Н.П. Матханова
Декабрист Александр Викторович Поджио
Александр Викторович Поджио был видным и активным деятелем движения декабристов, хотя и не принадлежал к его руководящему ядру. Его «Записки» хорошо известны специалистам - они были изданы четыре раза: А.И. Яковлевым, А.А. Сабуровым, С.Я. Гессеном и И.В. Порохом. О ценности «Записок» А.В. Поджио говорит тот факт, что нет, пожалуй, ни одного исследования, посвящённого декабристам, в котором бы не использовалось или хотя бы не упоминалось это своеобразное сочинение.
В то же время работ о самом А.В. Поджио немного. Его деятельность и мировоззрение привлекали внимание авторов трудов обобщающего характера. К числу сочинений, специально посвящённых А.В. Поджио, можно отнести очерки его ученика и друга, известного сибирского врача и литератора Н.А. Белоголового, вступительные стати С.Я. Гессена и И.В. Пороха к публикациям «Записок», небольшое предисловие М.В. Нечкиной к изданию следственного дела декабриста и книгу итальянского историка Ф. Вентури «Движение декабристов и братья Поджио» - первое и пока единственное исследование жизни, деятельности и мировоззрения братьев Иосифа и Александра Поджио.
Трудно переоценить значение очерков Н.А. Белоголового, основанных на собственных впечатлениях, рассказах А.В. Поджио и его жены, их письмах. Ценность их обусловлена именно близостью Н.А. Белоголового к А.В. Поджио - их знакомство началось в детские годы Николая Белоголового (в 1845 г.), переросло в дружбу и продолжалось до последних дней жизни декабриста.
Источниковой базой книги Франко Вентури послужили очерки Н.А. Белоголового, «Записки» и следственное дело А.В. Поджио, а также следственные дела, мемуары, письма других декабристов, программные документы движения. К сожалению, она не содержит новых материалов ни об итальянском прошлом семьи Поджио, но о его жизни в Италии. Само название книги довольно точно передаёт её содержание: биографии братьев Поджио излагаются в ней на широком историческом фоне, и порой история движения заслоняет, оттесняет на второй план историю людей; многие факты биографий остались неизвестными исследователю.
В то же время монография известного итальянского историка своим спокойным академическим тоном, верностью источникам, объективным изложением событий выгодно отличается от большинства трудов буржуазных историков, освещающих историю российского освободительного движения. Жаль, что она не переведена на русский язык, а потому недоступна российскому читателю.
При воссоздании биографии и взглядов А.В. Поджио были использованы различные источники.
Внешняя канва биографии, главные события жизни в основном прослеживаются по данным следственного дела, формулярного списка, письмам самого декабриста и его товарищей. При этом именно в тот момент, когда (после амнистии и особенно отъезда из России) власти менее подробно и внимательно фиксируют эти события в «деле по наблюдению» за ним, мы получаем новый источник - семейную переписку Белоголовых, а также письма самого Александра Викторовича. Но почти нет источников, освещающих жизнь Поджио со времени его приезда в Читу и до амнистии.
Хуже сохранились материалы, позволяющие судить о взглядах Поджио, эволюции его мировоззрения, - они слишком отрывочны. Об убеждениях декабриста до восстания мы можем судить только по показаниям на следствии его самого и его товарищей. Этому источнику, естественно, нельзя безоговорочно доверять, но его всё же можно и нужно использовать. Можно, хотя и с осторожностью, привлекать также и «Записки» Поджио, в которых автор через много лет вспоминает о своих взглядах в годы молодости.
Довольно подробную информацию об идейных позициях Поджио содержат его письма. Но и письма, и «Записки» характеризуют взгляды Поджио главным образом в последние годы его жизни, начиная с амнистии. Таким образом, о большом и чрезвычайно важном отрезке его биографии - годах каторги и ссылки - мы почти не имеем сведений. Этим состоянием источников и объясняется различная степень освещённости в предлагаемой статье разных периодов жизни Поджио.
Александр Викторович Поджио - итальянец по происхождению - считал своей Родиной Россию и был горячим её патриотом. Он и его старший брат Иосиф родились и выросли в Новороссии - южной окраине страны, в освоении которой участвовали многие эмигранты. Выписка из метрической книги о крещении прихожан римско-католического вероисповедания в Николаеве гласит: «1792 года ноября 22-го дня священник <...> окрестил младенца Александра Иосифа, родившегося 30-го августа, сына <...> здешних прихожан».
Аналогичные сведения имеются и о младшем брате: «1798 года майя 6-го дня <...> настоятель <...> окрестил младенца Александра, родившегося апреля 14/28-го дня, сына <...> здешних прихожан». Но сам Александр Поджио родиной называл Одессу, в которой он вырос. Немного известно нам о родителях декабристов, Витторио Амадео Поджио Магдалине Кватрокки (так она названа в метрической книге католической церкви Николаева, в итальянской родословной она именуется Мадаленой Даде, а в России её звали Магдалиной Осиповной).
В очерке Н.А. Белоголового и в примыкающем к «Запискам» А.В. Поджио фрагменте о В.Я. Поджио изложена версия о древнем и благородном происхождении дворянства рода Поджио. Она же отражена и в деле департамента герольдии Сената, возбуждённом в 1835 г. по ходатайству тёщи И.В. Поджио Гертруды Матвеевны Челищевой и его старшего сына Александра. Они представили документы из Генуи «о происхождении сего рода из древнейших генуэзских фамилий», но департамент герольдии не утвердил определения Псковского дворянского собрания о внесении Поджио, по происхождению его из дворянства иностранного, в четвёртую часть дворянской родословной книги.
В том же фонде хранится ещё одно дело «по определению дворянства рода Поджио», возбуждённое по определению Киевского дворянского депутатского собрания о внесении Иосифа (с сыновьями) и Александра Поджио в третью часть дворянской родословной книги, куда записывались потомственные дворяне, получившие дворянство путём выслуги чина по службе. Решение было принято в 1820 г. в присутствии самих братьев Поджио и их матери; для доказательства дворянского происхождения приводились следующие аргументы: майорский чин отца, владение им землёй и крепостными, служба Иосифа и Александра в гвардии. Нет основания для полного отрицания версии о древнем дворянстве, но можно усомниться в её верности.
Российская часть биографии Виктора Яковлевича (так именовался Витторио Амадео в России) Поджио достаточно полно подтверждается документами. В.Я. Поджио вступил в русскую службу в 1783 г. подлекарем (кстати, в итальянской родословной перечислены ближайшие родственники - священники, юристы, офицеры в небольших чинах), а в 1796 г. он вышел в отставку в чине секунд-майора, полученном в 1791 г. за участие в штурме Измаила.
За восемь лет этот иностранец на русской службе прошёл путь от подлекаря до обер-офицера, что давало право на потомственное дворянство, - карьера, свидетельствующая о незаурядной энергии и о наличии влиятельного покровителя. Таким покровителем, очевидно, был Иосиф де Рибас - при нём состоял штаб-лекарь Поджио, он крестил старшего сына, названного в его честь Иосифом.
