3. А.В. Поджио - М.С. Волконскому

30 ноября 1861 года

Добрейший друг мой Михаил Сергеевич!

Вы мне сделали вопрос - сыновья покойного брата вашего Александр и Лев Осиповичи Поджио утверждают, что они никогда не были наследниками будто бы вам принадлежащей части селения Яновки, - правда ли? Неправда.

И для опровержения такого невероятного отрешения достаточно указать на раздельный акт, последовавший в 1842 году и на две запродажные записи (из каких одну прилагаю)*, в которых везде упомянуто, что запродажные две вотчины достались Александру и Льву Осиповичам Поджио в наследство после деда Виктора, отца Иосифа и родного дяди Александра Поджио.

Для большего же уяснения и обнаруживания этой непреложной истины необходимо предложить себе следующие предварительные вопросы:

1) Не существовал в самом деле на имении Яновка какой-нибудь майорат, сделанный отцом моим в пользу старшего сына? Нет.

2) Были ли мы с братом Иосифом законными наследниками умершего отца нашего? Да.

3) Имели ли мы с братом Иосифом равные права на наследство, оставшееся после смерти отца нашего? Конечно, да.

Разрешение этих вопросов, ясно говорящих в мою пользу и подтверждённое всеми законными актами, ведёт к следующему неизбежному заключению, а именно: что законные сыновья брата моего Иосифа - Александр и Лев - должны были наследовать и действительно наследовали после отца Иосифа и родного дяди их Александра Поджио.

Теперь я приступаю к приблизительно точному определению (за неимением при себе всех документов, указывающих на положительные цифры той части имения, которая досталась упомянутым наследникам) - имение, доставшееся нам с братом Иосифом в наследство, не представлялось уже в 1821 году в своей прежней целости. А именно - 157 душ крестьян из оного (как мне помнится) были отданы брату Иосифу, принявшему на себя уплату частных долгов, состоявших тогда на имении. Сумма, простиравшаяся до 110 000 р[ублей] ас[сигнациями], была соответственна ценности поступивших ему 157 душ крестьян.

Вот почему число 157 душ, представлявшее сумму 110 000 р[ублей] ас[сигнациями], выражало при разделе достояние детей брата Иосифа от первого брака и почему это число 157 душ будет стоять отдельно в принимаемом мною следующем расчёте.

За выделом брату Иосифу 157 душ, как сказано выше последовал между нами полюбовный раздел в 1819 году, по которому покойной матери нашей, брату и мне досталось по 97 душ крестьян каждому.

Часть моя была смежна с частью моей матери и управлялась совокупно с нею. Остальная же часть селения Яновки, составляя собственность брата и детей его от первого брака, управлялась совершенно отдельно.

Землемер тогда же посетил, как я полагаю, и теперь существующие столбы и обозначил грань, резко отделившую одно от другого имения.

Сумма 110 000 р[ублей] ас[сигнациями] составляла приданое первой жены брата, а потому и 157 д[уш] принадлежали её детям.

С тех пор водворено было особое обрабатывание полей, построены дома и все хозяйственные принадлежности. Доходы взимались с каждого имения отдельно. Таким образом продолжался этот порядок вещей, признававший неотъемлемую мою собственность до 1826 года, когда меня постигла политическая моя смерть. Смерть эта застала меня неоспоримым владельцем 97 душ крестьян, заложенных в Опекунском совете, но уже очищенных от долга, давно уплаченного г-ну Эммануилу и прочим несправедливо указанным заимодавцам. Имение это приносило мне ежегодно дохода от шести до семи тысяч рублей ассигнациями. Такой мой ежегодный доход обращался матерью моей, управлявшей после меня моим имением, частью на содержание дома, частью на погашение долга в Опекунском совете, а частью на высылку мне в Сибирь небольшого ежегодного пособия, что и продолжалось до 1842 года, в котором последовал раздел всего имения между матерью моей и всеми детьми брата Иосифа.

Раздел этот состоял таким образом: всё имение села Яновки заключало в себе в 1842 году 475 душ крестьян. Исключив из этого числа 157 душ, принадлежавших детям брата моего Иосифа от первого брака, 100 с чем-то душ, законно следовавших моей матери и ею завещанных старшему внуку Александру Осиповичу**, остальные же 200 и, конечно, более душ, составляя нашу с братом собственность, после нашей политической смерти должны были поступить в наследство всем детям моего брата.

Итак, вышеупомянутое мною число 97 д[уш], означавшее собственность мою в 1826 году, выказывается тем же самым числом в половине 200 душ, поступивших в наследство детям брата во время раздела в 1842 году.

После таких ясных, законных доводов спрашивается - на каком основании можно отвергать, чтобы эти 200 душ крестьян не были нашею с братом собственностью? И какая другая часть и после кого, как не по воле нас, могла перейти наследникам моего брата?

Если предположить, что сыновья брата моего наследовали имение только после отца их одного, то и должно допустить нелепое предположение, что по небывалому закону приращение населения брата в течение 16 лет удвоилось, а мои же крестьяне подверглись всеобщему какому-то мору!

