А.Д. Улыбышев

Сон1

Из всех видов суеверия мне кажется наиболее простительным то, которое берется толковать сны. В них, действительно, есть что-то мистическое, что заставляет нас признать в их фантастических видениях предостережение неба или прообразы нашего будущего. Лишь только тщеславный предастся сну, долго бежавшему его очей, как он уже видит себя украшенным орденом, который и был причиной его бессонницы, и убеждает себя, проснувшись, что праздник пасхи или же новый год принесут с собой исполнение его сна. Несчастный любовник наслаждается во сне предметом своих долгих вожделений, и почти угасшая надежда вновь оживает в его сердце.

Блаженная способность питаться иллюзиями! ты - противовес реальных несчастий, которыми постоянно окружена наша жизнь; но твои очарования вскармливают не одни только эгоистические страсти. Патриот, друг разума и, в особенности, филантроп имеют также свои мечтания, которые иногда воплощаются в их снах и доставляют им минуты воображаемого счастья, в тысячу раз превосходящего все то, что может им предоставить печальная действительность. Таков был мой сон в прошлую ночь; он настолько согласуется с желаниями и мечтами моих сотоварищей по «Зеленой Лампе», что я не могу не поделиться им с ними.

Мне казалось, что я среди петербургских улиц, но все до того изменилось, что мне было трудно узнать их. На каждом шагу новые общественные здания привлекали мои взоры, а старые, казалось, были использованы в целях, до странности не похожих на их первоначальное назначение. На фасаде Михайловского замка2 я прочел большими золотыми буквами: «Дворец Государственного Собрания». Общественные школы, академии, библиотеки всех видов занимали место бесчисленных казарм, которыми был переполнен город. Проходя перед Аничкиным дворцом, я увидал сквозь большие стеклянные окна массу прекрасных памятников из мрамора и бронзы. Мне сообщили, что это русский Пантеон, т. е. собрание статуй и бюстов людей, прославившихся своими талантами или заслугами перед отечеством. Я тщетно искал изображений теперешнего владельца этого дворца3.

Очутившись на Невском проспекте, я кинул взоры вдаль по прямой линии и вместо монастыря, которым он заканчивается, я увидал триумфальную арку, как бы воздвигнутую на развалинах фанатизма. Внезапно мой слух был поражен рядом звуков, гармония и неизвестная сила которых казались соединением органа, гармоники и духового инструмента - серпента. Вскоре я увидел бесчисленное множество народа, стекающегося к месту, откуда эти звуки исходили; я присоединился к толпе и оказался через некоторое время перед ротондой, размеры и великолепие которой превосходили не только все наши современные здания, но и огромные памятники римского величия, от которых мы видим одни лишь осколки. Бронзовые двери необычайной величины открывались, чтобы принять толпу; я вошел с другими.

Благородная простота внутри соответствовала величию снаружи. Внутренность купола, поддержанного тройным рядом колонн, представляла небосвод с его созвездиями. В середине залы возвышался белый мраморный алтарь, на котором горел неугасимый огонь. Глубокое молчание, царившее в собрании, сосредоточенность на всех лицах заставили меня предположить, что я нахожусь в храме, - но какой религии, - я не мог отгадать. Ни единой статуи или изображения, ни священников, одежда или движение которых могли бы рассеять мои сомнения или направить догадки. После минутного предварительного молчания несколько превосходных по правильности и звучности голосов начали петь гимн созданию.

Исполнение мне показалось впервые достойным гения Гайдна, и я думал, что действительно внимаю хору ангелов. Следовательно, там должны были быть женские голоса? Без сомнения, - и это новшество, столь согласное с хорошим вкусом и разумом, доставило мне невыразимое удовольствие. «Так, - рассуждал я, - если насекомое своим жужжанием и птица своим щебетанием прославляют всевышнего, то какая смешная и варварская несправедливость запрещать самой интересной половине рода человеческого петь ему хвалы!» Чудесные звуки этой музыки, соединяясь с парами благовоний, горящих на алтаре, поднимались в огромную высь купола и, казалось, уносили с собой благочестивые мысли, порывы благодарности и любви, которые рвались к божеству из всех сердец.

Наконец, песнопения прекратились. Старец, украшенный неизвестными мне знаками отличия, поднялся на ступени алтаря и произнес следующие слова: «Граждане, вознося дань благодарности подателю всех благ, мы исполнили священный долг; но этот долг будет пустой формой, если мы не прославим божество также и нашими делами. Только если мы будем жить согласно законам человечности и чувству сострадания к нашим несчастным братьям, которое сам бог запечатлел в наших душах, мы сможем надеяться ценой нескольких лет добродетели достигнуть вечного блаженства». Сказав это, старец препоручил милосердию присутствующих нескольких бедняков, разорение которых произошло от несчастных обстоятельств и было ими совершенно незаслужено. Всякий поторопился по возможности помочь, - и через несколько минут я увидал сумму, которой было бы достаточно, чтобы десять семейств извлечь из нищеты.

Я был потрясен всем тем, что видел, и по необъяснимой, но частой во сне непоследовательности забыл вдруг свое имя, свою страну и почувствовал себя иностранцем, впервые прибывшим в Петербург. Приблизясь к старцу, с которым я, несмотря на его высокий сан, заговорил беспрепятственно: «Сударь, - сказал я ему, - извините любопытство иностранца, который, не зная, должно ли верить глазам своим, осмеливается спросить у вас объяснения стольким чудесам. Разве ваши сограждане не принадлежат к греко-кафолическому вероисповеданию? Но величественное собрание, которого я только что был свидетелем, равно не похоже на обедню греческую и латинскую и даже не носит следов христианства».