Выйдя в отставку, В. Поджио - это особенно характерно для Новороссии того времени, и прежде всего Одессы, - занялся коммерцией, стал синдиком городского магистрата, имел макаронную фабрику в Крыму. Впрочем, дела шли, кажется, не очень удачно, и в 1800 г. В. Поджио пытался вернуться на медицинскую службу. Получив отказ Павла I, он вновь обратился к коммерции и взял у города подряд на строительство в 1804-1809 гг. первого театра в Одессе, в 1805 г. построил там для своей семьи большой каменный дом. За три года до смерти, последовавшей 29 августа 1812 г. в Одессе, В.Я. Поджио купил имение (Яновка Чигиринского уезда Киевской губернии) с 429 душами крепостных крестьян и, таким образом стал помещиком.
Александр Поджио рос в Одессе, «учился в Одесском институте», но это был ещё не Ришельевский лицей (создан в 1817 г.) и даже не предшествовавший ему «благородный воспитательный институт» (возник в 1811 г.), а только частная гимназия, в составе которой на деле существовали только приходское и уездное училища.
Впечатление об этом учебном заведении у Александра Поджио осталось очень неважное: «Сие училище относительно к наукам и получаемому в нём образованию ума и нравственности было самое ничтожное». После того как в 12 лет Александр «достиг успехами» своими «высшего класса», отец намеревался отвезти 13-летнего мальчика в Петербург, в тот самый пансион иезуитов, который уже окончил в 1809 г. его старший брат Иосиф.
Но смерть В.Я. Поджио и, вероятно, война помешали осуществлению этого замысла. «До 16-го года моего, - показывал декабрист на следствии, - я пробыл дома при матери моей, не имея уже учителей. Здесь я занимался только тем, чему учился, и потому преуспеваний в науках никаких не делал. <...> моё воспитание не имело никакого коренного направления, и потому особенными предметами не занимался и ни к чему себя не готовил».
Таким юным дворянским недорослем Александр Поджио приехал в Петербург и 1 марта 1814 г. вступил в службу подпрапорщиком в гвардейский резерв. В том же году он причислен к привилегированному лейб-гвардии Преображенскому полку, где с 1811 г. уже служил И. Поджио, участник Отечественной войны 1812 г.. Таким образом, молодой человек попал в среду петербургской гвардейской молодёжи, и эта среда стала его главным воспитателем.
Судя по показаниям на следствии, до 1819 г. вольнодумные мысли были чужды будущему декабристу, его «ропот» начался в 1819 г., чему способствовали, по словам самого А. Поджио, «сношения мои со многими из членов». Вряд ли можно говорить о влиянии на него в политическом отношении старшего брата. И. Поджио в 1818 г. вышел в отставку и уехал в имение, в тайное общество он вступил лишь в 1824 г. Правда, по его показаниям, «первые вольнодумческие и либеральные мысли» появились у него в 1820 г. в результате чтения западных либеральных изданий и сравнения России с более передовыми странами. Возможно, круг чтения и круг знакомств Александра Поджио сложился не без участия Иосифа.
«Видя себя невежей», «в кругу людей образованных» (поимённо назывались Н.М. Муравьёв, братья Шиповы, С.И. Муравьёв-Апостол, а также П.Я. Чаадаев), молодой офицер, «чтоб не отставать в благомысленных прениях», «обратился сам к предметам сим» - к политической экономии, праву, трудам просветителей. Интерес к политическим учениям был достаточно серьёзным - для более глубокого их изучения Александр Поджио посещает лекции профессора А.П. Куницына, читавшего в Петербургском университете курс «естественного права».
Обратившись к политике, он «увидел время, где дух преобразования взволновал народы. Испания, Неаполь, Пьемонт, Греция <...> приняли образ свободного правления». Бесспорна связь этих слов со знаменитым высказыванием Пестеля: «От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же. <...> Дух преобразования заставляет <...> везде умы клокотать».
Изучение трудов просветителей, сравнение общественного устройств, где уже было введено конституционное правление, с самодержавной Россией, пример революций на юге Европы порождали желание «введение сего образа правления в России», стремление «видеть и своё отечество наряду с просвещённейшими народами».
Но не только философия и политика интересуют молодого гвардейского офицера, а среди его знакомых - не только молодые вольнодумцы. Через много лет, 3 февраля 1844 г., Е.П. Оболенский писал из Ялуторовска троюродной сестре Е.Н. Хвостовой: «Я думаю, вы хорошо помните Александра Поджио, этого любезного офицера Преображенского полка. Сколько раз возобновляли мы воспоминания о вас в продолжение 13 лет, проведённых нами вместе».
Многие годы помнил Александр Викторович и другую свою знакомую петербургских времён - сестру однополчанина П.Н. Игнатьева. По слухам, она была влюблена в молодого красивого товарища брата и после его ареста постриглась в монахини. Поджио довелось в 1859 г. встретиться с Марией Игнатьевой - игуменьей тверского женского монастыря.
А. Поджио был постоянным посетителем известного в 1820-1824 гг. салона С.Д. Пономарёвой. Софья Дмитриевна отличалась не только миловидной наружностью, она была одной из «любезнейших и образованнейших женщин своего времени», в её доме «собирались литераторы всех партий». «Представьте себе небольшую, но уютную гостиную, в которой вокруг небольшого стола, освещённого матовым светом лампы и заваленного книгами, тетрадями и листами, собиралось несколько собеседников. Простота, выражающаяся во всём, отсутствие всяких затей роскоши и претензий на моду немедленно сообщаются каждому посетителю этой гостиной. Здесь всякому весело, легко и свободно».
Здесь бывали А.Е. Измайлов, В.И. Панаев, Н.И. Гнедич, А.А. Дельвиг, Е.А. Боратынский, П.А. Плетнёв, И.А. Крылов, В.К. Кюхельбекер, «говорили о современных литературных новостях, между которыми самою любопытною была только что изданная новая книжка «Полярной звезды». В окружении хозяйки и «три известных тогдашних красавца»: флигель-адъютант Арнеп, сын португальского консула Лопец, преображенский капитан Поджио - Поджио le cadet («младший» (франц.)), как подписан его рисунок в альбоме С.Д. Пономарёвой, l'infortune Poggio le cadet («несчастный Поджио младший» (франц.)) - заметил кто-то под его четверостишием в том же альбоме.
Политические интересы и занятия играли огромную роль в жизни молодого преображенского офицера и привели его в ряды тайного общества. В показаниях А.В. Поджио названы две даты вступления его в общество: 1821 и 1823 гг., в «Алфавите декабристов» значится 1823 г.
Отвечая на поставленные А.И. Чернышёвым 16 апреля 1826 г. «дополнительные вопросные пункты», Поджио писал: «Ещё с 1820 года я бывал в сношениях с полковниками Шиповыми, у которых я встречался с Никитой и Сергеем Муравьёвыми, с Чедаевым. Не говоря о обществе, говорили часто о правительстве. Я довольно понимал цель разговора, хотя никем из них не был принят в общество». В показаниях А.В. Поджио есть ещё одно свидетельство того, что в 1820 г. в его жизни произошёл решительный поворот: «В 1819 году начался мой ропот, а с 1820 года первоначальное моё вольнодумство».
