранилось, к сожалению, только два - Якушкина и близкого к декабристам польского революционера Готарда Собаньского. Видный специалист по декабристской иконографии М.Ю. Барановская высоко оценила реализм и художественные достоинства этих сохранившихся портретов.

«Облик одного из лучших людей и виднейших декабристов, - писала она о портрете И.Д. Якушкина, - дан Назимовым в контурах, но в этих штрихах видна сильная индивидуальность портретируемого, его нравственная чистота». «Замечательным портретистом», по словам М.Ю. Барановской, «показал себя» Назимов в портрете Собаньского: «Лёгкие точные штрихи карандаша великолепно обрисовывают прекрасную голову, окаймлённую кудрявыми волосами. Строгое мужественное лицо говорит о его духовном богатстве, что художник подметил очень тонко».

В Тобольске Назимов, Лихарев, Лорер и Нарышкин должны были дожидаться А.И. Одоевского и А.И. Черкасова, также отправляемых рядовыми в действующую армию на Кавказ. По пути из Тобольска на Кавказ Назимов особенно сдружился с Одоевским. Хотя Одоевский был всего на год моложе Назимова, тот относился к поэту-декабристу как старший к младшему, проявлял о нём большую заботу. За эту заботу горячо благодарил Назимова отец поэта Иван Сергеевич Одоевский в письме к нему от 1 октября 1837 г.

В этом письме он просил Назимова прислать обещанный им портрет своего сына. Назимов выполнил просьбу И.С. Одоевского. Это видно из письма А.И. Одоевского от 21 июня 1839 г. к Назимову. Он сообщал Назимову, как умирающий отец «слабым голосом» потребовал подать ему «тот портрет, который ты подарил ему», и «попросил положить ему на грудь, прижал его обеими руками»; «портрет сошёл с ним в могилу».

8 октября 1837 г. Назимов со своими товарищами прибыл в Ставрополь, где находилась штаб-квартира командующего войсками Кавказской линии и Черноморья генерала А.А. Вельяминова. Тому уже 21 июня 1837 г. военным министром было направлено следующее предписание: «Государь император повелеть соизволил находящихся на поселении государственных преступников <...> определить рядовыми в Отдельный Кавказский корпус, назначив их в разные батальоны под строгий присмотр и с тем, чтобы они непременно несли строевую службу по их званию (рядовыми. - О.П.) и без всяких облегчений». А.А. Вельяминов весьма сочувственно отнёсся к сосланным на Кавказ декабристам, нарушив тем царскую инструкцию о «строгом» за ними «присмотре» и подчинении им всем тягостям строевой службы рядовых солдат «без всяких облегчений».

Уже на первой встрече с присланными на Кавказ декабристами Вельяминов недвусмысленно дал им понять, что он создаст наиболее благоприятные условия для того, чтобы быстро дослужиться до первого офицерского чина, который давал право на отставку и возвращение на родину. Он сказал им: «Ежели у нас начнутся экспедиции на правом фланге, я пошлю вас туда; ежели на левом, я переведу вас в действующие отряды, а потом наше дело будет постараться освободить вас как можно скорее от вашего незавидного положения». При этом он предупредил их о тайном правительственном надзоре за ними: «Помните, господа, что на Кавказе есть много людей в чёрных и красных воротниках, которые следят за вами и за нами».

Благожелательно отнёсся к сосланным на Кавказ декабристам и командующий Кубанской линией генерал Г.Х. Засс, под начальство которого попал со своими друзьями Назимов. Друг А.И. Герцена и Н.П. Огарёва Н.М. Сатин, бывший тогда на Кавказе, вспоминал, как Засс, когда ему доложили о прибытии шестерых ссыльных декабристов (в числе которых был и Назимов), приказал «пригласить» их к себе и «принял их не как подчинённых, а как товарищей».

После этой встречи, рассказывает далее Сатин, «отправились провожать наших новых знакомых до гостиницы, в которой они остановились», потом «велели подать шампанского, и пошли разные либеральные тосты и разные рассказы о 14-м декабря и обстоятельствах, сопровождавших его». Этот рассказ Сатина живо воссоздаёт картину обстановки доброжелательства к ссыльным декабристам со стороны передового офицерства и местной кавказской интеллигенции и свидетельствует об их важнейшем интересе к «событиям 14-го декабря».

В Ставрополе в то время находился М.Ю. Лермонтов. Вскоре состоялась его встреча с прибывшими сюда декабристами. 8-10 октября 1837 г. Лермонтов встретился с А.И. Одоевским. Относительно времени встречи и начала знакомства Назимова с Лермонтовым в литературе высказываются различные мнения. И.Л. Андроников утверждает, что встреча могла состояться не раньше 1840 г. Полагаем, что эта встреча Лермонтова с декабристами (в том числе и с Назимовым) могла состояться в первой половине октября 1837 г.

Как видно из предписания казачьему уряднику Кононову от 16 октября 1837 г. «отправиться из Ставрополя в г. Екатеринодар с государственными преступниками Лорером, Черкасовым и Назимовым», декабристы находились в Ставрополе не менее восьми дней. Лермонтов приехал в Ставрополь 3 или 4 октября, находился там до 22 октября. Учитывая, что в это время в Ставрополе находились общие знакомые декабристов и Лермонтова Н.В. Майер и Н.М. Сатин, а также большой интерес Лермонтова к ссыльным декабристам, можно с полной вероятностью заключить, что встреча их могла иметь место в первой половине октября 1837 г.

Во второй половине октября 1837 г. декабристы, находившиеся в Ставрополе, были отправлены в назначенные для них полки: Нарышкин - в Навагинский, Лорер и Черкасов - в Тенгинский, Лихарев - в Куринский, Назимов - в Кабардинский егерский, Одоевский - в Нижегородский драгунский. Последним (22 октября) из Ставрополя вместе с Лермонтовым в свой полк (где и служил Лермонтов) отправился Одоевский.

Находясь при полках, декабристы жили на своих частных квартирах (Нарышкин в Прочном Окопе имел даже собственный домик), им дозволялось ездить в Ставрополь, Пятигорск, Владикавказ, что было нарушением царских инструкций. Во всём остальном они несли все тяготы службы рядового солдата, должны были «носить солдатские шинели и иметь за плечом солдатское ружьё и патроны», как вспоминает служивший в то время на Кавказе декабрист А.П. Беляев.

Ссыльные декабристы, в том числе и Назимов, участвовали в качестве рядовых солдат в многочисленных военных «экспедициях» в горы. Экспедиции проводились обычно с мая до глубокой осени и сопровождались немалыми потерями. Почти половина сосланных на Кавказ декабристов нашла здесь свою гибель. В 1829 г. был смертельно ранен Иван Бурцов, в 1837 г. был убит Александр Бестужев, в 1839 г. умер от лихорадки Александр Одоевский, в 1840 г. в битве при Валерике (так ярко описанной Лермонтовым) был изрублен в куски Владимир Лихарев, в 1842 г. погиб Василий Дивов.

В 1840-1841 гг. Назимов неоднократно встречался с Лермонтовым. Их отношения переросли в тёплую дружбу, прерванную трагической гибелью поэта. Об этих отношениях декабриста и поэта сохранились немногие, но ценные свидетельства современников. Прапорщик А.Д. Есаков, служивший в 1840 г. вместе с Лермонтовым на Кавказе, вспоминает, что когда к ним из Прочного Окопа в Ставрополь приезжал Назимов, то их «кружок особенно оживлялся.

Несмотря на скромность свою, Михаил Александрович Назимов как-то само собой выдвигался на почётное место, и всё, что им говорилось, бывало выслушиваемо без перерывов и шалостей, в которые чаще других вдавался Михаил Юрьевич [Лермонтов]. Никогда я не замечал, чтобы в разговоре с М.А. Назимовым Лермонтов позволял себе обычный тон persiflag'a (насмешки. - франц.)».

Об этих встречах с Лермонтовым, разговорах и спорах с ним рассказывал в своих воспоминаниях уже на склоне лет сам М.А. Назимов биографу М.Ю. Лермонтова П.А. Висковатому. Интересны также воспоминания князя А.И. Васильчикова, записанные Висковатовым, о спорах Назимова с Лермонтовым о «современной молодёжи», её склонностях и увлечениях, о браваде, которую напускал в этих спорах на себя Лермонтов, о той любви, которую питал Назимов к великому поэту. «Он (Назимов. - О.П.) научил меня с уважением относиться к уму и талантам Лермонтова», - вспоминал А.И. Васильчиков.

Когда в 1874 г. в журнале «Русский вестник» была опубликована повесть Б.М. Маркевича «Две маски», содержавшая несправедливый отзыв о М.Ю. Лермонтове, М.А. Назимов выступил со статьёй в газете «Голос» с протестом против повести Маркевича.

Солдатская служба при Николае I сама по себе уже была тяжким наказанием, тем более для разжалованных в солдаты декабристов, находящихся уже в немолодых летах. С нетерпением ждали сосланные на Кавказ декабристы производства в офицеры, что давало им право на отставку и возвращение на родину. Все их письма друг к другу, к родным и знакомым заполнены этой животрепещущей темой: тот произведён в унтер-офицеры, а тот уже в юнкеры или в прапорщики, этого произвели в офицеры, а другому отказали. Радость и поздравления, жалобы и сочувствие наполняют переписку декабристов.

Наконец для Назимова настал желанный день: 17 октября 1843 г. «за отличие в делах против горцев» он произведён в прапорщики. Одновременно его переводят в 9-й Грузинский линейный батальон, расквартированный за Кавказским хребтом. Это известие одновременно и обрадовало и опечалило Назимова: приходилось расставаться с друзьями. Назимов собрался в путь, который лежал в Тифлис. Эти события подробно освещаются в сохранившейся переписке Назимова с его ближайшим другом М.М. Нарышкиным.

В письмах Назимов подробно описывает своё путешествие по Военно-Грузинской дороге, восхищаясь красотами края и высказывая весьма компетентные соображения по вопросам геологии и происхождения Кавказских гор, делится со своим другом впечатлениями о новых местах, в частности о крупном историческом, культурном и торговом центре Закавказья Тифлисе. Он живо интересуется историей и географией Закавказья, культурой, бытом и нравами народов этого края.

Интересны изложенные в письмах к Нарышкину мысли о музыке - показатель того, что он был тонким знатоком этого искусства. Путешествуя по Закавказью, Назимов изучает его прошлое, осматривает старинные монастыри и храмы, делает зарисовки с них. Его восхищает характерная для тех мест архитектура. Обо всём этом он восторженно пишет своим друзьям, с теплотой отзываясь о талантах и трудолюбии местных жителей. Назимов много читает, в частности, знакомится с поэмами известного персидского писателя и мыслителя XIII в. Саади, восхищается красотами восточной поэзии.