Так, не вдаваясь в вымыслы воображения, а основываясь на законных указаниях, скажу: Лев Осипович наследовал 97 душ крестьян, из которых по всем вышеприведённым доказательствам половина должна была принадлежать мне. Лев Осипович продал доставшиеся ему 97 душ за сумму 50000 р[ублей] ас[сигнациями]. Следовательно, и половина этой суммы, то есть 25000 р[ублей] ас[сигнациями], или 7142 р[ублей] 84 к[опейки] сер[ебром] должны принадлежать мне.

Такая же половина, принимая то же число 97 душ, досталась в наследство и Александру Осиповичу, который продал в 1847 году свою часть как вотчину, доставшуюся ему в наследство от деда Виктора, отца Иосифа и родного дяди Александра Поджио, (что ясно видно из запродажной записи) за сумму 18015 р[ублей] сер[ебром], считая душу по 185 р[ублей] 73 к[опейки] сер[ебром].

Следовательно, половина этой суммы, 9 007 р[ублей] 50 к[опеек] сер[ебром], должна бы была вполне принадлежать мне, если бы не следовало вычесть из оной допускаемый мною принятый Александром Осиповичем на себя частный долг в 3500 р[ублей] сер[ебром], почему половину этого долга, то есть 1 750 р[ублей] сер[ебром], вычитаю, а остальные 7 257 р[ублей] 75 к[опеек] сер[ебром] должны окончательно принадлежать мне***.

Вот какими цифрами руководствовался бы я и принял в основание тяжбы, если бы при возвращении мне прав моего состояния я встретил в наследниках моих оспаривание возвращения мне законной моей собственности, не упоминая, сверх того, о следовавших мне процентах, как это уже не раз оказывалось при условиях тяжб такого рода.

С истинным уважением преданный вам

А. Поджио (1).

* В письме отсутствует.

** Александр Осипович по завещанию матери нашей, продав её часть, должен был вырученные деньги высылать отцу своему и мне в Сибирь, что он и исполнил, высылая нам в разные времена деньги, послужившие к ложному толкованию, что будто бы эти деньги были высылаемы взамен части, поступившей ему после меня в наследство. (Примеч. А.В. Поджио.)

*** Сумма эта превышает 1257 р. 75 к. сер. сумму 6000 р. сер., которую Александр Осипович в бытность мою в Торопце в 1859 году признавал себя мне должным за наследованную им после меня часть имения, на которую и хотел непременно дать мне заёмное письмо, что не только не исполнил, но даже и совершенно отказывается от слов своих. (Примеч. А.В. Поджио.)

5. М.С. Волконский - А.О. Поджио

[28 декабря 1861 г.] (1)

М[илостивый] г[осударь] Ал[ександр] Ос[ипович]

Письмо ваше от = я получил* перед самым выездом моим в Малороссию и потому должен был отложить ответ мой. При свидании моём с А[лександром] В[икторовичем] я счёл обязанностью сообщить ему нашу переписку и позволил себе показать ему ваш ответ. Во избежание всякого с моей стороны суждения в деле столь щекотливом я счёл за лучшее передать вам собственные слова моего доброго дядюшки.

«Это историческое изложение какого-то наследства нисколько не касается собственного моего дела. Оно затмевает, а не объясняет вопрос и служит только к избежанию, а не решению того же вопроса.

Вопрос этот очень прост - имел ли я или нет законную часть, часть, собственно мне принадлежавшую? Законный акт, засвидетельствованный во всех присутственных местах, утвердил раздел, совершившийся между матерью, братом и мной, и признал меня владельцем 97 душ с принадлежащей к ним землёй и лесом. Вот в чём состояло моё имение, доставшееся в наследство после мнимой смерти детям моего брата и о котором Александр Осипович умалчивает и силится выказать как будто небывалым.

Это имение, как вовсе отдельное и мне одному принадлежавшее, не должно быть смешиваемо со всяким другим, доставшимся им в наследство.

Я не только не получил никакого вознаграждения, но в продолжение всей моей изгнаннической жизни не имел он наследников моих ни малейшего пособия. Полученный же мной в Сибири капитал принадлежал собственно моей матери и не мог подлежать разделу. Уплаченные мне 5 тысяч рублей составляли сумму, которую я ссудил А[лександру] О[сиповичу] на дело золотопромышленности. Высылаемые же им в течение последнего четырёхлетия мне деньги были проценты, им самим признанные за ссудимый мною ему капитал. Следственно, все отчёты, квитанции и проч[ее] касаются до дел, вовсе чуждых той части моего имения, которая досталась в удел А[лександру] О[сиповичу] и которую он сим оценил в 6 тысяч рублей. Отвергать истину этих доводов можно только сбивчивыми доказательствами, покрывающими одну основную мысль - не возвращать того, что раз уже было добыто каким бы то ни было образом».

С моей стороны могу вполне пожалеть, что не успел не только достигнуть желаемой цели, но как будто ещё более послужил поводом к выставлению всех печальных подробностей этого дела.

* Так в подлиннике.

7. А.В. Поджио - М.С. Волконскому*

Друг мой Миша!