Слова эти хорошо известны, но их значение может оказаться более важным, если сопоставить их со следующими: «<...> вольнодумства не было в России вне общества нашего, но был ропот. Но какое расстояние одного от другого! Ропот, в особенности при духе народа нашего, есть моление лучшего и всего - вольнодумство кичится, подымается и всё ниспровергает!». И далее: «ропот не вводит в беззакония». Трудно не прийти к выводу, что именно в 1820 г. произошло сближение А. Поджио с тайным обществом, каким был тогда Союз благоденствия.
А в мае следующего, 1821 г., гвардейские полки, в том числе и Преображенский, в котором служил Поджио, покидают столицу и отправляются на крупные манёвры. Это были не обычные военные учения - Александр I стремился превратить их в демонстрацию силы перед нараставшим в Европе революционным движением. Была и другая, ещё более важная задача, о чём писал Н.И. Лорер: «<...> в нашем походе скрывалась задняя мысль <...> проветрить гвардейский душок и не дать повториться семёновской истории».
Летом 1821 г. в местечке Бельмонте (близ Полоцка), где квартировали преображенцы, Шипов свёл А. Поджио с М.С. Луниным, которого охарактеризовал как «весьма свободомыслящего и весьма умного человека». Сблизившись с Луниным и разделяя его взгляды, Поджио согласился вступить в общество. Трудно сказать, о каком из декабристских обществ шла речь.
Союз благоденствия был распущен Московским съездом в январе 1821 г., а Северное общество ещё формировалось. М.С. Лунин, принимавший Поджио в тайное общество, был одним из инициаторов создания Северного общества. По-видимому, тогда же Лунин посвятил Поджио в задачи и цели общества, рассказал и о планах цареубийства, и Поджио, по собственному признанию, «с сим согласен был».
Одна фраза из этого места в показаниях - «средства, которые он (Лунин. - Н.М.) предполагал, <...> те же, что и прежде мне были известны, - произвести сие восстанием войска» - позволяет утверждать, что ещё до решительного разговора А. Поджио был очень близок к тайному обществу. После этой встречи А. Поджио с Луниным не виделся и «остался, не зная и поднесь, включено ли было моё имя в «Зелёную книгу». Очевидно, А. Поджио считал себя принятым в Союз благоденствия. Важно отметить, что в первые же дни после ареста он признал факт вступления в 1823 г. в Южное общество (что и нашло отражение в решении суда) и только в апреле 1826 г., отвечая на прямой вопрос следствия, признался, что был принят в 1821 г. Луниным.
Ранее А.В. Поджио показывал на следствии, что сразу же после беседы с Луниным он утратил непосредственные контакты с деятелями распущенного Союза благоденствия и лишь в конце 1822 г. понял «по сношениям или по приездам Давыдова и Волконского возобновление» общества и «устремил все мои понятия и дела к содействию».
Из дальнейших показаний выясняется, что «содействие» обществу означало выполнение важных поручений его руководителей. «Я при отъезде в отпуск (в декабре 1822 г. - Н.М.) имел конверт от Никиты Муравьёва». Проезжая через Киев в 1823 г. (в январе), - показывал на следствии А.В. Поджио - «я остановился в доме Василия Давыдова <...>.
Я имел препоручение от Никиты Муравьёва вручить ему или одному из Муравьёвых конверт под фальшивым адресом для доставления к Пестелю. Сим подав мне сомнение, и на любопытство моё открыли они мне соединение их <...>. Тут я был принят Давыдовым и Муравьёвыми и обещал им моё содействие. Побудило меня взойти в их общество связь моя прежняя с ними и убеждение тогда моё в необходимости участвовать в предприятии даровать свободу и права народу нашему».
Таким образом, вступление А.В. Поджио в Южное общество было не началом, а лишь рубежом его деятельности в декабристской организации: сближение с тайными обществами началось в 1820 г., в 1821 г. он был условно принят в Союз благоденствия, в 1822 г. выполнял поручения руководителей Северного общества.
Бесспорно, в тайное общество А.В. Поджио привели глубокие идейные причины. О формировании его взглядов на раннем этапе мы можем судить лишь по ответам на следствии, полностью положиться на которые, по понятным причинам, нельзя. На развитие свободомыслия А. Поджио влияли те же факторы, которые побудили встать на путь борьбы с самодержавно-крепостническим строем многих его товарищей.
Это не только общеевропейская революционная ситуация, философские и политические книги, среда молодых вольнодумцев, но и бедственное положение народа, «следы опустошительных громад Наполеона, как-то: сожжение Москвы, понесение убытков дворянством, купечеством, а более ещё крестьян, утративших всё движимое их имущество, одним словом, всех сословий усилия и пожертвования всякого рода, <...> сие казалось достаточным к обращению внимания на то нашего правительства».
Как и многие другие декабристы, А.В. Поджио считал 1812 г. рубежом в истории народной жизни и общественного движения, отмечая особое значение возросших патриотических чувств и национального самосознания в распространении революционных идей. Он осуждал правительство Александра I за то, что оно не оценило народного подвига в Отечественной войне, не облегчило положение народных масс, не произвело каких-либо реформ, которых все ждали после падения Наполеона: «<...> ожидали мира, отдохновения, с сим уменьшения налогов и улучшения всех гражданских отраслей правления. Вот как говорили мы о надеждах России, вот к чему приписывали потом её ропот».
Будущий декабрист крайне неодобрительно относился и к внешней политике Александра I, считая, что после падения Наполеона излишними были «издержки, увлекающие за собой всякое приготовление к походам дальним и к войне. Все сии меры усмотрены как лишними, ибо достаточно было при истощении уже Франции сил Англии и Пруссии, чтоб разрушить все замыслы и последние Наполеона».
Возмущало долгое пребывание императора за границей в ущерб внутренним делам, постоянное его участие в конгрессах Священного союза, провозглашённая на них готовность русского царизма участвовать силами русской армии в борьбе с революционными движениями в Европе. Принятая на конгрессе в Троппау в 1820 г. конвенция Священного союза о праве вооружённого вмешательства во внутренние дела любой страны, которой угрожала революция, вскоре - не без содействия русского царизма - была воплощена в жизнь интервенцией Австрии против Италии, а затем Франции против революционной Испании.
Это вызвало негодование многих прогрессивно настроенных русских людей, которые «усмотрели понуждения нашего правительства, Франции к усмирению Испании; не мы одни предполагали, что сия политика поглощала государственную казну».
Позднее в «Записках» А.В. Поджио вновь возвращается к вопросу об интервенции европейских стран против революции. Он осуждает Пильницкую декларацию 1791 г., призвавшую европейских монархов объединиться против Великой Французской революции, и считает, что вмешательство европейских держав в дела Франции, провозглашённое Пильницкой декларацией, развязало «кровавые бури» внутри Франции и превратило «89-й год <...> в ожесточённый 92-й», привело к осуждаемой им якобинской диктатуре.
Автор «Записок» сопоставляет события конца XVIII в. с европейской ситуацией времени создания Священного союза: «<...> охранение веры, прав царских и бесправия народов служило основаниями этому союзу, наравне бесчеловечному и безрассудному, как и союз Пильницкий». Та же позиция прослеживается и в следственном деле.