«Откуда же вы явились? - ответил мне старец. - Или изучение истории до того поглотило вас, что прошедшее для вас воскресло, а настоящее исчезло из ваших глаз? Вот уже около трех веков, как среди нас установлена истинная религия, т. е. культ единого и всемогущего бога, основанный на догме бессмертия души, страдания и наград после смерти и очищенный от всяких связей с человеческим и суеверий. Мы не обращаем наших молитв ни к пшеничному хлебу, ни к омеле с дуба, ни к святому миру4, - но к тому, кого величайший поэт одной нации, давней нашей учительницы, определил одним стихом: «Вечность имя ему и его созданье - мир».

Среди простого народа еще существуют старухи и ханжи, которые жалеют о прежних обрядах. Ничего не может быть прекраснее, говорят они, как видеть архиерейскую службу и дюжину священников и дьяконов, обращенных в лакеев, которые заняты его облачением, коленопреклоняются и поминутно целуют его руку, пока он сидит, а все верующие стоят. Скажите, разве это не было настоящим идолопоклонством, менее пышным, чем у греков, но более нелепым, потому что священнослужители отожествлялись с идолом. Ныне у нас нет священников и тем менее - монахов. Всякий верховный чиновник по очереди несет обязанности, которые я исполнял сегодня.

Выйдя из храма, я займусь правосудием. Тот, кто стоит на страже порядка земного, не есть ли достойнейший представитель бога, источника порядка во вселенной? Ничего нет проще нашего культа. Вы не видите в нашем храме ни картин, ни статуй; мы не думаем, что материальное изображение божества оскорбительно, но оно просто смешно. Музыка - единственное искусство, которое с правом допускается в наших храмах. Она - естественный язык между человеком и божеством, так как она заставляет предчувствовать то, чего ни одно наречие не может выразить и даже воображение не умеет создать. Мой долг призывает меня в другое место, - заметил старец, - если вы захотите сопровождать меня, я с удовольствием расскажу вам о переменах и реформах, происшедших в России за 300 лет, о которых вы, по-видимому, мало осведомлены».

Я с благодарностью принял его предложение, и мы вышли из храма.

Проходя по городу, я был поражен костюмами жителей. Они соединяли европейское изящество с азиатским величием, и при внимательном рассмотрении я узнал русский кафтан с некоторыми изменениями.

- Мне кажется, - сказал я своему руководителю, - что Петр Великий велел высшему классу русского общества носить немецкое платье, - с каких пор вы его сняли?

- С тех пор, как мы стали нацией, - ответил он, - с тех пор, как, перестав быть рабами, мы более не носим ливреи господина. Петр Великий, несмотря на исключительные таланты, обладал скорее гением подражательным, нежели творческим. Заставляя варварский народ принять костюм и нравы иностранцев, он в короткое время дал ему видимость цивилизации. Но эта скороспелая цивилизация была так же далека от истинной, как эфемерное тепличное растение от древнего дуба, взращенного воздухом, солнцем и долгими годами, как оплот против грозы и памятник вечности.

Петр слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть всецело патриотом. Он при жизни хотел насладиться развитием, которое могло быть только плодом столетий. Только время создает великих людей во всех отраслях, которые определяют характер нации и намечают путь, которому она должна следовать. Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации.

Наши опыты в изящных искусствах, скопированные с произведений иностранцев, сохранили между ними и нами в течение двух веков ту разницу, которая отделяет человека от обезьяны. В особенности наши литературные труды несли уже печать упадка, еще не достигнув зрелости, и нашу литературу, как и наши учреждения можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим с другой. К счастью, мы заметили наше заблуждение.

Великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения. Стали вскрывать плодоносную и почти не тронутую жилу нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтический огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях и трагедиях. Нравы, принимая черты все более и более характерные, отличающие свободные народы, породили у нас хорошую комедию, комедию самобытную.

Наша печать не занимается более повторением и увеличением бесполезного количества этих переводов французских пьес, устаревших даже у того народа, для которого они были сочинены. Итак, только удаляясь от иностранцев, по примеру писателей всех стран, создавших у себя национальную литературу, мы смогли поравняться с ними и, став их победителями оружием, мы сделались их союзниками по гению.

- Извините, если я перебью вас, сударь, но я не вижу той массы военных, для которых, говорили мне, ваш город служит главным центром.

- Тем не менее, ответил он, мы имеем больше солдат, чем когда-либо было в России, потому что их число достигает 50 миллионов человек.

- Как, армия в 50 миллионов человек! Вы шутите, сударь!

- Ничего нет правильнее этого, ибо природа и нация - одно и то же. Каждый гражданин делается героем, когда надо защищать землю, которая питает законы, его защищающие, детей, которых он воспитывает в духе свободы и чести, и отечество, сыном которого он гордится быть. Мы действительно не содержим больше этих бесчисленных толп бездельников и построенных в полки воров - этого бича не только для тех, против кого их посылают, но и для народа, который их кормит, ибо если они не уничтожают поколения оружием, то они губят их в корне, распространяя заразительные болезни5. Они нам не нужны более.

Леса, поддерживавшие деспотизм, рухнули вместе с ним. Любовь и доверие народа, а главное - законы, отнимающие у государя возможность злоупотреблять своею властью, образуют вокруг него более единодушную охрану, чем 60 тысяч штыков. Скажите, впрочем, имелись ли постоянные войска у древних республик, наиболее прославившихся своими военными подвигами, как Спарта, Афины, Рим? Служба, необходимая для внутреннего спокойствия страны, исполняется по очереди всеми гражданами, могущими носить оружие, на всем протяжении империи.

Вы понимаете, что это изменение в военной системе произвело огромную перемену и в финансах. Три четверти наших доходов, поглощавшихся прежде исключительно содержанием армии, - которой это не мешало умирать с голоду, - употребляются теперь на увеличение общественного благосостояния, на поощрение земледелия, торговли, промышленности и на поддержание бедных, число которых под отеческим управлением России, благодаря небу, с каждым днем уменьшается.

В это время мы находились посреди Дворцовой площади. Старый флаг вился над черными от ветхости стенами дворца, но вместо двуглавого орла с молниями в когтях я увидел феникса, парящего в облаках и держащего в клюве венец из оливковых ветвей и бессмертника.