Вчера я кончил письмо, провёл, как водится, бессонную ночь, и ночь, как говорят французы, подаёт совет. Сегодня я перечитал его письмо, и сим перед таким смирением стараюсь смирить и себя.

Вызов принимаю, я это должен сделать, и это неизменно решено с моей стороны. Принимаю его буквально в строгом его значении.

При всём этом не могу скрыть от тебя, сколько мой дух и встревожен, и смущён. Ставить себя в мои лета на скамью, ставить его - не просто племянника, а сына брата моего, отца такого взрослого семейства, на ту же скамью, и оба вместе в виде подсудимых, подвергнутых неизбежному постыдному решению, в чью бы пользу оно ни было, - вот печальная картина, беспрестанно представляющаяся моему воображению.

Напрасно человек силится заглушить сроднившееся с ним долговременное чувство. Достаточно одного звука, чтоб пробудить его высказаться ему отрадными раскаяниями. Каюсь и я, любезный друг, и должен употребить большие усилия, чтоб покориться горьким последствиям предстоящей борьбы.

Мы с ним идём как будто на нравственную смерть, ибо самая победа будет для меня поражением последних моих чувств, достоинства его и собственно моего. Вот тебе моя последняя просьба: сжалься ты над ним, а ещё больше - над твоим стариком. Употреби, если не думаешь уронить своё достоинство, последнее средство. Обратись к нему с тем первым чувством, с которым ты обращался к нему по возвращении твоём из-за границы (1). Скажи ему, что он справедливо заметил, что ты не мог думать, чтобы он хотел опереться на закон, что если ты, как он говорит, не затруднился это ему высказать, то не думал позволить себе касаться его чести, а преследовал скорее одну его ко мне жестокость, жестокость, подходящую к какому-то чувству мести, которая заглушила в нём не только чувство к дяде, но даже чувство собственного к себе сознания.

Да, он отрекся не только от дяди, но и от самого себя. Отвергая слова свои первоначальные, первоначальные свои обещания и действия, он одним мановением руки уничтожил всё своё прошедшее и всю будущность дяди. Такое состояние, раздражительное и неестественное его ума и сердца, могло вызвать с твоей стороны то хладнокровие, которое облекается выражениями светского приличия, когда при исключительных ваших отношениях и поднятые вопросы не могли не подвергнуться такому же исключительному ходу. Когда в первом твоём письме ты обратился прямо к его сердцу, избегая щекотливого вмешательства в наши семейные отношения и вполне надеясь на его великодушие, разве он затруднился не уважить чувство твоё к нему и родственную твою привязанность ко мне? Ответ его служит поводом самым оскорбительным и последовавшим оскорбительным с твоей стороны. Впрочем, дело шло между вами двумя, и судить вас третьему не было места. Теперь же он требует суда - не одного твоего, а другого, то есть всех.

Один ты, опять поставленный в исключительное положение, один ты только и можешь его остановить - высказать ему всё вышесказанное или что найдёшь, быть может, и приличнее, и убедительнее.

Всё это я тебе изложил для успокоения встревоженной моей совести, но ты, благородный мой Миша, действуй, как тебе внушит твоё прекрасное сердце. Умоляю об одном, пощади его, не уезжай, не дав ему возможно тёплого ответа.

Если ты не одобришь приложенную мною попытку посредством письма, написанного в предначертанном мною духе, то скажи, что я несомненно должен согласиться на его предложение, что проездом через Москву ты увидишься со мной и окончательно условишься в определении жалкой предстоящей для нас обоих борьбы; что, купивши имение Кушелева в Т[амбовской] г[убернии], требующее по большому своему объёму продолжительного осмотра, вряд ли ты успеешь его уведомить ранее трёх недель.

Если же ты вздумаешь написать ему примирительное письмо, то проси адр[есовать] ответ в Мос[кву] на имя Ребинд[ера] на Спиридоновке в д[оме] князя Шаховского для передачи тебе по возвращении из Тамбова, дабы ты знал в Москве, на что окончательно решиться (2).

* В верхнем углу листа приписка: «Дополнение. Привези мне назад это дополнение». Вероятно, Поджио накануне писал большое письмо Волконскому, которым мы не располагаем.

9. М.С. Волконский - А.О. Поджио

14 октября 1862 г.

В деле нашем с Александром Викторовичем закон не вменял вам в обязанность идти на третейский суд и заранее добровольно подчиняться его решению. Сделав и то и другое, вы поступили как человек благородный. Нельзя не сознать этого, и в настоящую минуту я с удовольствием это делаю в ответе на письмо ваше от 27 сентября.

В этом письме вы говорите между прочим, что укоры, выраженные в моих письмах от 8 октября и 28 декабря минувшего года, заставили вас прибегнуть к третейскому суду. Следовательно, они привели к окончанию и расчёты ваши с Александром Викторовичем - уплатою ему 4 т[ысяч] рублей и сохранённой распиской на имя Ребиндера в 2 т[ысячи] р[ублей].

Мне кажется, милостивый государь, что вы не должны бы сетовать на человека, давшего вам своею откровенностью повод выяснить и окончить это дело по долгу совести.

С чувством уважения и совершенной преданности имею честь быть вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою.

Кн. М. Волконский.