И за Кавказским хребтом Назимову приходится участвовать в военных экспедициях. Он снова в походах, снова бивачная жизнь и опасная боевая обстановка. Тяготы военной службы, хотя теперь уже в офицерском чине, приходилось выносить Назимову всё труднее: сказывались и его немолодые годы и ухудшающееся здоровье. Он настойчиво добивается отставки. Хотя он теперь уже имел формальное право на отставку, воспользоваться им было не так-то просто. На первое прошение об отставке, поданное в 1845 г., Назимов получил отказ. В начале 1846 г. он подаёт новое прошение.

И вот наконец пришло долго ожидаемое избавление: 22 июня 1846 г. был подписан приказ об отставке Назимова, «с производством в поручики». Таким образом, Назимов полностью отбыл 20-летний срок наказания по приговору Верховного уголовного суда. Из числа сосланных на Кавказ декабристов Назимов позднее всех был произведён в офицеры и последним получил отставку и право возвращения на родину.

Здесь проявились злопамятность и мстительность Николая I, который «не забывал» своих «друзей 14-го декабря». Назимова Николай I считал особенно «виноватым» в том, что «на первом допросе заперся во всём», был за недостатком улик освобождён из-под ареста и даже, находясь 6 января 1826 г. во внутреннем карауле дворца, «охранял» царя. Об этом напомнил Николай I Илье Назимову в 1832 г., когда тот ходатайствовал о смягчении участи своего брата.

По пути на родину Назимов заехал в Самару, где жила его сестра Анна. Там он встречается с братьями А.П. и П.П. Беляевыми, выехавшими с Кавказа ранее его. Встреча с сестрой после 20-летней разлуки была трогательной. Погостив в её семье, Назимов спешит на родину - в Псковскую губернию. По пути он заезжает в имение своего друга М.М. Нарышкина - в село Высокое Тульской губернии. В декабре 1846 г. Назимов прибыл в Псков. Возвращение его было грустным. Матери и двух братьев уже не было в живых. Из всей многочисленной семьи Назимов встретил лишь своего младшего брата Илью, но и тот собирался переезжать в Петербург.

Отставка и возвращение на родину Назимова не означали полной его свободы. Хотя, как значилось в приказе об отставке Назимова, ему и дозволялось проживать «в городе Пскове», «но с учреждением за ним секретного полицейского надзора» и воспрещением ему въезда в Москву и Петербург. В декабре 1847 г. после длительной переписки между шефом жандармов А.Ф. Орловым и военным министром А.И. Чернышёвым Назимову было дано разрешение на приезд в Москву, но одновременно последовало указание о секретном за ним надзоре.

Первоначально Назимов намеревался поселиться в Самарской губернии - ближе к сестре Анне Александровне, бывшей замужем за управляющим самарскими удельными имениями Н.А. Набоковым, или же в Тульской, рядом с М.М. Нарышкиным. Но он обосновался в доставшейся ему после раздела имения селе Быстрецове Псковского уезда. Назимов деятельно занялся хозяйством в имении, о чём свидетельствует его переписка с Нарышкиным за 40-50-е годы. Он заботился о разведении породистого скота в своём имении, что давало бы и доход от скота и необходимые для тощих псковских почв удобрения. Дела в хозяйстве велись успешно. Росло поголовье скота, поднималась урожайность полей.

В 1847 г. произошли изменения и в личной жизни Назимова. Встретившись в том году с давним другом и сослуживцем по Коннопионерному эскадрону Михаилом Пущиным, он познакомился с сестрой его жены Варварой Яковлевной Подкользиной. Серьёзная и образованная девушка произвела сильное впечатление на Назимова. Осенью 1847 г. они поженились. Семейная жизнь Назимова сложилась счастливо. О «счастливейших днях» супружеской жизни он спешит сообщить Нарышкиным. Друзья радовались его семейному счастью. «Радуюсь за Назимова, - писал М.М. Нарышкину Н.А. Загорецкий, - после стольких страданий господь удостоил его счастием семейной жизни; когда будете писать к нему, то от меня привет и поздравление».

Назимов, Нарышкин, Загорецкий, Розен, Лорер и Голицын в эти годы вели между собою оживлённую переписку: интересовались подробностями жизни друг друга, заботами, радостями и горестями, не забывали и товарищей, оставшихся в сибирской ссылке. Письма декабристов из Европейской России в Сибирь к А.Ф. Бригену, Н.В. Басаргину, И.И. Пущину наполнены взаимной заботой и любовью.

Местные псковские власти относились к Назимову благожелательно. В ноябре 1853 г. по ходатайству псковского губернатора Черкасова он был освобождён от полицейского надзора и ему был разрешён въезд в Петербург, однако «с тем, чтобы он каждый раз испрашивал на то разрешения». Назимов приезжал в Петербург в конце января 1854 г. и пробыл там около месяца.

С большой болью Назимов воспринимал неудачи русской армии в Крымской войне. В ноябре 1854 г. он писал Нарышкину: «Право, лучше быть в такую пору под ружьём, чем оставаться вдали и в неизвестности о том, что делается в армии: душа просит». Несмотря на свой преклонный возраст и подорванное здоровье, Назимов обратился с просьбой записать его в ополчение, использовать его знания и военный опыт для защиты Севастополя. Но ему было отказано.

Весть о смерти 18 февраля 1855 г. Николая I, тюремщика декабристов, олицетворявшего собой жестокий феодально-крепостнический режим, с облегчением была воспринята всей передовой Россией. Возникла надежда на близкое освобождение крестьян, на возвращение из ссылки декабристов. Но амнистия декабристам пришла лишь через полтора года. Новый император Александр II в коронационном манифесте от 26 августа 1856 г. объявил разрешение находившимся на поселении декабристам «возвратиться с семействами». Им возвращались прежние права и отличия. Однако полного освобождения манифест декабристам не давал. Им запрещалось проживать в Москве и Петербурге; все возвратившиеся попадали под полицейский надзор.

Поражение крепостной России в Крымской войне, рост массового крестьянского движения и вся обстановка общественно-демократического подъёма в России в конце 1850-х гг., заставили правительство вплотную заняться подготовкой отмены крепостного права. «Крестьянский вопрос» был в центре общественно-политической борьбы того времени и вызвал живейший интерес у декабристов. Некоторые из них на местах, в губернских комитетах, приняли непосредственное участие в разработке местных проектов поземельного и правового устройства освобождаемых крестьян, а затем в качестве мировых посредников или членов губернских по крестьянским делам присутствий в проведении реформы в жизнь.

В 1858-1859 гг. в губернских комитетах и на страницах печати проходили острые дебаты между крепостниками и либерально настроенными помещиками об условиях освобождения крестьян. В полемику с крепостниками включился и Назимов, опубликовав в 1858 г. статью «Об оброке или ренте с сельскохозяйственных земель в России вообще и в Псковской губернии в особенности». Хотя статья касалась как будто «частного» вопроса (о размерах оброка), в ней был изложен общий взгляд Назимова на готовившуюся крестьянскую реформу, и в первую очередь на вызвавший острые споры вопрос о наделении крестьян землёй. Назимов выступал за наделение крестьян землёй в таких размерах, которые были бы достаточными, чтобы обеспечить крестьянам и «средства к их существованию» и исправное отбывание ими повинностей.

Характерно, что он требовал предоставить крестьянам надел земли в собственность, а не в пользование. Оброк с крестьян на землю, по его плану, должен устанавливаться только на переходный период. По мнению Назимова, «достаточный» для крестьян надел обеспечит и «благосостояние и прочность их оседлости», в то время как выдвигаемое крепостниками требование о наделении крестьян недостаточными наделами приведёт, как указывал Назимов, к разорению крестьян и массовому уходу их из деревни.

Назимов недвусмысленно намекал (в подцензурной форме), что сокращение крестьянского надела пошатнёт «благонадёжность» крестьян, иначе говоря, вызовет массовые крестьянские волнения. Оброк на переходный период должен был быть установлен, по Назимову, в виде натурального сбора в расчёте «пятого снопа» от урожая.

Развернувшиеся в губернских комитетах и в печати обсуждения и споры, связанные с подготовкой крестьянской реформы, радовали Назимова как признаки пробуждений общественной жизни, но вместе с тем вызывали его опасения, как бы реформа в конечном счёте не была сведена на нет притязаниями крепостников. В письме к Нарышкину от 19 декабря 1857 г. (когда стало известно о рескриптах виленскому генерал-губернатору В.И. Назимову и петербургскому - П.Н. Игнатьеву о подготовке реформы) Назимов радуется «случаю гласного вопроса об освобождении крестьян», как «важного вопроса в народной жизни нашей».

Однако он беспокоится, как бы российское «дворянство не унизило себя <...> в глазах народа и всего мира сегодняшними расчётами во вред будущего благосостояния и развития меньших братий наших, которые были вверены нам судьбой и законом».

М.А. Назимов деятельно включился в подготовку крестьянской реформы. Он принял предложение войти в состав Псковского губернского комитета «Об улучшении быта помещичьих крестьян, выходящих из крепостной зависимости» (так официально назывались губернские комитеты, готовившие местные проекты поземельного устройства освобождаемых помещичьих крестьян).

25 июля 1858 г. Назимов пишет Нарышкину: «Получил от губернатора предложение быть членом от правительства в нашем Комитете; так как при этом мне не ставили никаких исключительных условий, кроме общих для всех, то я дал слово тотчас. Губернский предводитель просил меня составить общую программу, которой я сейчас занят. После этого я поехал в Петербург запастись материалами для предстоящей работы, где пробыл три недели. <...>

Завтра еду в Ригу и Митаву разузнать на месте, чем особенно хромают тамошние положения о крестьянах, известные мне из печати. Редакция их так гладка и хороша, а на деле совсем другое - это-то мне и хочется знать верно, чтобы не впасть в какую ловушку. Надеюсь добраться до истины от тамошних православных (помещиков. - О.П.)». Здесь речь идёт об остезийском варианте безземельного освобождения крестьян, которое было осуществлено в 1816-1819 гг. в Эстонии и Латвии и на котором настаивало дворянство Виленской и Ковенской губерний.

К сожалению, мы не располагаем сведениями о дальнейшем участии Назимова в работе Псковского губернского комитета, однако уже из предыдущего видно, что он был не на стороне крепостнической части, которая составляла большинство губернских комитетов.