- Как видите, мы изменили герб империи, - сказал мне мой спутник. - Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры.

Придя на набережную Невы, я увидел перед дворцом великолепный мост, наполовину мраморный, наполовину гранитный, который вел к превосходному зданию на другом берегу реки и на фасаде коего я прочел: Святилище правосудия открыто для каждого гражданина, и во всякий час он может требовать защиты законов.

- Это там, - сказал мне старец, - собирается верховный трибунал, состоящий из старейшин нации, членом которого я имею честь быть.

Я собирался перейти мост, как внезапно меня разбудили звуки рожка и барабана и вопли пьяного мужика, которого тащили в участок. Я подумал, что исполнение моего сна еще далеко...

1 Очерк Улыбышева «Сон» - один из ярких документов, отображающих мечты умеренного крыла декабристов о будущем строе свободной России; в настоящей публикации даётся по тексту книги «Декабристы и их время», т. I, изд. Политкаторжан, стр. 53-56.

2 Михайловский замок в Петербурге - дворец Павла I, олицетворение царского самовластья.

3 Аничков дворец в Петербурге - царский дворец.

4 Миро - состав из масла и разных соков, применяемый при религиозных обрядах.

5 Автор выступает против аракчеевских военных поселений с их всеобщим разложением нравов.

П.Е. Янина

Драма А.Д. Улыбышева «Раскольники»: забытый факт из истории нижегородской литературы

Литературно-художественное наследие А.Д. Улыбышева - известного нижегородского музыкального критика, театрала, литератора, общественного деятеля - дошло до нас в неполном виде. В настоящий момент оно включает в себя написанную в 1840-х гг. и опубликованную после смерти писателя драму «Раскольники» (драма в пяти действиях, «Русский архив», 1886, №1), рукописный вариант драмы «Вздыхатель без денег» (хранится в центральной российской библиотеке в Москве) и написанные в период участия Улыбышева в кружке «Зеленая лампа» «Письмо к другу в Германию» и литературно-философскую утопию «Сон». Кроме того, исследователь Т. Зайцева на основании частных писем Улыбышева к Ф.А. Кони предприняла попытку восстановить сюжет и некоторые детали постановки пьесы «Долг платежом красен» (другие названия «Женихи с голосом, или Итальянская и Немецкая музыка» и «Дилетанты, или Знатоки в музыке») [1].

О существовании остальных пьес известно из переписки Улыбышева, воспоминаний современников, бывавших на домашних спектаклях Улыбышева, а также из биографии писателя, составленной А.С. Гациским (опубликована в «Русском архиве», 1886, №1). Рукописи же литератора потеряны для современных исследователей, так как все они, согласно завещанию, поступили к сестре Улыбышева Е.Д. Пановой, архив которой был утрачен. В Центральном Архиве Нижегородской области архив А.Д. Улыбышева вовсе отсутствует.

Скудость имеющихся сведений об Улыбышеве-литераторе связана, во-первых, с тем, что Улыбышев не считал литературное творчество своим основным занятием и не прилагал особых усилий к публикации большинства из написанных им драм, комедий, сатир. Они были представлены лишь на домашней сцене дома Улыбышевых. Во-вторых, многие из пьес Улыбышева содержали в себе острую сатиру на господствующие порядки и нравы, так что представители провинциального общества зачастую узнавали в героях его произведений самих себя. Это обстоятельство привлекало особое внимание цензуры, в результате чего некоторые из пьес запрещались к постановке («Женихи-соперники», «Чудак»).

В-третьих, большинство из произведений Улыбышева так и не дошло до массового зрителя и читателя потому, что нижегородский автор не был профессиональным литератором, и многие из его пьес были несценичными. Например, пьеса «Долг платежом красен» прошла через цензуру, однако так и не была поставлена на сцене Императорских театров, так как творческий замысел автора предполагал одновременное участие в пьесе актеров драматической и оперной труппы, что превосходило сценические возможности русского театра середины XIX века [1].

Серьезного внимания исследователей русской литературы художественное наследие А.Д. Улыбышева до сих пор не привлекало. Большинство авторов статей и заметок об Улыбышеве-писателе ограничиваются перечислением известных произведений литератора, а также повторяют сведения, содержащиеся в биографии Улыбышева А.С. Гациского.

Наибольший художественный интерес из перечисленных произведений представляет драма «Раскольники», опубликованная уже после смерти автора. Как свидетельствует А.С. Гациский, Улыбышев особенно желал видеть драму «Раскольники» напечатанной, поскольку считал, что она содержит ценные сведения по истории раскола, то есть придавал ей большое культурно-историческое значение [2]. Это отразилось на художественной структуре пьесы. Она насыщена пространными диалогами, имеющими своей целью как можно полнее раскрыть исторические и социальные условия возникновения и развития раскола, догматические принципы старообрядцев, что существенно «утяжеляет» действие и затрудняет постановку драмы на сцене.

Интерес Улыбышева к отечественной истории, стремление положить в основу драмы сюжет из народной жизни лежит в русле общелитературной тенденции эпохи 50-х гг. XIX века. Этот период развития реалистической традиции характеризуется, например, возникновением жанра народной драмы (драмы «москвитянинского периода» А.Н. Островского «Не в свои сани не садись», «Не так живи, как хочется» и др.). В конце XIX века эта традиция повторится и будет переосмыслена в народной драме Л.Н. Толстого (острый сюжет из народной жизни, образ проповедника из народа во «Власти тьмы» могут быть соотнесены драматическим опытом Улыбышева в «Раскольниках») Современники же воспринимали творчество Улыбышева как продукт «натуральной школы» [2: 63].

Итак, сюжетное построение пьесы отличается остротой и драматичностью действия, хотя не лишено некоторой тяжеловесности. На фоне любовного конфликта между молодым полковником Александром Михайловичем Троезерским, внуком старообрядческого проповедника Филимона Абрамова Егором Симоновым и его женой Машей раскрываются социальные, нравственные, политические, религиозные противоречия времени и среды.