Особое недовольство вызывала у Поджио двуличная политика Александра I по отношению к греческому освободительному движению: «Довольно известно всегдашнее покровительство правительства нашего к единоверцам нашим, угнетённым грекам. Со времён ещё императрицы Екатерины Второй сие покровительство не перекрывалось по 1820 год». Вопреки этой традиции, вопреки интересам России на Балканах Александр I отказал в помощи греческому народу, восставшему против турецкого ига, и «так невероятна была для нас политика, вовсе не соответствующая ожиданиям всех».
Оскорбительным казалось для чувств русских патриотов поведение царя в Польше: в то время как Польше была дана конституция, Россия оставалась без неё, «и сие мы не без ревности усмотрели! В речи, произнесённой при даровании сей конституции, есть слова, оскорбительные для духа народного нашего».
Контрреволюционная внешняя политика царизма сочеталась с внутренней реакцией, которая не могла не вызвать у передовой молодёжи возмущение и протест. К числу наиболее реакционных мер Поджио относил введение военных поселений, жестокое подавление Чугуевского бунта, злоупотребление винными откупами, тяжёлую рекрутчину. Даже в показаниях арестованного обличительно звучат его слова: «Я сам был раз свидетелем в 23-м году, когда рядовой один в мундире с медалью на груди пришёл к помещику просить чего же - хлеба! Я был сам в мундире, и, признаюсь, мне горько сие было!».
Все эти факторы не только привели А. Поджио в тайное общество, но и побуждали его, как и многих других декабристов, становиться на более радикальные позиции, отказываясь от конституционно-монархических взглядов и склоняясь к республиканским воззрениям. Поджио признавал, что к 1823 г. «при понятиях, уже носящихся о республике», он «принял её за цель также свою» и «сделался тогда твёрдым её приверженцем».
В 1823 г., во время пребывания гвардии в летних лагерях, Поджио часто встречался с Н.М. Муравьёвым. «Однажды он мне вручил лист литографированный - то было изложение общих правил Союза благоденствия. Просил меня извлечь удобнейшее и присовокупить новые определения наши насчёт приёмов членов». Речь шла о коллективной работе членов Северного общества над проектом нового устава.
В октябре 1823 г. состоялась встреча нескольких членов общества на квартире у Пущина. «Я читал им правила мной извлечённые», - показывал Поджио на следствии. В них он «пометил также, что при восстании все должны соединиться под знамёна свободы».
Н.М. Муравьёв тогда же говорил о плане и общих установках своей Конституции. Ни основной программный документ, ни уставные правила Северного общества на этом совещании приняты не были, но на нём состоялось избрание директоров и были обсуждены важнейшие вопросы дальнейшей жизни общества. В декабре 1823 г. Поджио участвовал ещё в одном совещании Северного общества на квартире М.Ф. Митькова, где встретил нового лидера северян, К.Ф. Рылеева, «человека, исполненного решимости», - как показывал Поджио на следствии.
Таким образом, хотя мы и не можем с полной определённостью назвать время вступления А.В. Поджио в Северное общество, в 1823 г. он стал его активным и авторитетным членом. То обстоятельство, что Поджио одновременно состоял и в Южном и в Северном обществах, создало объективную возможность выполнения им функций посредника. Но решающую роль сыграло, конечно, не это формальное условие, а радикальные республиканские убеждения, «пылкость и готовность к действию», которые усмотрел в нём впоследствии Следственный комитет.
Уже в мае 1823 г., когда в Петербург прибыл А.П. Барятинский с поручением от Директории Южного общества «упрекнуть Северное общество в его бездействии, <...> требовать от них решительного ответа, могут ли и хотят ли содействовать нашим усилиям», он обратился к А.В. Поджио и заехал к нему в Преображенские казармы. Поджио сначала отправился к Н.М. Муравьёву с привезённым Барятинским письмом от Пестеля, а затем устроил встречу Барятинского с Муравьёвым, на которой присутствовал и сам.
Убедившись в несогласии Н. Муравьёва с П. Пестелем, в его отказе от предлагаемых тем решительных мер, Поджио тем не менее обещал южанам «всё возможное <...> содействие». Более того, он высказал недовольство увлечением Н. Муравьёва теоретическими занятиями. «Муравьёв ищет всё толкователей Бентама, а нам действовать не перьями» - это высказывание Поджио соответствовало словам Пестеля «nous voulons avoir maison nette» («Мы хотим иметь дом вычищенным» - франц.).
Как и С.Г. Волконский, и В.Л. Давыдов, до этого пытавшиеся склонить Н.М. Муравьёва к действенной и активной подготовке восстания в Петербурге, не сумел убедить его и А.П. Барятинский. Тогда решено было приступить к осуществлению другого замысла Пестеля - создать в Петербурге самостоятельную ячейку Южного общества. Среди «северян» к тому времени уже сложилось революционное крыло, готовое к действию. В его составе был и А.В. Поджио. Надо было организационно оформить «петербургскую управу», подобрать в неё надёжных членов.
Особое внимание было обращено на Кавалергардский полк, как имеющий более близкий доступ к царскому двору, что было очень важно для осуществления первого этапа плана Южного общества - «заговора», т. е. истребления императорской фамилии. Вероятно, не без помощи Поджио приехавший в Петербург Барятинский встретился с Е.П. Оболенским и М.И. Муравьёвым-Апостолом. Организационно ячейка Южного общества в столице, возглавляемая М.И. Муравьёвым-Апостолом, в составе И.А. Анненкова, Ф.Ф. Вадковского, Н.Н. Депрерадовича, П.Н. Свистунова была оформлена весной 1824 г., когда А.В. Поджио в Петербурге уже не было.
По данным формулярного списка, А.В. Поджио 30 октября 1823 г. был переведён майором в Днепровский пехотный полк, расквартированный на юге. На самом деле он уехал в декабре, да к тому же «был на пути задержан болезнию и поэтому опоздал к контрактам в Киев», приехав туда к концу января 1824 г.
Не вполне ясны мотивы, по которым А.В. Поджио перевёлся из гвардии в армию и переехал из столицы в провинцию. М.В. Довнар-Запольский связывает это со стремлением к более активным революционным действиям, которыми отличалось Южное общество. Эту точку зрения поддерживает и Ф. Вентури, который считает, что недовольство пассивностью Северного общества побудило Поджио перевестись на юг. Расстройство материальных дел Поджио также могло повлиять на его решение покинуть гвардию, требовавшую больших расходов, и перевестись в скромный пехотный полк, поближе к родовому имению.
Имение, доставшееся от отца, пришлось заложить ещё в сентябре 1824 г., уплата неустойки в 2800 рублей за невыполнение Виктором Яковлевичем Поджио поставок угля в Одессу оказалась непосильной, и её, по прошению, разделили на три года. Отвечая на вопрос следствия «о положении и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников», киевский губернатор сообщал, что в имении Яновка 398 душ, но оно «заложено в Государственном заёмном банке в 78 800 рублей и, сверх того, обременено долгами за 30 тысяч рублей». Расстройству имения могла способствовать и привычка братьев Поджио не стеснять себя в средствах, о чём свидетельствует опись вещей, отобранных у них при аресте.