19 февраля 1861 г. Александром II были подписаны Манифест и «Положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Дата подписания этих актов была приурочена к шестой годовщине восшествия императора на престол (19 февраля 1855 г.). Однако объявление «воли» началось спустя две недели. Для проведения реформы в жизнь на местах был создан институт «мировых посредников». Они в течение двух лет со времени опубликования Манифеста и «Положений» должны были ввести в действие так называемые уставные грамоты, в которых фиксировались размеры крестьянского надела и отбываемых за них повинностей.

В обязанности мировых посредников входило и разбирательство споров крестьян с помещиками, выполнение определённых полицейских функций в бывшей помещичьей деревне. Мировые посредники назначались исключительно из поместного дворянства. Естественно, в своём подавляющем большинстве они стремились защитить интересы помещиков.

Однако среди мировых посредников были и добросовестно исполнявшие закон люди, которые ограждали крестьян от чрезмерных посягательств помещиков. К числу их относился и Назимов (как и все декабристы, служившие в должности мировых посредников). Документально подтверждено, что Назимов всегда выступал за интересы крестьян против посягательств помещиков. Приведём выписки из журнала Псковского губернского по крестьянским делам присутствия за 1864 г.:

«19 июня... Большинство членов, в том числе и М.А. Назимов, высказались в пользу крестьян против жалобы помещика Кругликова...

3 июля ...Жалоба помещика Нелидова на перевод временнообязанных ему крестьян на оброк без предварительного заявления ему о том. Губернское присутствие поручило 22 мая расследовать дело члену присутствия М.А. Назимову, который тщательно и добросовестно выполнил поручение и составил акт о правомерном поведении крестьян, который подписал и помещик, дав дополнительную подписку о желании прекратить иск». Сам Назимов уже в начале 1861 г. завершил составление уставной грамоты в своём имении, не ущемляя интересов крестьян и уничтожив барщину.

Оформление новых отношений со своими крестьянами, занятие хозяйством в имении, деятельное участие в общественных делах не ослабляли внимание и интерес Назимова к событиям внутри- и внешнеполитической жизни того времени. В январе 1863 г. вспыхнуло польское восстание. Во время польского восстания 1830-1831 гг. симпатии Назимова были всецело на стороне восставших поляков. Известно, с каким сочувствием и уважением относился он к ссыльным полякам, с которыми он познакомился и подружился в Кургане. Однако отношение к восстанию 1863 г. у Назимова было иным. Он считал, что рядовые повстанцы «вдались в пошлый обман» руководителей восстания, якобы заботившихся, как он полагал, в основном о достижении своих личных интересов.

Здесь, несомненно, сказалось давление на Назимова и официальной пропаганды и поведения либеральной прессы, выступившей в защиту действий царизма в Польше, и, возможно, неприятие Назимовым главного требования повстанцев - восстановления Польши в границах 1772 г., что означало отторжение от России литовских, белорусских и украинских земель (против чего особенно восставали в своё время все декабристы). Но жестокое подавление восстания виленским генерал-губернатором М.Н. Муравьёвым (в прошлом декабристом), прозванным за свои действия «Муравьёвым-вешателем», вызвало резкое осуждение со стороны Назимова.

В обстановке общественно-политического подъёма на рубеже 50-60-х гг. XIX в. правительство помимо отмены крепостного права вынуждено было пойти на проведение и ряда других реформ: в сфере местного управления, суда, просвещения и печати, в военном деле. Существенным фактом в биографии М.А. Назимова является его участие в земских учреждениях Псковской губернии. В 1865 г. он был избран председателем Псковской губернской земской управы.

На этом посту он выступал за равномерное между всеми сословиями распределение земских повинностей, добивался права надзора со стороны земства за местной торговлей и промыслами, высказывался против введения специального налога на лён - важную для Псковского края торговую сельскохозяйственную культуру и основной источник существования псковского крестьянства (ведение этого налога больно ударяло по благосостоянию крестьянства губернии).

Большую заботу Назимов проявлял о распространении школ в губернии. Надо сказать, что, видя в просвещении народа важное условие его гражданской свободы, он ещё в 1856 г. в своём имении открыл школу для крестьянских детей. Его школа была своеобразным «интернатом», где ученикам предоставлялись и ночлег и питание. Это была единственная школа такого типа во всей губернии в то время. Назимов добивался открытия новых народных школ в губернии, настаивал на увеличении ассигнований на них, присутствовал, несмотря на свою занятость как председателя губернской земской управы, на школьных экзаменах.

Однако его деятельность на этом посту продолжалась недолго. 11 сентября 1865 г. умерла его жена. Смерть жены, которую Назимов горячо любил, потрясла его. Он принимает решение уйти с поста председателя губернской земской управы, но остаётся членом этой управы, бывает на её собраниях, по-прежнему занят развитием народного просвещения. Сама жизнь в с. Быстрецове, где всё напоминает о покойной жене, становится тягостной. В 1868 г. он продал это имение и купил в Пскове на Великолукской (ныне Советской) улице небольшой домик, в котором провёл последние двадцать лет своей жизни.

Благородство и исключительная честность Назимова хорошо были известны жителям города и снискали ему большое уважение. В 1866 г. его избрали в мировые судьи Псковского уезда. Любопытно, что факт этого избрания вызвал переполох в бюрократическом мире. Напоминали о прошлом Назимова. Последовали запросы, «справки», в дело вмешалось Министерство юстиции.

Об избрании в мировые судьи осуждённого в 1826 г. Верховным уголовным судом «государственного преступника», хотя и амнистированного манифестом 1856 г., было доложено Александру II. Тот решил, что спустя 40 лет данное обстоятельство не может считаться препятствием для занятия Назимовым должности мирового судьи. Через начальника III Отделения была передана следующая резолюция царя: «Государь император всемилостивейше разрешил не считать бытность поручика Назимова под судом препятствием ко внесению в упомянутый список» (речь шла о списке баллотировавшихся в мировые судьи. - О.П.).

Однако ряд обстоятельств препятствует активной общественной деятельности Назимова. Резко ухудшается его зрение, слабеет здоровье. Тяжело воспринимает он потерю близких друзей - Бригена, Ивана и Михаила Пущиных, Петра Беляева, Евгения Оболенского, Валериана Голицына, но особенно Михаила и Елизаветы Нарышкиных, умерших в 1860-х гг. Назимов замыкается в себе, реже встречается с псковскими знакомыми, усиливаются его религиозные настроения. Он совершенно отходит от общественной жизни. И всё-таки он не забывает основанную им в Пскове Александро-Петровскую школу, постоянно навещает её.

В начале 1870-х гг. Назимов несколько раз приезжал в Петербург. Здесь он познакомился с Н.А. Некрасовым, который в это время собирал материал для поэмы «Русские женщины», посвящённой жёнам декабристов. Знакомство Назимова с Некрасовым состоялось зимой 1872 г. В то же время Назимов познакомился и с М.Е. Салтыковым-Щедриным. Знакомство Некрасова с Назимовым состоялось при посредничестве известного критика, историка и этнографа А.Н. Пыпина.

27 ноября 1872 г. Пыпин писал Некрасову: «Многоуважаемый Николай Алексеевич! Сегодня я виделся с Назимовым, имя которого Вам, вероятно, известно. В разговоре он упомянул, что, бывши у Кохановых (кажется, Ваши общие знакомые), слышал об одном из Ваших последних стихотворений, которое его очень интересовало и которое, как я понял из его слов, Вы сами желали или не отказывались ему прочесть. Он недоумевал только, как это могло случиться, а я предложил ему написать Вам (сам он по болезни глаз не может этого сделать) с просьбой устроить свидание у него или у Вас, как вы найдёте это удобным.

В случае Вашего согласия он просил бы Вас известить его, где и когда Вы могли бы встретиться. Он живёт в двух шагах от Вас на Моховой в глазной лечебнице (войдя во двор, во флигеле в глубине двора, прямо против ворот). Если Вы увидитесь с ним, то имейте в виду, что его зрение очень плохо. Я сам собираюсь к нему вечером в четверг: этот вечер, между прочим, у него свободен».

В ответном письме к А.Н. Пыпину от 30 ноября 1872 г. Некрасов писал: «Многоуважаемый Александр Николаевич! Я очень рад познакомиться с почтенным М.А. Назимовым. Так как я сегодня вечером не совсем свободен, то заезжал к нему утром, но, к сожалению, не застал. Постараюсь быть у него хотя ненадолго вечером и буду рад там с Вами встретиться». Надо думать, что эта встреча имела место. 16 марта 1873 г. в письме к А.Н. Пыпину Некрасов сообщает, что он встретился с Назимовым а «завтра он будет у меня в 8 - 7 1/2 вечера».

Далее он писал: «Если хотите его видеть, милости прошу, и вообще желательно бы повидаться. Лишних никого не будет» (кроме бывшего псковского губернатора, друга Некрасова, Каханова и М.Е. Салтыкова-Щедрина). Встреча Некрасова с Назимовым произвела на обоих большое впечатление: перед Назимовым предстал знаменитый поэт-демократ, перед Некрасовым - декабрист. Между ними началась переписка, сохранившаяся лишь в незначительной части.

При встречах Некрасов просил Назимова написать всё, что он знал и помнил о жёнах декабристов. Эта просьба Некрасова была исполнена: Назимов позже передал ему свои записки-воспоминания об А.В. Розен и Е.П. Нарышкиной. К сожалению, эти записки Назимова, как и большая часть его переписки с Некрасовым, не сохранились.

В 1870 г. в Лейпциге были изданы «Записки декабриста» А.Е. Розена. Некрасов хотел перепечатать их в «Отечественных записках», хотя бы неполностью, чтобы познакомить читателей с этими мемуарами декабриста. В связи с этим он просил Назимова выступить в роли «посредника» между ним (Некрасовым) и Розеном при издании мемуаров Розена. 28 мая 1875 г. Розен писал Некрасову: «Милостивый государь Николай Алексеевич! Товарищ мой, Михаил Александрович Назимов, сообщил мне Ваше предложение относительно напечатания моих Зап[исок] дек[абриста] в Ваших «Отеч[ественных] записках» отдельными главами, а потом отдельной книгой, на что я охотно соглашаюсь».

В этом же году Назимов передал Розену просьбу Некрасова прислать сведения о С.Р. Лепарском - коменданте Нерчинских рудников (а с 1830 г. и Петровского завода), где отбывали каторгу декабристы. Как видно из этой переписки, в планы Некрасова входило не только продолжение поэмы о женщинах-декабристках, но и издание декабристских материалов. Некрасов собирал эти материалы «из первых рук» - от самих оставшихся в живых декабристов, в том числе и от М.А. Назимова.

