О.М. Сомов

Орест Михайлович Сомов (1793-1833) известен преимущественно как критик и беллетрист. Поэтическая деятельность не была для него определяющей, однако в начале 1820-х годов представляла собою довольно заметное явление. Обедневший потомок старинного дворянского рода, Сомов родился в Волчанске, на Украине; образование получил в одном из частных пансионов, затем в Харьковском университете. Первые его стихи появились в 1816 году в «Украинском вестнике» и в «Харьковском Демокрите». На протяжении 1816-1817 годов он печатает здесь многочисленные стихотворения «на случай», эпиграммы, эпитафии и т. д.

Около 1816 года Сомов переезжает в Петербург и в 1818 году избирается членом Обществ любителей российской словесности и любителей словесности, наук и художеств. Он сотрудничает в «Благонамеренном» и «Соревнователе», печатая здесь басни, переводы и переделки образцов легкой и анакреонтической поэзии (Парни, Дезожье) и т. д. В 1819-1820 годах Сомов совершает заграничную поездку, посетив Польшу, Германию, Францию, и знакомится с современной французской литературой и театром.

В 1820 году Сомов возвращается в Петербург и теснее сближается с кругом А.Е. Измайлова; он - постоянный посетитель и салона С.Д. Пономаревой, где носит прозвище-псевдоним «Арфин». В 1821 году своим разбором перевода Жуковского из Гете «Рыбак» Сомов открыл полемику группы Измайлова против «новой школы словесности». На стороне «михайловцев» и В.Н. Каразина он оказывается и во время известного конфликта в среде «соревнователей» 15 марта 1820 года.

В 1822-1823 годах Сомов пишет ряд памфлетов, эпиграмм и критических разборов, направленных против Дельвига и Баратынского. Его имя постоянно упоминается и в ответных полемических выступлениях дельвиговского кружка. Вместе с тем позиция Сомова не есть позиция «антиромантика»: в начале 1820-х годов он делает перевод антиклассицистской сатиры Бершу и обращается к творчеству Байрона.

Значительное влияние на Сомова оказывает и атмосфера общественного подъема 1820-х годов; в его поэтическом творчестве появляются произведения ораторского жанра, с ярко выраженной гражданской окраской. Такова «Греция» (1820) - одно из лучших произведений филэллинистической литературы периода декабризма; теми же настроениями проникнуты и переведенные им «Записки полковника Вутье о нынешней войне греков» (1825), популярные в декабристских кругах.

С 1821 года Сомов активизирует свою деятельность в «ученой республике», сближается с Рылеевым и Бестужевым, принимает участие в издании «Полярной звезды» и «Соревнователя», где в 1823 году печатает свою наиболее значительную литературно-теоретическую работу «О романтической поэзии». Статья эта - результат изучения западных литератур и трудов теоретиков романтизма (г-жи де Сталь и др.), а также собственных занятий Сомова русским и украинским фольклором - обосновывает необходимость национальной поэзии, «неподражательной и независимой от преданий чуждых».

После восстания 14 декабря Сомов был арестован, однако освобожден, за неимением данных о его участии в деятельности тайного общества. В 1826-1829 годах он - постоянный сотрудник «Северной пчелы», где печатает критические статьи и переводы; он выступает (в «Северных цветах» и других альманахах) и со своими оригинальными повестями, на материале преимущественно украинского быта и фольклора.

Профессиональный литератор, Сомов вынужден добывать себе средства к существованию исключительно литературным трудом. В 1829 году, порвав с Булгариным, Сомов переходит к Дельвигу и становится одним из ближайших его сотрудников по изданию «Северных цветов», а затем (в 1830-1831 годах) «Литературной газеты». К поэзии в это время он обращается лишь случайно.

Умер Сомов в 1833 году.

№ 2 (1)1

№ 19

Имя и чин

Орест Михайлов сын Сомов, служу в американском правлении. Присягал ли Нет, не присягал, ибо надеялся со всеми чиновниками присягнуть вместе. Что делал во время происшествия, когда об оном узнал? С кем был в тесной2 связи и, наконец, с кем виделся. Во время происшествия находился я до двух часов в доме американского общества, в два часа пошел я к издателям журнала Булгарину и Гречу. Первого не застал я дома и, пройдя к последнему, нашел их вместе, где получил все сведения о разных приключениях случившихся

Оттоль приехал я домой, где пробыл до приезда чиновников для забрания бумаг г[осподина] Бестужева, живущего со мною, и чрез несколько часов был взят полицейским чиновником и представлен во дворец. Когда вы узнали о злом намерении, от кого и кто в оном участвовал. О намерении узнал я решительно в последнее воскресенье, участниками были в оном: Рылеев, четверо Бестужевых, Каховский, к[нязь] Оболенский, // (л. 1 об.) к[нязь] Щепин-Ростовский, к[нязь] Одоевский, Кюхельбекер, Морского экипажа Арбузов, Московского полку к[нязь] Кудашев, Якубович, Сутгов, Корнилович, к[нязь] Трубецкой.  Все вышеписанное показал я по чистой совести и более показать ничего не имею.

15 декабря 1825. Орест Сомов3

Генерал-адъютант Левашов // (л. 2)

1 Допрос записан рукой В.В. Левашова, ниже подписей приписка чернилами его рукой: «Подлежит дополнению».

2 Окончание слова «тесной» исправлено, первоначально было «тесных» (?).

3 Последняя фраза и подпись сделаны О.М. Сомовым собственноручно.