Автора волнует проблема противостояния православия и старообрядчества, имеющая не только собственно религиозные аспекты, но и осложняющая социально-политическую обстановку в государстве, а также провоцирующая конфликты между представителями разных конфессий. Подвергаются анализу автора и различные стороны государственного устройства современной ему России: в диалогах героев, а также в сюжетных ситуациях затрагивается проблема бюрократии, раскрывается нравственный облик человека, облеченного властью.

Одной из ключевых является в пьесе проблема нравственной ответственности человека за свои поступки. Ситуация любовного треугольника, связавшая неверную жену, мужа, когда-то спасшего жизнь Александру Троезерскому и самого Александра, предавшего невесту, разрешается трагически: Егор убивает Александра. Однако для автора важна не столько острая развязка любовного конфликта, сколько возможность с ее помощью раскрыть моральные принципы Филимона Абрамова, деда убийцы, главного выразителя идей старообрядчества в пьесе.

Филимон принимает вину внука на себя и собирается пострадать за него, принимая венец мученичества и своим примером демонстрируя исполнение главной истины христианства, как он ее понимает. Напутственным обращением Филимона к народу заканчивается действие пьесы: «Любите Господа Бога вашего от всего сердца, от всей души, от всего разумения. Любите ближнего, как самих себя. Тогда вы исполните все: вы будете христиане, и сам Всевышний благословит вас» [3: 154].

Таким образом, в пьесе сочетаются просветительское стремление автора дать полную и объективную картину нравов, царящих в среде старообрядчества, охарактеризовать догматические и житейские взаимоотношения как внутри старообрядческих сект, так и отношения раскольников и православных, раскрыть некоторые проблемы общественного и политического устройства России с попыткой художника создать многогранные психологические типы, раскрывающиеся на фоне острых сюжетных ситуаций.

Несмотря на созвучие современной автору литературной традиции, драма «Раскольники» имеет непосредственную связь с ранним философским творчеством А.Д. Улыбышева, являясь художественным воплощением юношеских идей литератора, как относительно социального строя русского государства, так и собственно эстетических воззрений автора на пути и способы развития отечественной литературы.

«Письмо к другу в Германию» и утопия «Сон» написаны в период участия Улыбышева в кружке «Зеленая лампа» и несут на себе отпечаток его увлечения декабризмом. Более того, известно, что Б. Томашевский назвал «Сон» «самым программным из всех обнаруженных в архиве «Зеленая лампа» произведений» [4: 4]. Очевидно, что социально-критический пафос, отличающий художественный метод Улыбышева-драматурга (который отразился, в том числе, и в пьесе «Раскольники») берет начало именно в этот период.

«Письмо к другу в Германию» содержит суждения автора относительно современных общественных нравов, моды как выразительницы стремлений и идеалов общества, а также русского искусства, в том числе литературы. В философском рассказе «Сон» в форме диалога героя с воображаемым старцем из утопического государства создается образ России будущего. Здесь Улыбышев уже предлагает собственное видение оптимального для России устройства общества, военного, политического аппаратов, института религии, снова затрагивает проблему моды и, конечно, искусства.

Обобщая идеи, заключенные в ранних философских произведениях Улыбышева, можно дать представление о том, как автор понимает основную цель современного искусства в России: «<…> следовало бы упросить русских не заимствовать из-за границы ничего, кроме необходимого для соделования нравов европейскими, и с усердием сохранять все то, что составляет их национальную самобытность» [5: 562].

Улыбышев призывает русскую литературу определить собственный путь развития, основанный на интересе к сюжетам из отечественной истории, древней народной словесности, к характерным, самобытным нравам. Все это обусловит подлинное развитие национального искусства, до сих пор сдерживаемое «рабским подражанием иностранному» [5: 562], позволит русской литературе поравняться, сделаться «союзником по гению» [6: 565] и соперничать с теми, кого она до сих пор принимала за образец изящного.

В драме «Раскольники», таким образом, Улыбышев следовал собственным юношеским заветам, положив в основу действия сюжет из народной истории раскола, вскрывая самобытные характеры из среды старообрядчества.

Таким образом, несмотря на укоренившееся в среде музыкальных критиков мнение об отсутствии у Улыбышева таланта драматурга [1: 32], в своей единственной опубликованной драме нижегородский литератор  отразил тенденции развития русского театра в середине XIX столетия, а с другой стороны, воплотил идеи относительно развития русского искусства, ставшие творческим манифестом декабристов-романтиков. Этот литературный факт еще раз обращает  наше внимание на проблему преемственности литературных направлений, а кроме того, расширяет представление о нижегородском литературном процессе в связи с общероссийской традицией.

Список литературы:

1. Зайцева Т. Улыбышев и театр //Музыкальная жизнь. 1994. №9. С.31-33.

2. Улыбышев А.Д. Раскольники. Историко-бытовая драма в 5-ти действиях // Русский архив. 1886. №1. С. 1-154.

3. Гациский А.С. Александр Дмитриевич Улыбышев. 1794-1858 // Русский архив. 1886. №1. С. 55-68.

4. Адрианов Ю. Отблеск «Зеленой лампы» // Нижегородская правда. 1994. №50. С. 4.

5. Улыбышев А.Д. Письмо к другу в Германию // Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика / Составитель Вл. Орлов. – М.-Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. С.560-563.

6. Улыбышев А.Д. Сон // Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика / Составитель Вл. Орлов. – М.-Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. С. 563-566.

Александр  Гациский

«Public Domain» 1886

«Александр Дмитриевич Улыбышев»

Летом 1860 года остановился я у витрин какого-то книжного магазина в Берлине и, между другими книгами, увидал, как теперь помню, в зеленой обложке, сочинения Александра Дмитриевича Улыбышева о Моцарте, на Немецком языке…. Книга эта напомнила мне многое из моего детства, как, бывало, я, ребенком, нервно трясся от наплыва впечатлений в Нижегородском театре; там между прочим обращал на себя мое внимание пожилой, румяный толстяк, с седыми редкими баками и клочком таких же волос под подбородком, в золотым очках, большею частью в летних светлых панталонах и в серой на вате, с бобровым воротником, шинели.