Здоровье Назимова слабело. Удручённо пишет А.Е. Розен П.Н. Свистунову в декабре 1882 г.: «Назимов с измученным зрением и расстроенными нервами стал часто хворать». Всё реже он выходил из дому. Для него, совершенно одинокого старца, единственным утешением оставалась переписка с немногими ещё оставшимися в живых товарищами-декабристами - А.Е. Розеном, П.Н. Свистуновым, А.П. Беляевым и Н.А. Загорецким. В цитированном выше письме Розена к Свистунову говорится о том, что Розен «в постоянной переписке с Назимовым».

Больного Назимова посещали его псковские знакомые, поочерёдно читали ему, уже почти совсем потерявшему зрение, газеты, журналы, книги. Старый знакомый Назимова Н.Ф. Фан-дер-Флит, купивший у него имение Быстрецово, в своём дневнике записал, как он 28 мая 1883 г. посетил Назимова в его псковском домике, куда тот переселился после продажи имения. Назимов показался ему хотя и сильно постаревшим, но с ясным умом. «Мне было отрадно всё это видеть и беседовать со стариком, который обо всём подробно расспрашивал», - писал Фан-дер-Флит.

9 августа 1888 г. на 88-м году жизни Назимов скончался, пережив почти всех своих товарищей-декабристов (в живых оставались лишь П.Н. Свистунов, умерший годом спустя, и Д.И. Завалишин, умерший в 1892 г.), Назимов был похоронен на Дмитриевском кладбище Пскова рядом со своей женой. На его похоронах было и губернское начальство, и земские деятели, и окрестные помещики, но более всего было простого народа, хорошо знавшего Назимова как доброго и отзывчивого человека. Столичные газеты и журналы поместили о нём некрологи.

Редактору газеты «Голос»1

Милостивый государь, по слабости зрения моего, я, к крайнему моему сожалению, только на днях узнал, что в фельетоне № 15-го «Голоса» помещена статья князя А.И. Васильчикова2, озаглавленная: «Несколько слов в оправдание Лермонтова против г. Маркевича»3. Статья эта была вызвана следующим выражением, помещённым в повести последнего «Две маски» («Русский вестник»). «Лермонтов, скажу мимоходом, был, прежде всего, представителем тогдашнего поколения гвардейской молодёжи». Читавшие статью, вероятно, ещё помнят силу, с которой уважаемый автор её опровергает вышеприведённый отзыв нашего беллетриста.

Чтоб показать всю его несостоятельность, князь Васильчиков представляет в ярком и истинном свете коротко известное ему направление своего друга-поэта, его серьёзное отношение к жизни вообще, и к современной русской жизни в особенности.

Вместе с тем в подтверждение сказанного им он ссылался на небольшой кружок тех, которым поэт открывал свою душу, и в числе их на меня, как могущего засвидетельствовать, с каким потрясающим юмором Лермонтов описывал ничтожество того поколения, к которому принадлежал.

Спешу подтвердить истину этого показания. Действительно, так не раз высказывался Лермонтов мне самому и другим, ему близким, в моём присутствии. В сарказмах его слышалась скорбь души, возмущённой пошлостью современной ему великосветской жизни и страхом неизбежного влияния этой пошлости на прочие слои общества. Это чувство души его отразилось на многих его стихотворениях, которые останутся живыми памятниками приниженности нравственного уровня той эпохи.

При таком критически-серьёзном отношении к светской молодёжи его общественной среды может ли быть сколько-нибудь применим к нему отзыв г. Маркевича и особенно выдающиеся в нём слова: прежде всего, был представителем... и проч.

Можно ли говорить о такой личности, как Лермонтов, мимоходом, и чем объяснить появление в нашей беллетристике, особенно в таком видном журнале, как «Русский вестник», такого легкомысленного бесцеремонного и лишённого всякого основания отзыва о нашем знаменитом поэте, успевшем ещё в молодых летах проявить столько пытливого, наблюдательного ума, оставить столько драгоценных произведений своего поэтического творчества и память которого дорога всем, умеющим ценить сокровища родного языка, а особенно тем, которые близко знали и любили Лермонтова.

М. Назимов

«Голос», 1875, № 55, 25 февраля.

1 Письмо Назимова в редакцию газеты было вызвано опубликованной в журнале «Русский вестник» (1874, № 12, с. 480-559) повестью Б.М. Маркевича «Две маски» с пренебрежительными отзывами о Лермонтове.

2 Александр Илларионович Васильчиков (1818-1887), князь, секундант Н.С. Мартынова на дуэли с Лермонтовым. Автор воспоминаний о поэте. В своей статье Васильчиков, так же как и Назимов, возмущался бесцеремонными высказываниями Маркевича о Лермонтове. В частности, он писал: «Когда в невольных странствованиях и ссылках удавалось ему встретить людей другого закала, вроде Одоевского, он изливал свою современную грусть в души людей другого поколения, других времён. С ними он действительно мгновенно сходился, их глубоко уважал, и один из них, ещё ныне живущий, М.А. Назимов, мог бы засвидетельствовать, с каким потрясающим юмором он описывал ему, выходцу из Сибири, ничтожество того поколения, к которому принадлежал» («Голос», 1875, № 15).

3 Болеслав Михайлович Маркевич (1822-1884), писатель, крайний реакционер. Его произведения «Четверть века назад», «Перелом», «Бездна» направлены против прогрессивных деятелей революционного движения 60-х гг.

4 Об отношениях Лермонтова и Назимова А.И. Васильчиков пишет: «В Лермонтове (мы говорим о нём, как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой - заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых.

К этому первому разряду принадлежали в последнее время его жизни прежде всего Столыпин (прозванный им же Монго), Глебов, бывший его товарищ по гусарскому полку, впоследствии тоже убитый на дуэли князь Александр Николаевич Долгорукий, декабрист Назимов и несколько ближайших его товарищей» (М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М. 1964, с. 370).

А.Д. Есаков, тогда молодой офицер, вспоминал впоследствии: «Там, то есть в Ставрополе, действительно в эту зиму собиралась, что называется, la finefleure (цвет молодёжи). Кроме Лермонтова, там зимовали: гр[аф] Карл Ламберт, Столыпин (Mongo), Сергей Трубецкой, Генерального штаба: Н.И. Вольф, Л.В. Россильон, Д.С. Бибиков, затем Л.С. Пушкин, Р.И. Дорохов и некоторые другие, которых не упомню. Увы, всех названных пережил я. Всё это общество раза два в неделю собиралось у барона Вревского. Когда случалось приезжать из Прочного Окопа (крепость на Кубани) рядовому Михаилу Александровичу Назимову (декабрист, ныне живущий в городе Пскове), то кружок особенно оживлялся.

Несмотря на скромность свою, Михаил Александрович как-то само собой выдвигался на почётное место, и всё, что им говорилось, было выслушиваемо без перерывов и шалостей, в которые чаще других вдавался Михаил Юрьевич. Никогда я не замечал, чтобы в разговоре с М.А. Назимовым, а также с И.А. Вревским Лермонтов позволял себе обычный свой тон persiflage (насмешки)» (там же, с. 261).

Алексей Аркадьевич Столыпин (1816-1858), двоюродный дядя Лермонтова, ближайший друг поэта.

Михаил Павлович Глебов (1818-1847), секундант Лермонтова на дуэли с Н.С. Мартыновым.

Александр Николаевич Долгорукий (1819-1842), убит на дуэли.

Александр Дмитриевич Есаков, прапорщик 20-й артиллерийской бригады. Автор воспоминаний.

Карл Карлович Ламберт (1815-1865), граф, поручик, впоследствии генерал-адъютант.

Сергей Васильевич Трубецкой (1815-1859), князь. Был секундантом Лермонтова на дуэли с Мартыновым.

Николай Иванович Вольф (1811-1881), с конца 1838 г. офицер Генерального штаба, служил на Кавказе.

Лев Васильевич Россильон (1803-1883), барон, с 1838 г. подполковник Генерального штаба в Ставрополе.

Лев Сергеевич Пушкин (1805-1852), брат А.С. Пушкина.

Руфин Иванович Дорохов (1801-1852), участник Кавказских войн, неоднократно был разжалован в рядовые за дуэли и «буйное поведение». Был в дружеских отношениях с Лермонтовым.

«Он более виновен, чем другие»

Штабс-капитан Михаил Александрович Назимов только под вечер 18 декабря узнал о восшествии Николая I и о волнениях в столице.

Эту весть ему, владельцу села Горончарово, привёз землемер вместе с планами для межевого департамента Сената, он же и сообщил, что в Пскове второй день идёт присяга новому императору.

Известие заставило Назимова глубоко задуматься. Воцарение Константина было воспринято на Псковщине как событие вполне естественное, закономерное, хотя последние дни по городу и уездным гостиным упорно ползали слухи об отказе Константина от престола и о какой-то переписке между братьями покойного царя. Именно об этом на днях шёл разговор в доме двоюродного брата Михаила Александровича - штабс-ротмистра в отставке Гаврилы Петровича Назимова. Говорили офицеры Псковского полка Великопольский и князь Цицианов, бывшие семёновцы, направленные сюда после бунта солдат в 1820 году, а также Яхонтов, близкий знакомый псковского губернатора фон Адеркаса.

Здесь было над чем задуматься. Собственно, волновали два обстоятельства.

Первое - не были ли волнения в Петербурге связаны с выступлением общества? Тогда становиться объяснимой многозначительная фраза, сказанная Евгением Оболенским накануне выхода в летние лагеря: «Надо быть ко всему готовым...» Перед самым отъездом в отпуск, в середине сентября, Назимов заглянул к Оболенскому, и тот на прощание говорил о возможности совместных действий Северного и Южного обществ. А если так, то понятно и письмо Михаила Пущина: «Поспеши прибыть...» И далее точки, точки.

Письмо отправлено 12 декабря, получено вчера.

«Поспеши прибыть...» Точки определённо намекали на какие-то события, требовавшие присутствия Назимова в Петербурге.

Второе обстоятельство - великий князь Николай Павлович, шеф их батальона, стал императором. Хорошо это или плохо? Хорошо потому, что конно-пионеры - его детище, он создал этот род войск и так же, как Пущина, прекрасно знает его, Назимова, благоволит, отличает и подвигает в чинах. Ну а что плохого? Плохо то, что он всегда рубит с плеча, груб, обидчив и страшно злопамятен. Как-то, а уж Назимов был не раз свидетелем того, как великий князь избивал солдат, издевался над офицерами. Правда, получая отпор, подавлял бешенство, но никогда не забывал осмелившихся перечить ему. Так что в случае неудачного выступления общества Сибирь им уготована.