Каковы бы ни были причины его перевода на юг, А.В. Поджио в конце января 1824 г. принимает участие в совещании («съезде») Южного общества, хотя и не застаёт уже Пестеля. С.Г. Волконский показывал на следствии, что, «следуя к Днепровскому полку по переводе его из гвардии в оный», А.В. Поджио в 1824 г. «в первый раз участвовал в совещании членов Южной управы».
На этом съезде присутствовали В.Л. Давыдов, С.Г. Волконский, С.И. Муравьёв-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, председательствовал после отъезда Пестеля А.П. Юшневский. Ещё до приезда Поджио П.И. Пестель был «уведомлен Давыдовым обо всём, что в Петербурге творилось», но и Поджио рассказывал о положении дел на севере: «Юшневскому я должен был сказать всё, мне сказанное Матвеем Муравьёвым, и говорил, сколько необходимо было сменить Никиту Муравьёва».
Из сказанного следует, что А.В. Поджио выступал не просто в роли посредника между Севером и Югом, но и сам занимал активную позицию, прямо требуя замены Никиты Муравьёва на посту руководителя Северного общества («Я предложил удалить Никиту Муравьёва от управления управы, сие было одобрено»). Необходимость этого шага он доказывал тем, что Северное «общество ничуть не увеличилось, что вообще при существующем положении «вряд ли там общество возымеет тот успех, что на Юге».
Поджио с горечью сообщил присутствующим об отсутствии единства среди «северян», «что мнение разделено - что иные хотят республику с покушением на жизнь всей царской фамилии, а что другие, как мне говорил Матвей Муравьёв, отвергнули республику».
Роль посредника между Северным и Южным обществами не только заставила Поджио окунуться в гущу полемики между умеренными и радикальными, но и позволила, как справедливо отметил Ф. Вентури, осознать всю сложность проблем, стоявших перед декабристами.
В 1824 г. он, вероятно, пережил один из духовных кризисов, переворотов во внутренней жизни. В этом году в Киеве, он «говорил, что в Петербурге ничего нет и не может быть <...>, твердил и уверял всегда, что дело наше и сверх сил, и времени, и всякого вероятия», «дух уже преобразования во мне гаснул». На следствии он упорно доказывал: «после приезда «из Петербурга в течение моей семимесячной службы я не содействовал ни в чём».
В сентябре 1824 г. произошла встреча с Пестелем, оказавшая огромное влияние и на взгляды, и на поведение Поджио. «Свидание моё с Пестелем, - показывал А. Поджио, - меня воспламенило». Во время встречи, хотя Пестель знал о решительности Поджио, он «счёл за нужное начать <...> с азбуки и в политике, и преступлении, и действии», а затем и подробно разъяснить основные программные и тактические принципы «Русской правды»: «Пестель мне говорил здесь о всём плане его введения чистого народодержавного правления. <...> Я во всём с ним соглашался».
В своих показаниях Поджио откровенно говорил о том, что испытывал сильное влияние Пестеля. Так, в сентябре 1824 г. Пестель его «убедил совершенно в превосходстве предположенного для России народного правления». Поджио не только проникся республиканизмом Пестеля, но и разделил его идею о диктатуре Временного революционного правления - одно из ведущих положений «Русской правды». «Поджио никакого противоречия не делал, а совершенно в том соглашался», - показывал Пестель.
Признавая огромное влияние Пестеля на Поджио, не следует забывать, что знаем мы об этом главным образом из показаний Поджио на следствии - тех показаний, которые давал сломленный, переживший тяжёлую драму человек, склонный, может быть, преувеличить влияние других и преуменьшить самостоятельность своих решений и поступков. Но Поджио, бесспорно, был знаком с основами аграрного проекта «Русской правды»:
«Пестель мне читал отрывки Русской правды в 1824-м году при начале его сочинения. Помню, читал мне статью о разделе земель и вольности мужиков, составление волостей общественных, что занимало его более всего, как он мне говорил».
Надо полагать, что Поджио не только ознакомился с этим наиболее радикальным аграрным проектом декабристов, но и разделял его основные принципы. Впоследствии в письмах и «Записках» Поджио выделял во взглядах Пестеля два основных положения: республику и освобождение крестьян с землёй.
В обвинительном заключении против А.В. Поджио ему инкриминировалось и самое опасное: согласие на цареубийство и на уничтожение всей императорской семьи, что было, по мнению ряда декабристов, необходимым условием для установления республики. Относительно уничтожения императорской фамилии в Южном обществе существовало несколько проектов. Одним из них было создание особой группы офицеров - «une garde perdue» (обречённый отряд - франц.), т. е. отряда цареубийц, которые, жертвуя собой, должны были осуществить первую часть плана - цареубийство, или «заговор», после чего последовала бы военная революция, или «переворот». В этот замысел Пестель счёл нужным посвятить и А.В. Поджио.
Известно, что следствие всячески стремилось именно вокруг цареубийства построить всё обвинение, чтобы придать делу декабристов не политический, а уголовный характер, умалить значение их выступления. К такому признанию Следственный комитет принуждал и Поджио, и он вынужден был подтвердить, что не только разделял план цареубийства, но и сам был готов принять участие в его осуществлении. Во время сентябрьской встречи с Пестелем обсуждался и вопрос о том, сколько членов императорской фамилии подлежало бы уничтожению.
Можно заключить, что А.В. Поджио целиком поддерживал и разделял все важнейшие программные и тактические установки Южного общества.
Поджио был и достаточно осведомлённым членом общества. Входя в его Каменскую управу, которая пыталась привлечь военных поселян к выступлению, Поджио позже показывал: «Давыдову было поручено действовать на поселения». Знал А.В. Поджио и о том, что С.И. Муравьёв-Апостол вёл агитацию среди солдат, служивших прежде в Семёновском полку и переведённых после выступления 1820 г. на юг, а также старался привлечь к себе нижних чинов Черниговского полка. А.В. Поджио и сам выполнял ответственные поручения. Одно из них было связано с поездкой в Орёл, другое - на Кавказ.
Готовясь к восстанию, декабристы стремились использовать каждое проявление солдатского недовольства. Поэтому особое внимание члены Южного общества обратили на выступление в феврале 1823 г. в Екатеринославском полку, стоявшем в Орле. Причинами открытого проявления недовольства были как общая тяжесть военной службы, так и произвол, незаконные поборы полкового начальства. Волнения, во время которых один из эскадронов вышел из повиновения, продолжались с 9 по 19 февраля 1823 г.
В сентябре 1824 г. Пестель поручил Поджио, проезжавшему через Орёл, «стараться разведать о бунте, случившемся в одном эскадроне кирасирского полка, там стоящего», и «познакомиться с офицерами того полка». Поджио побывал в Орле - заехал туда, возвращаясь домой из Виленской губернии. В эту губернию, в город Видзы, он ездил по делу, «совершенно чуждому делу общества»; там же, кстати, он побывал и годом раньше, если верить утверждению И.В. Поджио («на пути своём из Петербурга заехал он к знакомой ему особе в Виленскую губернию»). Мы не знаем, что удалось А.В. Поджио узнать в Орле, во всяком случае, и он, и Пестель отрицали, что им стали известны какие-либо подробности возмущения в Екатеринославском полку.