№ 4 (3)1

Высочайше учрежденному тайному Комитету Служащего в Главном правлении Российско-Американской компании Ореста Сомова всепокорнейшее объяснение  На доставленные мне запросные пункты имею честь объяснить высочайше учрежденному тайному Комитету следующее:

На 1-е. Как присланному ко мне духовному отцу, в лице которого исповедовал и показывал я самому Богу все, что знал и о чем мог догадываться, так и ныне высочайше учрежденному Комитету, свидетельствуясь Богом, повторяю, что ни к какому тайному обществу не принадлежал я и не принадлежу. Если кто и делал на меня Комитету лживые показания, то мне остается только просить Господа, до откроет Он истину сему лжесвидетелю и да оправдает меня на суде земном, как я надеюсь оправдаться пред Судом Небесным.

Клянусь еще: я никем никогда не был избран в члены тайного общества и никого сам не избирал. О существовании же // (л. 3 об.) тайного общества узнал я не прежде, как из предшествовавших деланных мне допросов. Дотоле принимал я все дело в таком виде, как оно мне было представлено, то есть как покушение временное, как нежелание будто бы целого войска давать вторичную присягу.

На 2-е и 3-е. Не зная ни действий, ни пространства, ни пособий тайного общества, не знав даже, как выше я показал, о самом его существовании, я не могу дать никаких сведений ни о мерах, ни о способах, которыми оно предполагало достигнуть своей цели. Лиц, которые в оном находились, я также вовсе не знал, а о тех, которых я упоминал в прежних моих показаниях, показал я по слухам, что они были на площади вместе с войсками. По прежним моим догадкам и соображениям и по тому, что приехавший ко мне в ночи 14 декабря г[осподин] полицмейстер Дершау расспрашивал у меня о квартире некоторых из них.

На 4-е. В воскресенье 13-го числа, быв поутру нездоров, не выходил я никуда до самого обеда. Пообедав, лег я отдохнуть и не велел никого пускать к себе, ибо это был день моих именин. А как я боялся расстроить себя посещениями, то и не хотел // (л. 4) никого принимать. Вечером, чувствуя себя лучше, в девять часов пошел я к издателю журналов Булгарину, с которым, равно как и с товарищем его Гречем, имел связи по журналам, ибо был их сотрудником и доставлял им статьи. У Булгарина пробыл я до 11 часов ночи, а возвратясь, лег спать. Следовательно, что происходило у Рылеева, не знаю, и отчета о том не могу дать никакого. Сам же я, не быв в соучастии с ними, не получал никакого назначения.

На 5-е. О суммах, назначении оных и издержках общества я также нисколько не известен. Могу только уверить честию и совестию моею пред лицом Бога, что мне никто никогда не предлагал на сей предмет делать никаких вкладов или единовременных выдач.

На 6-е. Равномерно и о 5000 кольцах, кем, у кого, с какою надписью и с каким намерением оные были заказаны, я клятвенно утверждаю, что мне вовсе неизвестно.

На 7-е. Что касается до обер-прокурора Краснокуцкого, то, как я имел честь изустно объяснять тайному Комитету, я не // (л. 4 об.) видал его более трех лет, разве иногда на улице. Знакомства у меня с ним не было; в показанное же выше сего время встречался я в доме родственников его, г[оспод] Кочубеев. У Рылеева же не встречал его ни однажды. О г[осподине] Горском услышал я вчера в первый раз, дотоле же не знал даже и о его существовании.

В заключение имею честь объяснить тайному Комитету, что связь моя с А. Бестужевым и Рылеевым была с самого начала и до конца совершенно литературная, и советов и сотрудничества от меня они требовали только по изданию «Полярной Звезды», иногда же читали мне литературные свои произведения. У меня был совершенно особый круг знакомств и домов, которые я посещал.

С Рылеевым, служа в одном месте, видался я почти каждое утро, но здесь разговор наш ограничивался делами Российско-Американской компании. С Бестужевым же, хотя он и жил с прошедшего сентября месяца в моей квартире, но по большей части мы были вместе только тогда, когда вставали и ложились спать. Прочее время мы давали один другому совершенную свободу быть там, где кому заблагорассудится, даже и не расспрашивая о том после.

Все вышеписанное показываю и утверждаю по чистой совести, как перед лицом самого Бога, в чем и подписуюсь.

Орест Сомов. Декабря 30 дня 1825 года2 // (л. 5)

1 Вверху листа помета карандашом рукой А.Д. Боровкова: «Чит[ано] 1 генваря».

2 Показание написано О.М. Сомовым собственноручно.

№ 6 (5)1

Вопросный пункт штабс-капитану лейб-гвардии Драгунского полка Бестужеву, 31 декабря [1]825. Принадлежал ли вашему обществу дворянин Сомов? Когда и кем был принят? Участвовал ли когда в совещаниях ваших? И какое принимал участие в происшествии 14 декабря? Покажите о сем по истине. Равным образом и о статском советнике Горском. 

Дворянин Сомов к обществу нашему никогда не принадлежал, и мы от него всегда таились, кроме, так сказать, ходячего либерализма. Иногда говорили кой-что и при нем, но он очень туг на ухо – мы, впрочем, считали его вовсе бесполезным для общества как по слабости здоровья его, так и по слабости духа и неимению звания.

До последних дней он ни о чем не знал и только в первый раз говорили мы при нем с московскими офицерами открыто, пивши чай (мы вместе жили), об обществе же не знал он ничего, и меня мучит совесть, что я вовлек его невинного в беду тем, что жил с ним. В день 14 дек[абря] не принимал никакого участия. О статском советнике Горском // (л. 6 об.) ничего более сказанного мной 29 числа сего месяца прибавить не имею. В этом порукой моя честь и совесть.

Штабс-капитан Алекс[андр] Бестужев 31 дек[абря] 1825 года2 // (л. 7)

1 Вопросный пункт написан Г.А. Поповым.

2 Показание написано А.А. Бестужевым собственноручно.