Толстяк этот - Александр Дмитриевич Улыбышев - всегда сидел в первом ряду кресел, на первом с правой стороны от входа. Свои суждения о пьесах, об игре актеров он произносил не стесняясь, громко, на весь театр, не только в антрактах, но и во время хода пьесы, покрикивая: «браво, отлично, молодец!» или; «скверно», а иногда даже просто: «экой болван!»…. Театральная публика, как и всякая масса, всегда обзаводящаяся своими богами и божками, ее направляющими и ей внушающими, посматривала только на Александра Дмитриевича: молчал он, и она молчала, одобрял он - и она отбивала изо всех сил свои ладони; вертелся он от досады, и она осмеливалась иногда из-под тишка шикнуть (тогда шикать было опасно; с начальством не разберешься)…

Вообще Улыбышев в старом Нижегородском театре (на углу Большой и Малой Печерок) был тем же что для актеров и публики Московского театра был князь Юсупов, который (по словам А.Е. Шушерина, записанным С.Т. Аксаковым), сидя также всегда в первом ряду кресел, магически действовал на актеров, следивших за ним со сцены.

Улыбышев известен был не только за умного, но и за очень остроумного человека. Остроты его беспрестанно ходили по Нижнему, и как всегда бывает – без разбору. Самые незначительные замечания его пересказывались на все лады, и хотя бы в них даже ничего не было замечательного, рассказчики и слушатели считали своей непременной обязанностью изумляться их остроумию. Так, помню, между прочим, передавалось из уст в уста, что увидав меня в первый раз в студенческом мундире, Александр Дмитриевич заметил: «Из эдакой маленькой флейты (лет 13-ти я играл на флейте) вдруг сделался такой большой фагот».

Не стеснялся Александр Дмитриевич и в столичных театрах, публика которых не раз подхватывала театральные суждения его; он клал свой определяющие решения на таланты. Так рассказывают, что одна, считавшаяся чуть не совершенством певица большего театра в Петербурге, обладавшая прекрасным развитием нижних и верхних нот, несколько упала в мнении Петербургской публики, когда Улыбышев нашел, что, в виду несовершенств её средних нот, она «имеет слишком много для того, чтобы иметь достаточно». Этот афоризм по отношению к певице (мне не могли передать её фамилии) с тех пор вошел в общее употребление в среде публики большего театра….

Рассказывают также, что, встретившись в фойе большего театра с какой-то дамой, он заговорил с ней о театре и, по своему обыкновению, без всяких церемоний, и только потом узнал, что говорил с лицом, очень высоко поставленным…. Передают, что во время представления в Петербурге оперы «Северная Звезда», которую Улыбышев видел в первый раз и в которой под одним из главных действующих лиц разумелся Петр Великий в самом карикатурном виде, он до того громко и резко порицал такое циническое неуважением памяти великого гения страны, что с тех пор «Северная Звезда» стала даваться все реже и реже и затем вовсе снята была с Петербургской оперной сцены.

Открытая барская жизнь Улыбышева в Нижнем осмысливалась его музыкальными вечерами; вообще важнейшее значение всей деятельности его заключалось в его музыкальности, которою он сделался известным не только (или вернее: не столько) в России, как за-границей.

Официально записанная жизнь Улыбышева говорит о нем, по обыкновению, самым лаконическим тоном. Из аттестата, выданного «действительному статскому советнику Александру Дмитриеву сыну Улыбышеву, по определению государственной коллегии иностранных дел в С.-Петербурге, Декабря 17 дня 1830 года» (обязательно сообщенного мне зятем его уважаемым К.И. Садоковым, которому я крайне обязан за сообщение ценных сведений для настоящего биографического очерка) видно следующее: Улыбышев поступил на службу в канцелярию министра финансов 20 Августа 1812 года; по увольнении оттуда определен в канцелярию горных и соляных дел 31 Августа 1813 года, пожалован в коллежские регистраторы 20 Декабря того же 1813 года; по прошению уволен из канцелярии департамента горных и соляных дел 29 Февраля 1816 года и определен в коллегию иностранных дел 29 Апреля того же 1816 года.

1 января 1817 г. произведен в переводчики; 1 Июля того же года пожалован в титулярные советники; 20 Октября того же года отправлен в Москву для нахождения при канцелярии управляющего министерством иностранных дел; 1 Января 1820 г. пожалован в коллежские асессоры; 22 Августа 1821 года - кавалером ордена Св. Владимира 4 степени; 21 Апреля 1823 года - ордена Св. Анны 2 степени; 1 Января 1824 г. произведен в чин надворного советника; 28 Марта 1825 года - в чин коллежского советника; 22 Августа 1826 года пожалованы ему алмазные знаки Св. Анны 2 степени; 5 Декабря 1827 года ему пожаловано единовременно в награждение 3000 рублей; 25 Марта 1828 года произведен в статские советники; 9 Октября 1829 года пожалован ему годовой оклад жалованья, состоящий из 3000 рублей; 5 Апреля 1830 всемилостивейше пожалован ему перстень с вензелевым Высочайшим именем.

Находясь в отпуску, прислал в Сентябре 1830 года прошение об увольнении его в отставку, уволен 22 Ноября от службы, причем, за оказанное им, в продолжение её, отличное усердие, пожалован в действительные статские советники…. Вот и все. Но большего конечно от официальной биографической записи и требовать нельзя.

С 1830 г. Улыбышев более не, служил, так что последние почти 30 л. жизни не принимал прямого участия в служебно-общественной деятельности, если не считать участия его-в собраниях Нижегородского дворянства и в совещаниях дворян по крестьянскому преобразованию. Нужно однако при этом прибавить, что вслед за трагической кончиной А.С. Грибоедова, Улыбышеву предлагали занять его должность в Персии, но он не принял предложения.