Назимов, оказавшийся сейчас в руках человека, на всё способного, понимал сложность своего положения.

В этих условиях он обязан хитрить, скрытничать, следовательно, об отставке не могло быть и речи, нужно ехать к месту службы, а до того принести присягу. Поужинав, Назимов приказал приготовить к утру лошадей.

Мглистое морозное утро занималось словно нехотя. Пара сытых рысаков быстро спустилась к Великой и понеслась по накатанной дороге вдоль реки. При въезде в Псков Назимов повстречался с капитан-исправником Мягковым, раскланялся с ним и спросил, где удобнее совершить присягу на верноподданство государю императору. Присягу принёс в одной из церквей. На обратном пути, не заглянув к матери и брату, заехал в Кресты, на почтовую станцию, и заказал тройку на четыре часа пополудни.

Сборы были недолгими. Тщательно разобраны и уложены в дорожную шкатулку бумаги - купчие крепости, планы, межевые книги, необходимые для рассмотрения в Сенате дела о незаконном захвате земельных угодий соседом, контракты по имению, заемные обязательства для уплаты процентов под залог Горончарова - села, доставшегося ему по семейному разделу и заложенного в Петербургском опекунском совете. Захватил Низимов и записку Пущина, чтобы спросить у него объяснений.

Отданы последние распоряжения старосте с наказом в случае чего обращаться к Сергею Александровичу, старшему брату. И вторая, свежая пара лошадей помчала Назимова и его камердинера Кузьму, усевшегося на облучок, в Псков, к матери Марфе Степановне. Получив её благословение, Назимов направился к двоюродному брату Гавриле Петровичу.

Свернули на Сергиевскую (ныне Октябрьский проспект). В начале улицы стоял длинный одноэтажный деревянный дом на высоком цоколе, принадлежавший Г.П. Назимову (в годы Великой Отечественной войны дом был уничтожен). Поздней осенью 1825 года Михаил Александрович встречался здесь со своим любимым поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным.

Узнав, что Гаврила Петрович отправился в деревню, Назимов поехал в Кресты, а потом на перекладных поспешил в Петербург.

Заночевал под Плюссой. Верстах в ста от столицы, на станции Ящера, во время смены лошадей. Назимов разговорился с едущим из Петербурга чиновником и услышал, что в городе стреляли картечью, что граф Милорадович убит и что идут аресты.

К вечеру возок остановился у дома Гарновского на Фонтанке. Сердце Назимова сжалось, когда он увидел неосвещённые окна в квартире Михаила Пущина и Дарагана.

Утром Назимов внимательно прочитал номера «Русского инвалида», в которых были напечатаны сообщения о создании «Тайного комитета для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества» и манифест Николая I о событиях 14 декабря.

В доме Гарновского жило много знакомых, и некоторых из них уже не было: арестованы Кожевников, Лаппа - именно Назимов принял их в общество. Михаил Пущин также оказался в крепости. Всё это ему сообщили офицеры, собравшиеся в дежурной комнате эскадрона, размещавшегося по соседству с домом Гарновского.

Назимов после отпуска рапортовался дежурному офицеру больным. Дараган и другие товарищи участливо справлялись о здоровье и шёпотом передавали всё новые вести, в том числе и каким-то путём приходящие из крепости.

26 декабря вечером появился фельдъегерь и отвёз Назимова на дворцовую гауптвахту. В дежурной комнате догорала свеча. Сколько раз, будучи в карауле, сиживал он в этом кресле, в этих же зелёных стенах и так же дремал, как этот дежурный офицер.

На гауптвахте Назимов встретил знакомых офицеров, причастных к событиям 14 декабря.

На следующий вечер его под конвоем повели на допрос.

Прошли Эрмитаж, несколько залов, и Назимов оказался в кабинете нового императора. Он одёрнул свой тёмно-зелёный мундир и вытянулся во весь рост перед царём.

Николай I стоял у стола, заваленного бумагами, и будто ожидал Назимова. Он хорошо знал этого штабс-капитана. Никто так ловко и быстро не умеет навести переправу, устранить препятствия, поддержать строй.

Пристально глядя на него, Николай приказным тоном сказал:

- Подойди ближе, ближе. - И вдруг ласково: - Назимов, я тебя всегда знал за отличного, верного офицера, что же ты, батюшка, наделал?

- А что именно, ваше величество? - удивлённо спросил Назимов.

- Будто не знаешь... - усмехнулся Николай и, не спуская с него глаз, так же дружелюбно произнёс: - Ты же вступил в преступное общество.

Назимов, выдерживая взгляд императора, твёрдо отчеканил:

- Сие неверно, ваше величество, какое там общество, когда я третий месяц в отпуске по домашним делам. Как только я узнал о восшествии вашего императорского величества, тотчас в Пскове совершил присягу на верноподданство и, помня все милости, вами оказанные, поспешил в путь, дабы повергнуть к стопам вашего величества полную и чистую готовность.

Николай придвинулся ближе, повернул Назимова к канделябру и, заглядывая в его чёрные блестящие глаза, в упор спросил:

- Рылеева знаешь?

Назимов с достоинством спокойно произнёс:

- Я был знаком с Рылеевым. Служил с ним вместе в конной артиллерии. Потом в Петербурге знакомство наше продолжилось.

Николай, опять перейдя на ласковый тон, спросил:

- А этот дрянной человек что тебе говорил насчёт общества?

- Ничего я не слышал насчёт общества, а разговоры наши были большей частью о словесности, коей он занимался.

Император окинул Назимова взглядом с ног до головы.

Ободрённый молчанием Николая, Назимов сказал:

- Ваше величество, похож ли я на бунтовщика? Обидно даже...

Император нахмурился, но всё же милостиво кивнул:

- Ты свободен, ступай.

По возвращении домой Назимов первым делом порвал свои записки по истории и заметки к конституциям Никиты Муравьёва и полковника Пестеля. Приказав Кузьме ещё раз затопить печь, сжёг все компрометирующие материалы.

Потянулись дни, занятые эскадронной службой и томительным ожиданием. Аресты продолжались, город жил тревожной жизнью.

6 января, в крещение, на Неве было водосвятие, а затем в Белом Зале Зимнего дворца состоялся большой приём и бал. Штабс-капитан Назимов находился во внутреннем карауле.

На разводной площади у дворца, напротив Адмиралтейства, император благосклонно оценил выправку конно-пионеров и внимательно посмотрел на Назимова. Вечером, во внутренних покоях, проверяя караулы, Назимов вторично встретился с царём, который в сопровождении Бенкендорфа молча прошёл мимо.

Стало известно, что в Петропавловскую крепость доставили полковника Михаила Михайловича Нарышкина, переведённого из Измайловского полка в Москву. Год назад в квартире Нарышкина Назимов был своим человеком. Из Москвы приехала его жена Елизавета Петровна, только что похоронившая маленькую дочь. Она остановилась у матери - Анны Ивановны Коновницыной. Оба сына Коновницыной также были арестованы.

Навещая жену своего старшего друга, Назимов старался внушить ей надежды, хотя они казались ему несбыточными.

Генеральша Коновницына шутя сказала Назимову, что теперь его черёд. Так оно и вышло. После письма императору начальника штаба восстания Оболенского о полном признании своей вины с приложением списка всех членов тайного общества участь Назимова была решена.

24 января флигель-адъютант императора Адлерберг арестовал Михаила Низимова. При обыске изъяты были бумаги, документы, деньги. Хозяин квартиры иронически заметил:

- Может, книги захватите?

Адъютант скользнул взглядом по полке, где лежали журналы, стояли сочинения Жуковского, Крылова, Пушкина, Вяземского, Рылеева, Давыдова, и молча указал на дверь. Растерявшийся, смахивающий слёзы Кузьма пытался было приложиться к руке, но Назимов обнял старика и вышел.

Вновь гауптвахта. На этот раз допрос ведёт генерал Левашов.

Михаил Александрович придерживался пока старой тактики:

- Я не состоял ни в каком обществе!

Левашов настойчиво задавал всё новые и новые вопросы.

- А что вы скажете насчёт конституции господина Муравьёва или господина Пестеля?

Стараясь быть спокойным, Назимов ответил:

- Никакой конституции не видывал!

Уже несколько повышенным тоном Левашов заявил:

- Ведь мы уже всё знаем, милостивый государь. Прошу ещё раз, не запирайтесь, ваше положение тягчее, чем вы думаете, против вас много показаний...

- Тогда прошу очной ставки с лицами, которые меня обвиняют.

6 февраля дежурный офицер Главного штаба доставил коменданту Петропавловской крепости генералу Сукину пакет от военного министра Татищева, в котором содержалось предписание: «Государь император высочайше повелеть соизволил содержащегося на главной гауптвахте конно-пионерного эскадрона штабс-капитана Назимова переместить в вверенную Вашему превосходительству крепость и содержать в каземате».

7 февраля возок с Назимовым в сопровождении фельдъегеря заскользил по Неве. Миновали крепостной подъёмный мост и остановились у подъезда комендантского дома. Фельдъегерь провёл Назимова в приёмную.

Познакомившись с арестованными, комендант с расстановкой произнёс:

- Удобный покой вам уже приготовили, - и сдал Назимова плац-майору.

Невская куртина с часто зарешеченными окнами, замазанными белой краской, была мрачной, как и вся крепость.

Вступив в коридор, слабо освещаемый чадившим ночником, Назимов почувствовал запах сырости и фонарного масла. Ему отвели «покой» № 21. Камера напоминала клетку: три шага в длину и столько же в ширину. Три каменные стены были окрашены неопределённого цвета краской, а четвёртая, с небольшой дверью, выходившей в коридор, состояла из брёвен, поставленных в два ряда и плотно пригнанных друг к другу. На стенах виднелись подтёки от сырости: во время наводнения 1824 года крепость была почти на два метра залита водой. От сырых брёвен воздух в камере был очень тяжёлым.

Назимов получил из рук унтер-офицера, смотревшего на него с некоторой долей участия, вонючий халат и стоптанные туфли. Осмотревшись, начал быстро ходить по камере, стараясь собраться с мыслями. Ходил он долго, пока не заскрипела дверь и не появился плац-адъютант с пакетом в руках, на котором чётко выделялась надпись: «Господину гвардии штабс-капитану Назимову». Он поставил на столик чернильницу и перо и предупредил, чтобы через час всё было готово.

Это были двадцать три вопросных пункта следственного комитета. Внимательно прочитав каждый пункт, Назимов понял, что надо менять тактику. На память пришло выражение учителя фортификации инженер-капитана Васильева: «Не следует сдаваться при первой атаке, надо уступить то, что удержать уже невозможно».