После этой поездки Поджио «виделся с Пестелем в 1825-м году в Киеве на контрактах. Здесь я ему сказал, - показывал Поджио, - безуспешное моё дело в Орле и что я оставляю службу и отправляюсь жить в деревню до мая месяца, в котором я поеду на Кавказ. Он и Муравьёв просили меня разведать о тамошнем обществе».
На разведку по поводу Кавказского общества был сначала отправлен С.Г. Волконский, но ему удалось встретиться только с А.. Якубовичем, который и сообщил сведения о якобы организованном в Кавказском корпусе тайном обществе. Волконский предлагал Якубовичу и В.Ф. Тимковскому стать посредниками между Кавказским и Южным обществами. Но, по показаниям П.И. Пестеля, в ответ на это предложение было сказано, «что они уже в сношениях с тайным обществом в Петербурге, но с каким, того не говорили».
Поскольку сведения, доставленные С.Г. Волконским, были весьма неопределёнными, Южная Директория и решила перепроверить их через А.В. Поджио. На Кавказских минеральных водах Поджио побывал в августе 1825 г., но, как он показывал, «там, никому не открываясь, никого и не открыл, хотя всечасно встречался с служащими там и в Грузии». В.Л. Давыдов дополнил показания Поджио весьма существенными подробностями: «Поджио 2-й, ездивший для здоровья своего на воды, видел и Воейкова, старался узнать о сём обществе и по возвращении утвердительно говорил, что не существует там общества никакого и что мысль, что генерал Ермолов берёт в оном участие, ни с чем не сообразна и никакого совершенно основания не имеет».
Аналогичны по замыслу и показания И. Поджио, который сообщил, что, «разговаривая <...> обо всём, что видел на Кавказе достойного примечания», брат его сказал: «<...> ты помнишь, что Волконский уверял, что есть тайное общество на Кавказе, всё - пустяки, ничего этого нет». Таким образом, хотя миссия А.В. Поджио не дала положительных результатов, примечательно, что в данном случае ему доверялось, наряду с руководителем Каменской управы Волконским, ещё одно очень ответственное поручение.
О месте А.В. Поджио в Южном обществе говорит и неосуществлённый план создания особой Восточной управы, которую предполагалось основать, «поручив оную подполковнику Поджио». А.П. Юшневский признавался на следствии: «Восточную управу, вероятно, предположено было составить из тех членов, которые, находившись в Киевской губернии, имели более удобности быть между собою в сношении. Таковы: Тизенгаузен, Швейковский, Враницкий, оба Поджио, Бестужев, Ентальцев и Лихарев. Но до сведения моего не дошло, чтобы восточная управа была составлена». Для осуществления этого плана, вероятно, не хватило времени.
В 1825 г. в жизни А.В. Поджио произошла важная перемена - он оставил военную службу (отставка дана 31 марта 1825 г.). Вероятно, в основе этого решения лежали глубокие причины - возможно, ещё один кризис, кризис веры в успех предпринятого дела. В показаниях на следствии А.В. Поджио объяснял этот шаг принципиальными соображениями: «<...> я подал в отставку, я, который знал, что с прежней моей отважностью был необходим для начала действия, я, который пылал прежде сим желанием!».
В очерке Н.А. Белоголового говорится о разочаровании, постигшем Поджио в 1825 г., и связанном с этим намерением его уехать в Америку. Эти слова, очевидно, основаны на воспоминаниях самого А.В. Поджио, который показывал на следствии: «В октябре месяце того же года хотел ехать в Берлин, а оттуда богу известно, куды, оставя мать, родных, отечество моё, хотел направить путь далёкий мой. Я оставался при своих намерениях, когда по случившимся обстоятельствам опять я запылал». Сама утопичность этого плана говорит о свойственной А. Поджио импульсивности, склонности к крайностям.
Первые сообщения о восстании на Сенатской площади и его разгроме были получены на юге через 10-12 дней.
Но ещё 13 декабря 1825 г. в Тульчине был арестован Пестель. «21 числа декабря, - показывал А.В. Поджио на следствии, - приехал я к генералу Давыдову на званый обед. Здесь находились Давыдов, Лихарев и Янтальцев. Давыдов первый объявил мне о приезде Волконского с известием о арестовании Пестеля, Юшневского, Крюкова и сослании к[нязя] Барятинского под арестом к генералу от инфантерии Сабанееву.
Час спустя прибыл туды и Янтальцев, которого Волконский застал в Болтышке. Сей подтвердил вышесказанное Давыдовым, с добавлением, что общество всё открыто с именованием 80-ти членов оного <...>. К[нязь] Волконский предостерегал нас не хранить бумаг, до общества касающихся, говоря, что при арестовании членов разыскивают также и бумаги их».
Вслед за тем все разъехались по домам и занялись сожжением бумаг. Но А.В. Поджио не мог смириться с арестами и разгромом общества, он пытался изменить ход событий и развил кипучую деятельность. Планы освобождения арестованных, и в первую очередь Пестеля, сменяли друг друга. «Восприимчивый, пламенный поборник республиканского правления, неукротимый в словах и суждениях», Поджио «твердил своим соумышленникам и уверял, что для блага общего готов всегда на собственную гибель».
Вернувшись домой, Поджио написал письмо С.Г. Волконскому, в котором говорил ему: «<...> гибель наша неизбежна при открытии общества, <...> казни ожидают всех и <...> милосердия не ожидать, когда в такое время гонения начались. Убеждал его <...> спасти Пестеля, говоря ему сии слова: «C'est a vous a nous rassembler et marquer a chacun de nous les devoirs a remplir envers leurs amis; faites le votre, je ferai le mien» («На вас лежит обязанность нас собрать и указать каждому его обязанности по отношению к своим друзьям; выполняйте ваш долг, я выполню свой» - франц.).
Смысл письма - не только в плане освобождения Пестеля, но и в идее восстания на Юге. На следствии С.Г. Волконский показывал, что Поджио пытался убедить его как «по обязанностям моим к исполнению цели общества, так и тем, что всем членам предстоит неминуемая гибель и что, во всяком случае, лучше уже погибнуть, начав действие и поставляя мне на вид, что при начатии таковых же действий Муравьёвыми в 3-м корпусе есть даже некоторая надежда, что дела могут взять выгодный оборот».
Поджио предлагал план возмущения 19-й дивизии, в которой служил Волконский, - об этом плане, как показывал Поджио, ему ещё в 1824 г. говорил Пестель: «<...> двинуться с успевшими к тому склониться полками 19-й пехотной дивизии, полагая присутствие князя Волконского, моё и капитана Фохта достаточным к склонению полков 1-й бригады, а что за ней последуют и другие, соединить с стоящим смежно Вятским полком и, сделав нападение на Тульчин, арестовать главные лица главной квартиры 2-й армии».