А.Д. Улыбышев родился, как это видно из надписи на его памятнике в с. Лукине, 2 Апреля 1794 года, от Дмитрия Васильевича и Юлии Васильевны Улыбышевых1. О месте рождения его я не мог собрать сведений. До 16 лет он воспитывался за-границей, а именно в Германии, что, по всей вероятности, и имело влияние на философский образ его мышления, на любовь к музыке, и притом так-называемой серьезной, классической, и вообще на то, что Улыбышев смотрел всегда «Европейцем», конечно с некоторой примесью родного отечественного барства.

По возвращении из заграницы он выдержал экзамен для получения права на первый чин, вместе с братом, своим Владимиром Дмитриевичем, который был впоследствии профессором в корпусе путей сообщения и членом комитета по устройству Исакиевского собора. По поведу этого экзамена рассказывают следующий анекдот: в числе экзаменаторов был известный Зябловский, который до того «пробирал» юнцов, что большая часть их совсем раскисла. А.Д., наоборот, стал злиться, и на вопрос Зябловского: «скажите, какие животные водятся в России», с азартом отвечал: «лошади, коровы, бараны, козы, ослы, професс…..ах, извините, г. профессор!»….

Во время своей служебной деятельности с 1812 по 1830 г. Улыбышев заведовал редакцией «Journal de S-t. Pétersbourg», был вообще редактором при коллегии иностранных дел, занимался переводами с Французского языка на Русский и с Русского на Французский (на последний он перевел одно сочинение по интересовавшему тогда правительство вопросу о военных поселениях), составил по поручению правительства описание коронации императора Николая Павловича (за что именно и получил алмазные знаки ордена Св. Анны 2 степени), но главным образом, как и в течение всей своей жизни, посвящал досуги свои занятиям музыкою и частью литературою2.

На службе Улыбышев приобрел знакомство с графами Канкриным, Сперанским, Блудовым, о которых всегда отзывался с большим уважением, также как и о графе Нессельроде, своем прямом начальнике, расположением которого он всегда пользовался.

В отставку он вышел вследствие кончины своего отца и с тех пор поселился в родовом своем Нижегородском имении Лукине (ему достались Нижегородские имения его отца, брату его - Саратовские), занялся устройством своих дел и довел их до того, что к концу жизни, когда перешло к нему, по смерти его брата, и Саратовское имение, получал до 50,000 рублей ежегодного дохода.

Женившись на Варваре Александровне Олсуфьевой, Улыбышев прожил в с. Лукине почти безвыездно около десяти лет, отлучаясь лишь иногда в город, на ярмарку, на дворянские выборы и для своих музыкальных работ, о чем сказано будет ниже.

Энергически занимаясь в Лукине хозяйством, он не покидал главной «злобы» своей жизни: задумал и написал здесь свое сочинение о Моцарте, которое вышло из печати в Москве, в 1843 г. в трех частях на французском языке под заглавием: «Nouvelle biographie de Mozart suivie d'un aperèu sur l'histoire générale de la musique et de l'analyse des principales oeuvres de Mozart», par Alexandre Oulibicheff, memore honöradre de la société philharmonique de S-t. Pétersbonrg.

Для лучшей обработки своих взглядов на музыку Моцарта А.Д. приезжал в Нижний, устраивал оркестровое выполнение Моцартовских пьес и часто видался с покойным Шереметевым, также большим любителем музыки и тонким знатоком и ценителем её3. Там, где А.Д. не находил ответа о музыке Моцарта у известных авторов о ней, он разрешал задачу сам, логичностью своего мышления и, по отзыву музыкального критика г. Фетиса, разрешал блестящим образом.

Труд его пользуется и до сих пор большим почетом в музыкальной литературе4; написанный на Французском языке, он был вскоре переведен почти на все Европейские языки, немецкий, шведский и другие кроме русского, на который начал-было его переводить Сеньковский, но почему то остановился. Мотивом выбора Французского языка для этого труда было, с одной стороны, то, что Французский язык он знал в совершенстве, и в ту эпоху своей жизни даже лучше Русского (который он отлично изучил лишь в последствии) а с другой то, что такая книга, написанная на Французском языке, ближе достигала своей цели, при слабом развитии у нас музыкальной литературы не только в 30-тых годах, но и теперь5.

Улыбышев рассказывал, что отец его говаривал: ему «Что ты ничего не напишешь? Следует тебе написать какую-нибудь книгу». Впечатлительность натуры А. Д-ча развивала этот завет до того, что ему по ночам грезился отец его с напоминанием: «Исполни, Александр, завет мой!» Написав своего «Моцарта», А.Д. считал таким образом свой «священный долг» исполненным.

В этом-то, в нравственном удовлетворении, какое дает всякая, сознательно и добросовестно исполненная работа, и полагал А.Д. все выгоды от своего сочинения, о судьбе которого он сам впервые узнал только лет пять спустя по выходе книги, когда она сделала свое дело в среде компетентной публики и когда он стал получать со всех сторон, от лично ему вовсе незнакомых композиторов, самые сочувственные письма, поздравлявшие его с успехом… В России эти три книги написанные прекрасным слогом, до сих пор продаются в Петербурге в музыкальном магазине Бернара6.

Другим крупным сочинением А.Д. по музыке было сочинение его о Бетговене, написанное им через 13 лет после первого, также ни Французском языке Beethoven, ses critiques et ses dlossateurs, Leipzig, 1858. Это сочинение, на-оборот, не имело успеха, или, вернее, имело успех совершенно отрицательный. В нем А.Д. пошел в разрез с зарождавшимися взглядами на Бетговенскую музыку. Он доказывал, что у Бетговена есть места, противные всяким понятиям о музыкальной гармонии, и вооружался против тех музыкальных критиков, которые утверждали, что если мы теперь не понимаем многих Бетговенских диссонансов, то только потому, что наше ухо еще не доросло, еще не доразвилось до их понимания, что Бетговенская музыка «музыка будущаго», как говорят теперь о Вагнеровской музыке.