Михаил Александрович Назимов не играл крупной роли в движении декабристов, но и не был рядовым членом общества.

Происходил он из старинного дворянского служилого рода, один из его предков известен тем, что отразил нападение шведов на Псково-Печерский монастырь. Отец, Александр Борисович, женатый на Марфе Степановне Шишковой - владелице имений в Псковском, Порховском и Холмском уездах, был островским уездным предводителем дворянства. Ему принадлежали значительные земли в Староуситовской губе Островского уезда, в том числе и село Горончарово, в двадцати верстах от Острова. По-видимому, здесь и родился 19 мая 1801 года Михаил Назимов.

Усадьба располагалась на зелёном холме в излучине реки Великой. Дом был двухэтажный, каменный, весьма вместительный. От дома к реке шли три террасы, обсаженные деревьями. За домом находились многочисленные хозяйственные строения. За ними - фруктовый сад. Имение было большое - две тысячи десятин земли и около трёхсот душ крепостных.

Невдалеке, за белокаменной оградой, в гуще деревьев стояла старинная Рождественская церковь, построенная ещё в XV веке. (Усадебный дом и церковь разрушены в годы Великой Отечественной войны, сохранились лишь нижний этаж дома со сводами да амбар из известняковой плиты).

В семье Назимовых было пять сыновей и две дочери. Кроме гувернёра и гувернанток воспитанием детей непосредственно занималась сама Марфа Степановна, женщина умная, образованная, пользовавшаяся в семье большой любовью и уважением. После смерти мужа Марфа Степановна взяла в свои руки управление всем хозяйством.

Мальчики по традиции готовились к военной службе. Они учились в столичных корпусах. Исключение составил будущий декабрист. Он получил образование в частном пансионе Каменского на Петербургской стороне. Особенность этого пансиона состояла в том, что старшие учащиеся, намеревавшиеся стать военными, имели возможность изучать предметы, нужные им для будущей службы: фортификацию, артиллерию, черчение. Назимов занимался более всего математическими науками и историей.

В войнах с Наполеоном погибли два старших брата Михаила, средний, Сергей, морской офицер, вынужден был уйти в отставку, чтобы помогать матери управлять хозяйством, младший, Илья, учился.

В 1816 году Михаил Назимов поступил на военную службу в конную артиллерию юнкером, в 1817 году был произведён в прапорщики. В 1819 году его перевели в лейб-гвардии сапёрный батальон, а с организацией конно-пионерного эскадрона, относящегося к особому виду инженерных войск, он был назначен в эту часть.

Не раз Назимов вместе со своим другом, старшим офицером Измайловского полка Михаилом Михайловичем Нарышкиным, приезжал в Горончарово. В один из таких летних приездов они навестили соседей по имению - Лореров. Здесь, в селе Гораи Опочецкого уезда (ныне Островский район), их встретила компания молодых людей: племянники хозяйки дома - Елизавета, Пётр, Иван Коновницыны и Николай Лорер, брат владельца усадьбы. Интересы молодых людей во многом совпадали. Впоследствии пятеро из гостей горайского дома стали декабристами.

В 1817-1818 годах Назимов служил в одной части, расквартированной в Острогожском уезде Воронежской губернии, вместе с Кондратием Фёдоровичем Рылеевым. Ум Рылеева, независимый, оригинальный, произвёл большое впечатление на Назимова. Из бесед и встреч с ним он вынес много полезного и, завидуя его начитанности, стал усиленно заниматься самообразованием - читать Вольтера, Монтескье, книги по истории, политической экономии. Он всё более критически относился к российскому самодержавному строю. Рылеев пробудил в Назимове интерес к отечественной литературе.

С переводом Назимова в конно-пионерный эскадрон в Петербург, где жил вышедший в отставку Рылеев, связь их возобновилась. Назимов давал высокую оценку поэтическому дарованию Рылеева, особенно ему нравились его патриотические «Думы».

Здесь, в Петербурге, продолжалась и его дружба с Нарышкиным, ставшим уже полковником. На исходе 1823 года он принял Назимова в Северное общество. Обладатель богатой библиотеки, Нарышкин давал молодому офицеру сочинения Адама Смита, книги о государственном устройстве западноевропейских стран. Из молодых офицеров-измайловцев и конно-пионеров Назимов организовал кружок по изучению истории. Как свидетельствует декабрист А.С. Гангеблов, в кружке оживлённо обсуждались революционные события 1820 года в Испании, казнь Риего, вождя испанской революции. Во время обсуждения критиковались российские порядки, палочный режим в армии, насаждаемый Аракчеевым.

По свидетельству лиц, близко знавших Михаила Александровича Назимова, он пользовался уважением за ум и высокую образованность. Не случайно Никита Муравьёв, в доме которого Назимов изредка бывал, дал ему рукопись составленной им конституции, чтобы узнать его мнение.

По своим политическим взглядам Назимов был сторонником конституционной монархии, он считал необходимым установить буржуазно-демократические свободы и ликвидировать крепостное право.

В ответах на вопросные пункты Назимов вынужден был признать своё членство в обществе, знакомство с его целями, конституцией Муравьёва, но решительно отрицал тот факт, что читал конституцию Пестеля и выступал против особ царствующей фамилии.

Вечером 8 марта появился плац-адъютант в сопровождении солдата, принесшего форменное обмундирование:

- Вас требуют в следственный комитет.

Назимова с завязанными глазами долго водили по служебным помещениям, прежде чем доставить к месту допроса. Когда сняли повязку и прошли первые секунды ослепления от яркого света, он увидел многих известных ему генералов - военного министра Татищева, Чернышёва, Левашова, Бенкендорфа и других.

Чернышёв бесстрастным голосом начал:

- Высочайше утверждённый комитет требует от господина штабс-капитана следующие показания: кого вы знали из членов общества, как часто бывали на заседаниях, кого лично приняли в общество?

- Знал Рылеева...

Чернышёв уцепился за эту фамилию:

- А что сей преступник говорил вам о тайных замыслах общества?

Назимов не торопясь ответил:

- Рылеев никогда мне о тайных замыслах ничего не открывал, и я не подозревал о существовании тайного общества до принятия меня в члены оного.

- О чём Рылеев беседовал с вами?

- Ваше высокопревосходительство, - твёрдо произнёс Назимов, - Рылеев читал мне свои или чужие стихи, мы беседовали о поэтах.

На вопрос члена следственного комитета: «На чём общество основывало надежды на успех?» - Назимов ответил:

- На уменьшении срока службы солдат и на объявлении свободы помещичьим крестьянам.

Тогда у молодого декабриста не было достаточно чёткого представления о том, как и на каких условиях дать крестьянам землю. Было лишь твёрдое намерение - освободить их. Впоследствии, в Сибири, он пришёл к мысли о необходимости наделить крестьян не только усадебными, но и полевыми участками. Вводимые по конституции свободы должны были, по мнению Назимова, ограничивать произвол самодержавия. Он был далёк от привлечения народных масс к борьбе с царизмом. Революция представлялась ему военным переворотом.

На все вопросы, связанные с подготовкой выступления, Назимов ответил отрицательно.

Через несколько дней Назимову разрешена была переписка, и он получил весточку из дому: «Любезный брат Михаил Александрович! Напиши, если можно, несколько строк матушке, она всё ещё ничего не знает о тебе. Любящий брат Сергей». И здесь же приписка: «Я тоже здоров, любезный брат Михаил Александрович, чего от души желаю тебе, да поддержит тебя бог в твоём одиночестве. Илья».

Михаил Александрович на оборотной стороне записки братьев набросал ответ, в котором поручил Сергею управление имением: «Доходы употреблять на оплату частных и казённых долгов». Матушке он напишет отдельное письмо.

Вскоре последовало разрешение на выдачу Назимовым официальной доверенности брату на управление имением Горончарово.

Ожидался суд. Назимов понимал, что император не пощадит его, и готовился к худшему, хотя в глубине души ещё на что-то надеялся. Беспокоило состояние здоровья - он явно сдавал. В камере не хватало воздуха, прогулка в коридоре, где можно было чуточку поразмяться, не спасала, воздух и здесь был спёртым. В тяжёлом состоянии застали его мать и брат Сергей, получившие разрешение на свидание.

Михаил Александрович, собрав все свои силы, старался казаться весёлым и был особенно нежен с матерью. Распрощались - это было прощание навсегда.

А на следующий день штаб-лекарь Элькин признал, что штабс-капитан Назимов «при душевном его беспокойстве... и тяжёлой слабости (которая по сырости казематов и неудобности в них лечения) нуждается в госпитале».

12 июля 1826 года декабристов собрали в доме коменданта крепости и группами, подобранными в зависимости от разряда виновности, вводили в зал, где заседал Верховный уголовный суд.

Здесь в присутствии генералов, сенаторов, митрополитов им объявили приговор. Чиновник выкликнул фамилию штабс-капитана Назимова, зачитал обвинение и торжественно провозгласил, что он приговаривается к лишению чинов и дворянства и к ссылке в Сибирь на поселение бессрочно.

Около полуночи их всех разбудили, заставили надеть форменное обмундирование и вывели на крепостной двор. «Наша толпа, - вспоминал друг Назимова декабрист Лорер, - составляла смесь чёрных фраков, круглых шляп, грузинских папах, кирасирских белых колетов, султанов и даже киверов».

На площади, окружённой войсками, были разложены костры. С осуждённых срывали эполеты, ордена, мундиры - всё это бросали в огонь, а затем ломали над головой специально подпиленные шпаги. Последняя шпага была сломана над головой Назимова.

Когда разводили по казематам, Назимова поместили в камеру № 13 Кронверкской куртины. Сидя в чужой камере, после встречи с друзьями и всего пережитого он не мог уснуть, силился представить себе будущее и размышлял.

На рассвете, подойдя к окну, Назимов ухватился за решётку, подтянулся и увидел казнь пятерых декабристов. Смотрел до тех пор, пока держали занемевшие руки. «Ему, сердечному, - говорит декабрист А.Е. Розен в своих записках, - суждено было увидеть казнь на валу».

2 августа Назимов и Николай Бобрищев-Пушкин в сопровождении фельдъегеря Беляева и четырёх жандармов были отправлены из Петербурга.

Осуждённые проезжали уезды, губернии, и тотчас в обратном направлении устремлялись к Петербургу другие фельдъегеря с донесениями. Так, новгородский губернатор сообщал министру внутренних дел: «От Тихвинского и Устюжского городничих и земских исправников получены донесения, что упомянутые преступники Новгородскую губернию и означенные города и уезды проследовали благополучно».