В разговоре с Ентальцевым 22 декабря 1825 г. Поджио развивал этот план. По его проекту С. Муравьёв-Апостол должен выступить с черниговским полком, «а для сего непременно ему должно с ним видеться и иметь верное решение здешних членов». Затем Поджио после контрактов поедет в Ригу, «чтобы возбудить к возмущению полковника Вольского», и в Петербург, «для умерщвления ныне царствующего государя императора».
Через Ентальцева было отправлено письмо к Волконскому, а 23 декабря снова члены Каменской управы собрались на квартире Давыдова, где А.В. Поджио прочитал присутствовавшим здесь В.Л. Давыдову, В.Н. Лихареву и И. Поджио «подробное изложение предположений его к действию: начать Азовским полком и идти к м[естечку] Тульчину, где, арестовав г[енерала] Киселёва и дежурного генерала Байкова, ожидать Сергея Муравьёва и потом отправиться на Киев и в нём основать главную квартиру», - показывал на следствии Лихарев.
Видя колебания и сомнения членов Каменской управы, возражения Давыдова, А.В. Поджио, тем не менее, настаивал на своём. Он предложил, что сам поедет в Киев к С. Муравьёву-Апостолу, чтобы сообщить ему план действий и побудить поднять на восстание Черниговский полк, а затем отправиться в Петербург для совершения покушения на Николая. Эту сцену и речь Поджио, предложившего свои «две руки» для цареубийства, описали многие свидетели - поэтому она подробно воспроизведена в вопросах следствия:
«Между тем, пока не был ещё получен ответ Волконского, вы, находясь в доме Василья Давыдова, при случившихся у него квартирмейстерской части подпоручике Лихареве и брате вашем штабс-капитане Поджио вы говорили о причинах, побуждающих к возмущению, а когда Давыдов оспаривал оные, то читали ему и Лихареву копию с письма вашего к Волконскому и произносили после того следующее: «Я предлагаю свои две руки, поеду в Петербург, и вы узнаете, что в такой-то день государя императора уже не существовало бы».
Давыдов в показаниях уточнял, что при этом он возражал Поджио: «Я на сие не сказал, что надобно шесть рук, а сказал, что он погибнет и ничего не сделает, что и двадцати недостаточно и что никто его не поддержит. Он сказал на сие, что всякий должен за себя отвечать, а что он в себе уверен».
На самом деле Поджио, конечно, не собирался совершить этот акт в одиночку: «Когда я говорил о своих двух руках, то они стоят сто рук, разумея здесь общество. Муравьёв, Оболенский, Голицын, Митьков одних мыслей, всегда готовы к действию и, наконец, остальные члены общества. Должен признаться и в том, что покушение на жизнь всей царской фамилии было предположено первым началом действия и что сие ужасное преступление имело общее всех согласие». После убийства императора командование над гвардией должен был, по плану Поджио, взять на себя авторитетный и имеющий связь со многими членами тайного общества генерал М.Ф. Орлов.
Впоследствии эти роковые слова - предложение А.В. Поджио взять на себя покушение на «ныне царствующего императора» - были одним из главных и самых тяжких из предъявленных ему обвинений.
Как утверждал А.В. Поджио, его план получил одобрение всей Каменской управы. Но дальнейшие события развивались совсем не так, как он предполагал. 26 декабря, заехал к Ентальцеву, который со своей ротой стоял в 12 верстах от Каменки, А.В. Поджио узнал об отказе Волконского участвовать в восстании. Все же члены Каменской управы и после этого продолжали обсуждать возможности выступления на юге. Подполковник Ентальцев, командир 27-й конно-артиллерийской роты, заявил: «<...> если дело пойдёт дурно, то тогда только пойду напролом прямо на поселение, где негодуют», - известно, что мысль о возмущении военных поселян давно уже дебатировалась в Южном обществе.
После отказа Волконского А.В. Поджио пытался изобрести другой план: «<...> удобный был случай покуситься на жизнь царской фамилии в Москве, по случаю коронации».
А.В. Поджио, как и все члены Каменской управы, был в смятении и рассеянности. Хотя он и был тогда полон решимости действовать, не желал сидеть сложа руки и покорно ждать ареста, реальных последствий его порывы не имели. 26 декабря состоялось совещание у Ентальцева, «где решено было ничего не предпринимать». Поджио понимал и сам говорил, что, «будучи Майбороде известен», должен быть арестован «неминуемо на днях».
Новый толчок к активным действиям был дан арестом Лихарева - это произошло в доме Поджио 29, по его показаниям, или 31, по официальным данным, декабря 1825 г. Считая арест Лихарева незаконным, при виде рыданий его жены, плача и отчаяния собственной матери, охваченной тревогой за судьбу сыновей, А. Поджио поклялся брату: «<...> друг мой, теперь я должен исполнить обещание роковое, спасу вас от гонений; простись со мной, я тут же мёртв паду, я преступления не переживу».
Реальность этого очередного плана уже не имела значения. Как показывал на следствии А.В. Поджио, 1 января 1826 г. ему стало известно о событиях 14 декабря в Петербурге, и он стал ежеминутно ожидать своего ареста, «предупредил мать свою и приготовился в путь совершенно, <...> ни малейшей не имел мысли тогда отправиться на исполнение моего ужасного преступления».
27 декабря 1825 г. военный министр распорядился арестовать и доставить в Петербург майора Днепровского полка Поджио. Исполнить этот приказ было поручено командиру 1-й бригады 3-й драгунской дивизии генерал-майору Набелю, аналогичное предписание было направлено 30 декабря киевскому гражданскому губернатору. Представители военной и гражданской власти прибыли в Яновку с целью ареста А.В. Поджио в один день - 3 января 1826 г., разойдясь несколькими часами.
В этот трагический момент Поджио попытался ещё раз найти выход. Иосиф Поджио показывал на следствии: «Вспомнил я, что брат мой, будучи уже под арестом, за полчаса или за час перед отъездом говорил мне, что если бы подполковник Ентальцев был тут, он бы ему предложил подняться с ротою своею и пошёл бы с ним к поселению, от которого мы в пятнадцати верстах живём.
Брат мой также говорил мне, что, может быть, дорогою он уйдёт из-под ареста к Муравьёву, а оттуда поедет в Ригу повидаться с одной особою, давно ему знакомою, которая, однако же, совершенно не политическое лицо, и, увидевшись там с полковником Вольским, предложит ему со своим полком подняться».
Возможно, что И.В. Поджио ошибся в воспроизведении этого разговора: речь о поездке в Ригу и оттуда в Петербург шла несколькими днями раньше, как и о плане поднять роту Ентальцева и идти на военные поселения. Впрочем, эти замыслы могли вновь всплыть - как последняя, отчаянная надежда. О возможности присоединиться к черниговцам показывал на следствии и сам А. Поджио: «<...> если бы я был в службе, то верно участвовал бы с ним», «я говорил брату, что присоединюсь к Муравьёву», «сие было среди горьких прощаний наших».
При аресте А. Поджио, по его собственным показаниям, сказал брату: «Россия много теряет в лишении меня свободы - я еду на смерть». По-видимому, это надо понимать так, что арест лишил А. Поджио возможности осуществить задуманное цареубийство, которое могло бы, как он полагал, спасти Россию.