А.Д. настаивал на том, что многие сочинения Бетговена писаны были им в тот период его жизни, когда он уже плохо слышал, или даже совсем оглох; а как для того, чтобы судить о плавности и звучности устной речи мало видеть буквы и слова, нужно прочитать их вслух, так мало видеть изображения нот на линейках, нужно их услыхать воспроизведенными не одним умом, но и ухом, еще настоятельнее, чем относительно голосового воспроизведения букв. Улыбышев увлекался даже до того, что называл Бетговена, за некоторые места его произведений, просто сумасшедшим (конечно в музыкальном отношении).

Сочинение свое о Бетговене он писал недолго, и вообще не так любовно к нему относился, как к сочинению о Моцарте7.

Кроме названных крупных сочинений он оставил множество мелких музыкальных заметок, печатавшихся большею частию в «Journal de St.-Pétersbourg» в Петербургский период его жизни, и в «Северной Пчеле» - в Нижегородский. Темой для первых были концерты и оперная музыка в Петербурге, для вторых - концерты в Нижнем.

Если на долю музыкальных сочинений Улыбышева выпала известность, то не так счастливы были его чисто-литературные произведения, конечно потому, что они не дошли, а частью и не могли дойти, до типографского станка.

Литературные сочинения его делятся на две категории: драматические (драмы, комедии, сатиры и шутки в драматической форме) и дневник, утрата которого особенно прискорбна, На первые свои опыты в драматической форме он смотрел очень легко и серьезно занимался ими только со стороны практики в русском языке. Драматические произведения его всегда имели жизненно-обличительно-бытовую подкладку, казня глупость, взяточничество и другие дурные стороны современного общества; действующими лицами у него являлись более или менее сильные мира Нижегородского сороковых и пятидесятых годов.

Привыкши с детства к Европейским порядкам, провели много лет жизни в избраннейшем светском обществе Петербурга, которое конечно стояло в двадцатых и тридцатых годах несравненно выше тогдашнего провинциального общества, Улыбышев никогда не мог помириться с окружавшей его в Нижнем средой, которую и «пробирал» в своих драматических произведениях.

Не печатал А.Д. своих драматических сочинений частью потому, что не придавал им серьезного значения. Исключение в этом отношении составляла последняя его драма, которую он писал с большею любовью и в которой выводил на сцену раскол. С расколом А.Д. впервые внимательно познакомился по сочинению покойного Надеждина, которое ему дал прочитать живший в Нижнем В.И. Даль. Целью своей драмы А.Д. ставил распространение в публике сведений о расколе и очень желал видеть ее в печати.

Большинство его драматических пьес и сцен, подходивших, как тогда выражались, к «натуральной школе» (в некоторых из них женские лица выражались без особой церемонии), выходило однако за пределы его кабинета, так как некоторые (комедии) игрались на его домашних спектаклях, собиравших к себе чуть не весь город, разумея конечно под «городом» так-называемый «бомонд», кроме высшего представителя его, тогдашнего Нижегородского военного губернатора князя М.А. Урусова, к которому А.Д. был в открытой оппозиции, в товариществе с другим Нижегородским магнатом С.В. Шереметевым (братом меломана) и с которым он примирился только при отъезде его на пост Витебского губернатора.

Особенно ценен для нас был-бы конечно дневник Улыбышева, тем более, что он сам говаривал, что дневник его - самая искренняя исповедь его о всем виденном им в жизни, а видел он много. Охотно читал все свои литературные сочинения знакомым, он однако никогда никому не читал даже выдержек из своего дневника….

Все рукописи его и библиотека его (кроме нотной, доставшейся М.А. Балакиреву, вместе с двумя скрипками), по завещанию его, поступили к сестре его Екатерине Дмитриевне Пановой и по разным обстоятельствам утратились. Держится темный слух, что дневник и теперь цел; мне, по крайней мере, указывали даже на лицо, через руки которого мог выдти дневник Улыбышева из его кабинета, по смерти его; но лицо это в настоящее время померло… Отыщется-ли когда-нибудь это последнее и любимейшее произведение его, над которым он работал до самых последних минут своей жизни, мудрено решить.

Важным биографическим материалом всегда является описание обычного среднего дня человека. Каков же был день Улыбышева? День этот, во второй период его жизни, был двух родов; деревенский и городской.

В деревне, в Лукине, в своем деревянном доме8, где А.Д. прожил, как сказано, почти безвыездно десять лет, с 1831 по 1841 год, и где затем проводил он каждое лето до конца своей жизни9, средний день его проходил следующим образом.

Вставал он в 7 часов утра и выходил пить чай в зал, где наполняла чашки жившая в доме экономка и первая учительница его дочерей «барская барыня» Анна Ивановна. Являлся бурмистр или староста, а иногда и оба вместе, для докладов и выслушания приказаний и распоряжений.

В девятом часу он удалялся к себе в кабинет и садился за письменный стол, часов до 12-ти. В полдень он выходил к семейству (которое чрезвычайно любил) и тут говорил преимущественно один, владея прекрасным даром слова и способностью рассказчика. После того у себя в кабинете играл сольфеджии или пьесы любимейших своих композиторов на скрипке (он был и прекрасный исполнитель).

Перед обедом А.Д. выходил на прогулку, не смотря ни на какую погоду, «ни сверху, ни снизу», как в деревне, так и в городе, с тою только разницей, что в деревне с прогулкой соединялось и хозяйственное обозрение. Ходил он так скоро, что спутники его, если бывали, возвращались домой еле-еле таща ноги.

За деревенским обедом, часу в 4-м, раздавался также главным образом голос одного Александра Дмитриевича, который оживлялся при наезде каких-нибудь знакомых.

После обеда он удалялся в другой, маленький кабинетик, подле зала, полежать и покурить «Жукова» из трубки; к нему в это время аккуратно каждый день должна была являться старушка-нянька, большая мастерица рассказывать сказки. Она знала одну нескончаемую сказку, представляя собою таким образом в некотором роде вторую Шехерезаду.