И наконец донесение, поступившее совсем издалека: «Тобольск. Осуждённые Верховным уголовным судом преступники: Назимов и Бобрищев-Пушкин 1-й, первый в Верхнеколымск, а последний в Среднеколымск, доставлены сюда фельдъегерем Беляевым 2-го сентября с. г. и сегодня же имеют быть отправленными по назначению».

Они заблудились и попали в такую глушь, что их вынуждены были вернуть в Иркутск. Бывший штабс-капитан поселён был в Витиме, месте, где по крайней мере жили люди.

После четырёх лет пребывания декабриста в Витиме, по ходатайству его матери, император «повелеть соизволил государственного преступника Назимова перевести на поселение в город Курган».

Курганская колония декабристов состояла из десяти человек: Назимов, Лорер, Бриген, Нарышкин, Лихарев, Розен и другие. Первым, 27 августа 1830 года, прибыл сюда Назимов. Позже в Кургане и его окрестностях поселилось около десятка поляков, сосланных за участие в польском восстании 1830 года.

Первые два года Назимов жил на частной квартире, а затем получил разрешение приобрести небольшой домик.

Михаил Александрович вёл скромный образ жизни. Получив как поселенец надел в пятнадцать десятин, он занимался сельским хозяйством, применяя эффективные методы его ведения: от трёхполья перешёл к многополью, употребляя для обработки земли двуконный плуг, железные бороны. Он много читал, по-прежнему пользуясь библиотекой Нарышкиных, изучал литературу по агротехнике, вычерчивал планы домов, строившихся в городе и в округе. Значительную часть денег, которые посылали ему братья, он раздавал нуждающимся товарищам по ссылке или местным беднякам.

В августе 1832 года штабс-капитан лейб-гвардии сапёрного батальона Илья Назимов обратился к Бенкендорфу с ходатайством о дозволении брату поступить рядовым в Кавказский корпус.

Ходатайство было отклонено Николаем I. В резолюции говорилось: «Он более виновен, чем другие, ибо мне лично во всём заперся, так что, быв освобождён, ходил в караул во внутренний и был на оном даже 6 января 1826 года».

Только в июне 1837 года было разрешено отправить Назимова, Нарышкина и других декабристов рядовыми на Кавказ.

Жители Кургана тепло простились с ними, а ссыльные поляки провожали до соседней станции и крепко жали руки товарищам по несчастью.

В Тобольске им пришлось задержаться в ожидании декабристов Одоевского и Черкасова, тоже отправляемых на Кавказ солдатами.

С поэтом Александром Ивановичем Одоевским Назимова связывала тесная дружба. Эта дружба завязалась ещё до вступления его в Северное общество.

Из Сибири они ехали вместе в одном экипаже. Вблизи станицы Георгиевской показались Кавказские горы. В этот момент пролетела на юг стая птиц. Назимов, следя за ними, спросил: «Куда они летят?» Одоевский ответил экспромтом:

Куда несетесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы - на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьет,
И нас, и нас далекий путь влечет...
Но солнце там души не отогреет
И свежий мирт чела не обовьет.

Пора отдать себя и смерти и забвенью!
Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не Севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?
И что не мерзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно подарят последним новосельем;
Но кровью жаркою обрызганный чакал
Гостей бездомный прах разбросит по ущельям.

«Стихотворение это, - рассказывал Назимов в шестом номере журнала «Русская старина» за 1870 год, - тогда же было записано на ближайшей станции со слов моего друга Одоевского».

В первой половине сентября они прибыли в Ставрополь. Назимов направил шутливое письмецо декабристу Бригену, оставшемуся в Кургане: «Кабардинского егерского полка рядовой Михайло Назимов имеет честь свидетельствовать глубокое душевное почтение Александру Фёдоровичу и уведомить его о своём добром здоровье и благополучном прибытии в Ставрополь».

На Кавказе Назимова как специалиста по сапёрному делу использовали на постройке мостов. Мужество и храбрость, проявленные им в стычках с горцами, обратили на него внимание начальства, и он, как это видно из формуляра, начал продвигаться по службе: июль 1837 года - определён рядовым в Кабардинский егерский полк; апрель 1839 года - произведён в унтер-офицеры; ноябрь 1840 года - произведён в юнкера; октябрь 1843 года - за отличие против горцев произведён в прапорщики с переводом в 9-й Грузинский линейный батальон; март 1845 года - произведён в поручики.

В отряде Назимов освоился быстро. Жил он вместе с Нарышкиными в станице Прочный Окоп.

Служба на Кавказе была тяжёлой, полной опасностей, особенно во время экспедиций. В письме Назимова А.Ф. Бригену от 21 декабря 1840 года, есть такие строки: «Отправившись в экспедицию, утомишься, одичаешь, скитаясь по степям, горам и лесам, и должен делать над собой усилие, чтобы душу и мысли привести в порядок. Что делать!»

Единственной отрадой были встречи с друзьями в Ставрополе, а затем в Пятигорске. Все попытки получить отпуск для свидания с больной матерью успеха не имели. Она так и умерла, не дождавшись сына.

С Одоевским во время службы в Кавказском отдельном корпусе они не только встречались, но и переписывались. На Назимова произвело сильное впечатление письмо Одоевского, который, как и он, лишён был возможности встретиться с родными (отец Одоевского умер с портретом сына на груди): «Прощай, мой друг! Обнимаю тебя от всей души и желаю тебе только счастья, гораздо более, нежели сколько меня ожидает в этом мире. Ты, впрочем (я уверен!) будешь счастливее меня».

Предчувствие не обмануло поэта - 15 августа 1839 года его не стало.

В 1837 году в Ставрополе Назимов познакомился с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. Они встретились в доме доктора Мейера, человека, близкого к декабристам, ставшего прообразом доктора Вернена в романе «Герой нашего времени». Здесь происходили горячие споры о судьбах России и её народов, о философии, литературе. Лермонтов, с уважением относившийся ко всем декабристам, особенно подружился с Назимовым. Очевидно, его мятежной душе импонировали решительность, прямота этого человека, ничего не забывшего и ничего не простившего Николаю I.

«Несмотря на скромность свою, М.А. Назимов, - вспоминал А.С. Есаков, артиллерийский офицер, знакомый Назимова и Лермонтова, - как-то само собой выдвигался на почётное место, и всё, что им говорилось, бывало, выслушивалось без перерывов и шалостей, в которые чаще других вдавался Михаил Юрьевич. Никогда я не замечал, чтобы в разговоре с М.А. Назимовым... Лермонтов позволял себе обычный свой насмешливо-пренебрежительный тон».

Назимов, связанный с руководителями восстания, сумел лучше других рассказать о них Лермонтову. Внимательно слушал поэт и его рассказ о казни пяти декабристов.

Особенно жаркие споры разгорались между ними, когда речь заходила о положении России.

Организация николаевским правительством министерства государственных имуществ и секретного комитета по крестьянским делам воспринимались декабристами как шаг по пути ликвидации крепостного права, а разрешение на выпуск в сорока губерниях газет - как торжество идеи создания свободной прессы. Лермонтов же смотрел значительно глубже и не мог согласиться с либеральными иллюзиями декабристов.

«Над некоторыми распоряжениями правительства, коими мы, - вспоминает Назимов, - от души сочувствовали и о коих мечтали в нашей несчастной молодости, он глумился».

Поэт был прав. Секретный комитет дальше обсуждения некоторых проектов не пошёл, «свободная пресса» занималась формированием общественного мнения в угодном правительству направлении. В этом причина расхождения Назимова с Лермонтовым: «Он подчас являлся каким-то реалистом, приземлённым к земле, без полёта, тогда как в поэзии он реял высоко на своих могучих крыльях».

Дружба Лермонтова с Назимовым продолжалась и во время второго приезда поэта в Ставрополь в мае 1841 года. В Пятигорске Назимов был частым гостем Лермонтова, создавшего к тому времени «Героя нашего времени», «Демона», «Думу». Возвращаясь в июле 1841 года в Прочный Окоп, Назимов простился с Лермонтовым, и, как оказалось, навсегда. Его великого друга скоро не стало. О дружбе этих замечательных людей рассказывается в экспозиции Лермонтовского мемориала в Пятигорске, где помещён и портрет М.А. Назимова.

Декабрист А.П. Беляев, служивший вместе с Назимовым на Кавказе, так отзывается о нём: «По своему уму, высоким качествам, серьёзности, прямоте характера, правдивости М.А. Назимов слыл и был каким-то мудрецом, которого слово имело для многих большой вес».

Ему вторит Н.И. Лорер: «Немного людей встречал я с такими качествами, талантами и прекрасным сердцем, всегда готовым к добру, каким был Михаил Александрович. Назимов делал добро на деле, а не на словах, и был в полном смысле филантропом, готовым ежеминутно жертвовать собой для других... Встречал вас с приветливой улыбкой, которая очаровывала вас с первого раза, а чёрные блестящие глаза так и говорили: не нужен ли я? Не могу ли я быть тебе полезным?»

В 1846 году в связи с расстроенным здоровьем Назимов обратился к главнокомандующему отдельным Кавказским корпусом с рапортом об отставке. Долгожданная отставка наконец последовала «с дозволением проживать во Пскове и с учреждением за ним секретного полицейского надзора, воспретив ему въезд в столицы империи».

Через двадцать лет Назимов вернулся на Псковщину. Возвращение из ссылки вовсе не означало возвращения прав на наследство. Но родные сразу же предложили Михаилу взять любое из их имений. Он выбрал Быстрецово, расположенное в тридцати пяти верстах от Пскова.

Усадебный дом и большинство хозяйственных построек в этом селе, стоявших на высоком берегу реки Черехи, уничтожены в годы Великой Отечественной войны. Первоначально, судя по плану, дом был деревянный, одноэтажный, на высоком цоколе, впоследствии на его месте построили каменное двухэтажное здание с двумя флигелями поодаль.

О прошлом напоминает лишь прекрасный старинный парк, взятый сейчас государством под охрану. В дни праздников здесь проводятся народные гулянья. Парк, большой, площадью около шести гектаров, свободной планировки, с прудами, ручьями, открытыми площадками, был окружён невысоким земляным валом, частично сохранившимся. Примечательны его аллеи - дубовая, липовая и остатки пихтовой. По преданию, посадки производились под руководством Назимова и им самим.

Умудрённый опытом ведения сельского хозяйства в Сибири, Назимов наделил крестьян лучшей землёй. В сравнительно короткий срок он рассчитался с долгами по имению и довёл его, по выражению современников, «до возможного совершенства». Перед крестьянской реформой 1861 года в нём насчитывалось 185 душ и 1476 десятин.