Какими бы ни были последние отчаянные планы, арестованный 3 января 1826 г. генералом Набелем А.В. Поджио дал ему честное слово, что будет «себя вести, как долг мой теперешний велит. При всём доверии моего сопутника я ни в чём слову не изменил».
11 января арестованного доставили в Петербург и отправили на главную гауптвахту, а 12 января привезли в Петропавловскую крепость (в Трубецкой бастион, в 7-й номер арестантского каземата). Там он находился недолго и большую часть заключения провёл в Невской куртине.
Началось следствие, и тут в поведении А.В. Поджио произошёл резкий перелом: на смену решимости действовать даже в самых крайних обстоятельствах, энергичным попыткам побудить оставшихся на свободе членов Каменской управы к активному сопротивлению власти даже в условиях разгрома общества, - на смену этому пришли бурное раскаяние, откровенность перед следователями и царём, обличения, наносившие тяжёлые удары товарищам по обществу, особенно Пестелю.
Размышлениям о причинах подобного поведения большинства декабристов посвящены многие страницы трудов разных исследователей, и большая их часть может быть отнесена и к А.В. Поджио. О том, как и почему надламывалась «хрупкая дворянская революционность», писала М.В. Нечкина. Ещё М.В. Довнар-Запольский обратил внимание на то, что во время следствия некоторые декабристы, находясь в крайне подавленном психическом состоянии, узнав об обличающих их показаниях товарищей по тайному обществу, считали себя «совращёнными» и, в свою очередь, давали против других, особенно против руководителей тайных организаций, откровенные и обширные показания.
К таким декабристам принадлежал и А.В. Поджио, которому следователи сумели внушить, что из них «хотели сделать лишь орудие». Об этом с горечью не раз говорил на следствии и сам Поджио. Так, он показывал, что С.И. Муравьёв-Апостол и П.И. Пестель «втайне действовали на то, чтобы, приготовив других исподволь к совершению удара, сделать их слепым орудием своих видов». Поджио был явно ослеплён обидой, поверив в вероломство Пестеля по отношению к себе.
Впоследствии А.В. Поджио в «Записках» пытался осмыслить и объяснить поведение своё и своих товарищей перед Следственным комитетом и указывал на коварные приёмы Комитета и самого царя, провокационные вопросы, путавшие заключённых и возводившие напраслину на их товарищей, обещания и угрозы, поддельные, вымышленные показания, моральные и физические пытки - все средства были пущены, «чтобы достигнуть искомой цели: разъединить это целое, так крепко связанное, и разбить его на враждующие друг другу части».
Немалую роль, по словам автора «Записок», играли и ссылки следователей на милосердие царя, якобы желавшего «знать одну лишь истину», - а ведь уезжая в Петербург, Александр Поджио готовился к смерти.
Притворное участие, призыв к откровенности, лицемерие царя, лживые обещания реформ обманули многих - им казалось, что «дело, возникшее при прежнем правлении и при других обстоятельствах, должно было при новом царствовании утратить своё прежнее значение и подвергнуться не преследованию, а исследованию, более соответствующему благоразумной цели, в обязанность поставленной всякому вступающему венценосцу на престол».
Одну из наиболее удачных попыток объяснить феномен поведения декабристов на следствии с историко-психологической точки зрения предпринял Ю.М. Лотман. По его мнению, в этой трагической обстановке «резко выступили другие, прежде отодвигавшиеся, но прекрасно известные всем декабристам нормы и стереотипы поведения: долг офицера перед старшими по званию и чину, обязанности присяги, честь дворянина.
Они врывались в поведение революционера и заставляли метаться при совершении реальных поступков от одной из этих норм к другой». Характерное для декабристов специфическое рыцарство «сослужило им плохую службу в трагических условиях следствия и неожиданно обернулось нестойкостью: они не были психологически подготовлены к тому, чтобы действовать в условиях узаконенной подлости».
У Александра Поджио к этим мотивам добавлялись и особенности характера. Человек эмоциональный, пылкий, увлекающийся, он был склонен к крайностям, сравнительно легко поддавался внушению. Наше представление о характере А.В. Поджио дополняет реплика С.Г. Волконского, отмечавшего в письме И.И. Пущину от 14 декабря 1854 г. перемену, происшедшую в друге: «Сердце не на ладони, - а прежде это бывало у него и чересчур». Но не только личные качества объясняют происшедшее с А.В. Поджио во время следствия.
В «Записках» Поджио вспоминал, что во время оглашения приговора явная несправедливость суда привела к тому, что «правота дела, все наши убеждения, верования как будто опять ожили, расшевелились, воспрянули при виде такого бесправия, беззакония и насилия назначенного над нами суда, неизвестного для нас!».
Эти слова позволяют предположить, что во время следствия прежние убеждения А.В. Поджио претерпели изменения, а его откровенность была результатом временной утраты веры в правоту своего дела. Надежды на облегчение участи тех, кто давал чистосердечные показания, на милость царя и его готовность самому осуществить назревшие преобразования рассеялись очень скоро - достаточно было услышать жестокий приговор, как были похоронены последние иллюзии.
Признанный Следственной комиссией «пламенным членом общества, неукротимым в словах и суждениях» А.В. Поджио был Верховным уголовным судом включён в I разряд осуждённых и приговорён к «смертной казни отсечением головы». По конфирмации приговора Николаем I смертная казнь ему, как и ещё 24 «государственным преступникам I разряда», была заменена вечной каторгой, а в день коронации 22 августа 1826 г. был опубликован указ о замене бессрочной каторги двадцатилетней.
Указами же от 8 ноября 1832 г. двадцатилетняя каторга заменялась 15-летней, а от 14 декабря 1835 г. максимальный срок каторжных работ был сокращён до 13 лет с последующим переводом на поселение в Сибири.
Не все декабристы были сразу отправлены в Сибирь, для многих заключение в крепости продолжалось и после обряда гражданской смерти. А.В. Поджио до августа 1826 г. оставался в Петропавловской крепости, затем был переведён в Кексгольм и содержался до апреля 1827 г. в Пугачёвской башне, откуда, наконец, был отправлен в Шлиссельбург. Через неделю после отправки из крепости А. Поджио в Шлиссельбург из Свартгольма доставили его старшего брата - почти на семь лет.
И.В. Поджио был приговорён к 12 годам каторжных работ (срок был сокращён до 8 лет) с последующим поселением в Сибири. Но его тесть, сенатор А.М. Бороздин, опасался, что дочь поступит так же, как её двоюродная сестра М.Н. Волконская, и отправится за мужем в Сибирь. Бороздин обратился к Николаю I с просьбой не допустить этого.
До 1829 г. И. Поджио был лишён переписки с женой и матерью, на просьбу М.А. Поджио объявить ей местопребывание мужа для того, чтобы она могла разделить его участь, из III отделения отвечали, что его местопребывание ещё не определено.
В 1834 г. М.А. Поджио вышла вторым браком замуж за князя А.И. Гагарина, а Иосиф и Александр Поджио встретились лишь на поселении в Сибири.