Для крестьянских ребятишек Михаил Александрович устроил школу, в которой им была обеспечена пища, а живущим далеко и ночлег.

Через двоюродного брата Гаврилу Петровича Назимова Михаил Александрович возобновил старые знакомства. В Пскове он не раз встречался со своим другом Михаилом Ивановичем Пущиным, на свояченице которого, Варваре Яковлевне Подкользиной, Михаил Александрович женился.

С вступлением на престол Александра II появились иллюзорные надежды на раскрепощение крестьян. Назимов принял деятельное участие в подготовке крестьянской реформы. Став членом губернского комитета, разрабатывавшего проект освобождения крестьян, Назимов настойчиво стремился осуществить идею о максимальном наделении их землёй. В 1861 году он был назначен членом губернского присутствия по крестьянским делам.

С введением в 1864 году земской реформы Назимов получил возможность применить свои силы на общественной выборной службе. Он долгое время состоял членом псковского уездного и губернского земства, являлся первым председателем псковской губернской земской управы. Хотя компетенция земства строго ограничивалась правительством и сводилась к заботе об устройстве и поддержании дорог, развитии земледелия, попечению о народном образовании, здравоохранении, роль Назимова в решении этих вопросов была заметной.

Ему принадлежит большая заслуга в организации народного образования на Псковщине. С его именем связано открытие многих земских школ, построенных в сельской местности. По сравнению с другими, особенно церковно-приходскими, земские школы отличались хорошей организацией учебной работы. Они были лучше оборудованы, в них преподавали прогрессивно настроенные учителя. Много внимания Назимов уделял устройству домов для престарелых.

Михаил Александрович живо интересовался литературой, её новинками, с вниманием следил за творчеством Н.А. Некрасова. Знакомство их состоялось в начале 1870 года.

Крупнейший историк русской литературы А.Е. Пыпин, двоюродный брат Н.Г. Чернышевского, писал Некрасову 27 ноября 1872 года о Назимове: «...имейте в виду, что его зрение очень плохо, он находится в глазной лечебнице. Он... слышал об одном из Ваших последних стихотворений, которое очень его заинтересовало».

Можно с уверенностью сказать, что бывая в Петербурге, Назимов посещал Некрасова, проявлявшего большой интерес к истории восстания декабристов, и несомненно, поэт беседовал с ним на эту тему.

Связь между ними не прекращалась. Так, декабрист А.Е. Розен писал Некрасову 3 мая 1875 года:

«Товарищ мой Михаил Александрович Назимов сообщил мне Ваше предложение относительно напечатания записок декабриста в Ваших «Отечественных записках» отдельными главами и потом отдельной книгой, на что я охотно соглашаюсь». И в другом письме: «Ещё уведомил меня М.А. Назимов, что Вы желаете иметь сведения о ст. ротмистре Лепарском...»

В бумагах Некрасова находится несколько строк стихотворения о декабристе В.А. Бечаснове, неизвестно кем написанных и, по-видимому, переданных Некрасову Розеном, а так же рисунок Назимова, изображающий декабриста А.И. Якубовича.

С особенным интересом прочитал Назимов первую часть «Русских женщин». Специально по просьбе Некрасова он написал «Записки», судьба которых неизвестна. Возможно, при встрече с поэтом Назимов беседовал с ним о восстании и мог многое рассказать, о чём умалчивали официальные историки, хотя знавшие Назимова в последние годы отмечают, что он не любил говорить о своём прошлом, блестящем и трагическом, напоминавшем о тюремных камерах, мрачных годах сибирской ссылки.

Овдовев, Назимов отошёл от общественной деятельности, тем более что зрение его ослабло. Он продал Быстрецово и переселился в Псков, где на Великолукской улице (ныне Советская) был у него собственный домик (предположительно там, где сейчас дом № 41, неподалёку от церкви Успения с Полонища).

В 80-х годах он окончательно потерял зрение и 9 августа 1888 года скончался. В некрологах по поводу его смерти писали: «Умер последний декабрист, который пользовался большим уважением и любовью у псковичей, - Назимов был человеком, которого нельзя было не любить» («Исторический вестник», 1888, № 10); «Михаил Александрович постоянно интересовался всем, касающимся народного благосостояния и народного просвещения, и отличался щедрой благотворительностью... его любили за доброе сердце, светлый ум и строгие нравственные принципы» («Всемирная иллюстрация», 1888, № 8).

В Пскове на Дмитриевском кладбище в 1960 году установлена могильная плита с надписью: «Здесь похоронен декабрист Михаил Александрович Назимов. 1801-1888».

А.А. Попов

Список о родственниках и положении дел сосланного на поселение Михаила Назимова, составленный в конце 1826 г. псковским уездным предводителем дворянства Яхонтовым по запросу военного министра1

Надворная советница Марфа Степановна Низимова2, лишась в 1810 г. мужа3, осталась с семерыми детьми: 5 сыновьями и 2 дочерьми, из них старший, Борис4, за год перед тем только выпущен был из Морского корпуса офицером, прочие же оставались малолетними до такого возраста, что младшей дочери было 2 года. На недвижимом имении состояло долгу казённого и частного до 70 тыс. рублей. Заботливостью её и родительским попечением долги уплачивались исправно, дети воспитывались в страхе господнем, с преподаванием познаний, возможных в провинциях по другим предметам.

В 1811 г. выдала старшую по первому сыну дочь Варвару в замужество за колл[ежского] сов[етника] Озеровского, наградя движимым и недвижимым имением по ценности на 100 тыс. рублей, которая живёт ныне отдельно в Холмском уезде, в имении своём.

Полагая опору на старшего сына, располагая иметь помощь от него в трудах её, лишилась в 1813 г. и его: он убит под Данцигом. Старший за ним оставался Сергей, гардемарином в Морском корпусе, 16 лет. Выпущен будучи офицером и прослужа около 4-х лет, мать не в силах будучи уже распоряжаться имением одна, вынуждена была просить его, оставя службу, быть ей помощником. В 1817 г., оставя он службу военную, занимался хозяйством в общем нераздельном имении, в Островском уезде; по выбору дворянства служил 8 лет сряду; с таким же успехом продолжал оную, о том предстоит аттестовать его Вашему превосходительству5.

Издержки, требуемые на воспитание детей, ещё 3 сыновей и дочери, уже не дома, но в общественных заведениях столицы, пребывание её при них, отделение части имения замужней дочери, значительные пожертвования и исправное выполнение повинностей в войну 1812 года не давали возможности привести дела имения в надлежащее устройство.

Из числа 3-х сыновей, воспитывавшихся в С.-Петербурге, один по болезни и неспособности к службе, Александр, уволен из Морского корпуса кадетом и, служа потом по статской службе, женясь на дочери колл[ежского] ас[ессора] Крекшина, имеет ныне жительство в имении жены своей, в С.-Петербургской губернии, в Лужском уезде. По нем Михаил, ныне сосланный, определён будучи в конную артиллерию юнкером и получа офицерский чин, перемещён был лейб-гвардии начально в Сапёрный батальон, а потом в Коннопионерный эскадрон. За ним выпущен был из юнкеров Инженерного училища офицером Илья, который ныне находится лейб-гвардии в Сапёрном батальоне.

За год перед ним выпущена была из Патриотического института 6 младшая дочь её Анна, воспитывавшаяся в оном, как и старшие её дети, на счёт собственный её. Издержки на содержание сыновей офицерами гвардии и выпущенной в публику юной дочери увеличились.

Мать, по миновению младшему сыну Илье совершенных лет, поделила каждому из них движимое и недвижимое имение; оставшиеся затем 350 душ продала тайному советнику, сенатору и кавалеру Лаврову, и за уплатой некоторой части долгов, принятых ею платежом на себя, 120 тыс. рублей, г. Лавров при покупке остался ей должным.

Выдав последнюю дочь Анну в замужество за подполковника Набокова, перевела ей в награждение, из числа 120 тыс. рублей, 90 тысяч. Таким образом, устроив с помощью старшего сына своего прочих детей своих, наградив каждого уделом, дав каждому приличное воспитание, поставя на путь благородной и отличной службы, располагала преклонные лета свои проводить спокойно со старшей родной сестрой своей, девицей Авдотьей Шишковой, которая, по долговременной болезни, в прошлом году скончалась.

Но, напротив того, г. Лавров за купленное имение уплаты не делает; выданная в замужество младшая дочь, не получая тоже уплаты, живёт на ответственности её, не имея более никакого имения как у себя, так и со стороны мужа своего.

Лишась сестры, через год увидела впавшего в преступление и сына Михаила; расстраиваясь в делах своих через неполучение должной г. Лавровым суммы, видя расстройство и почти крайнее положение через сие же оставшейся неустроенной дочери, скорбя без роптания по сестре и сыне и не имея возможности более дать пособие детям, она, с свойственным ей смирением, в надежде об участи сына на милосердие государя, об устройстве дел своих и уплаты долгов, ожидая от г. Лаврова удовлетворения, пребывает ныне в имении своём.

Псковский уездный предводитель дворянства Н. Яхонтов

Рус. архив, 1907, кн. 2, с. 187-191.

1 Настоящий список является практически единственным официальным документом, сообщающим более или менее подробные сведения о семье М.А. Назимова. Он приведён в статье Н.Ф. Окулича-Казарина «Некоторые сведения о псковских декабристах», опубликованной в «Русском архиве». Список появился в результате запроса военного министра ко всем генерал-губернаторам от 6 августа 1826 г. «О высочайшей его императорского величества воле собрать в вверенных главному управлению Вашему губерниях в возможной подробности сведения о положениях и домашних обстоятельствах ближайших родственников всех государственных преступников» (ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 315, л. 55).

Обращает внимание доброжелательный к семье декабриста тон документа, составленного уездным предводителем дворянства Николаем Александровичем Яхонтовым, отцом поэта А.Н. Яхонтова. Н.А. Яхонтов - человек прогрессивных взглядов, в 1812 г. был секретарём и переводчиком М.И. Кутузова, приятель Гаврилы Петровича Назимова, двоюродного брата Михаила Александровича.

2 Марфа Степановна Назимова (урожд. Шишкова, 1762-1844), в молодости фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, жены Павла I.

3 Александр Борисович Назимов (1760-1810), отставной секунд-майор, надворный советник, островский уездный предводитель дворянства.

4 Борис Александрович Назимов (1793-1813), мичман. Убит в бою под Данцигом.

5 Имеется в виду псковский гражданский губернатор, на чьё имя направлялся «Список».

6 Патриотический институт в Петербурге, содержавшийся Патриотическим императорским женским обществом.