- Ну-ка, на-чем-бишь, Николавна, мы вчера остановились? спросит, бывало, Александр Дмитриевич.

И Николавна продолжала прерванный накануне рассказ, под который А.Д. начинал дремать, но минут через пять просыпался и проговоря каждый раз одну и туже фразу: «Ну, Николанна, теперь прощай, до завтра», уходил в кабинет, где уже спал положительно с час или полтора.

После сна он выходил не надолго в сад, пока закладывали лошадей в деревенские дроги, для вторичного хозяйственного обозрения и прогулки. При любви его к обществу для семейных его было почти обязательно сопровождать его в этой послеобеденной прогулке, при чем все семейство играло роль также балласта, так как дроги отчаянно трясли, а нагруженные как следует, были попокойнее. Иногда на этой прогулке Александр Дмитриевич пел, обладая очень симпатичным голосом, и всю домашнюю публику заставлял подтягивать себе хором. После этой поездки он снова гулял в саду (вечером он чаю никогда не пил), возвратившись читал часов до 12-ты; ужинал, всегда один, отдельно от семейства, и ложился спать.

В городе день конечно несколько видоизменялся. За утренним чаем место бурмистра и старосты занимала уже всегда Анна Ивановна, большая начетчица, как в духовной, так и в светской литературе, с которой А.Д. любил поговорить, поспорить; особенно любил он с ней вступать в состязание по религиозным вопросам, имея в ней конечно представительницу самых консервативных начал. В разговоре с Анной Ивановной А.Д. любил также перебирать весь прошедший день, анализируя, так-сказать, мелочи его до мелочей. Всласть наговорившись за утренним чаем, он, также как в деревне, часу в 9-ом, отправлялся в свой рабочий кабинет.

В приеме утренних визитов своего барского дома А.Д. вообще не участвовал, предоставляя это своему семейству; но к особенно уважаемым гостям мужского пола он иногда выходил во всем своем «параде», в который он «нарочно» облекался: в синем халате, или в еще более торжественных случаях - в халате из дорогой Турецкой материи.

Перед обедом А.Д. также аккуратно каждый день, также не смотря ни на какую погоду, шел гулять. Любя видеть за столом гостей, А.Д. звал к себе обедать встречавшихся ему на прогулке знакомых, если не имел уже кого-нибудь в виду к обеду. Прогулки его были так аккуратны, что в городе заменяли многим часы; А.Д. вышел на Покровку – значит второй час10. Обед в городе в 4 часа, проходил шумно и весело: обставившись бутылками так, что иногда его из-за них почти было невидно, Александр Дмитриевичь был, как говорится «душею общества» и усердно потчивал своих гостей11.

По вечерам, в театральные дни (по Воскресеньям, Вторникам, Средам и Пятницам), А.Д. всегда бывал в театре. По Вторникам - не-абонентный, бенефисный день того времени - А.Д. всегда платил двойную, тройную плату за свое кресло и литерную ложу семейства. Для особенно любимых им актеров плата эта увеличивалась иногда и в десятеро. В не-театральные дни происходили у него обыкновенные квартетные собрания (по Четвергам и Субботам), или большие музыкальные вечера, на которых принимали всегда участие, кроме самого А.Д. (первая скрипка), покойные М.М. Аверкиев, или С.П. Званцов (альт), М.П. Званцов, Гебель или Вилков (виолончель), К.К. Эйзерих (фортепиано) или нарочно приглашенные на зимний сезон артисты из Москвы.

К.К. Эйзериха часто заменял тогда уже развертывавший свой талант воспитанник Нижегородского Александровского Дворянского Института М.А. Балакирев; иногда фортепьянную партию исполняла Е.М. Панова, дочь тогдашнего Нижегородского вице-губернатора, также хорошая пианистка. На чрезвычайных музыкальных собраниях исполнялись большие партии в роде Stabat Mater, Requiem (Русский текст для Requiem'а написан К.И. Садоковым).

Дом А.Д. был открыт не только для всех музыкальных знаменитостей, которые попадали в Нижний, но вообще для артистов, художников, писателей. Так не миновали этого дома покойный Щепкин, Мартынов и друг. Долго жил у него и получивший впоследствии известность композитор и музыкальный критик А.Н. Серов, когда он только что окончил курс в Училище Правоведения. На музыкальную деятельность Серова вероятно имел влияние Улыбышев, но впоследствии Серов разошелся с музыкальными воззрениями его12.

Начало охлаждения Улыбышева к Серову было однако вовсе немузыкального свойства и относилось к Нижегородской деятельности Серова, как чиновника. Серов недурно рисовал, и до сих пор сохранился в семействе Улыбышевым нарисованный им вид Земского съезда со стороны Нижегородского кремля.

Иногда чрезвычайные музыкальные собрания в доме А.Д. заменялись домашними спектаклями. И те и другие привлекали к себе «весь город». Понятно, что многих и многих звало туда не одно художественное влечение, но более практическое желание хорошенько вкусить от завершавших каждое собрание обильных яств.

В клубе (тогда был в Нижнем всего один клуб - дворянский, или, как он тогда назывался - благородное дворянское собрание) А.Д. никогда не бывал. В карты он вовсе не умел играть и садился за карточный стол только изредка, в деревне, в глубокие ненастные осенние вечера, при чем случалось нередко, что с одной дамой червей объявлял 8 в червях. На балах в дворянском собрании (6 Декабря, или во время дворянских выборов) Улыбышев появлялся иногда, но допускал в своей бальной одежде некоторый компромисс: облекаясь во фрак, он сопровождал его какими-нибудь серенькими клетчатыми панталонами из легкой летней материи.

Но как бы правильно, аккуратно и осмысленно ни текла жизнь, настает время, когда гармония в ней нарушается. Разнообразные работы А.Д. за письменным столом заменились одним дневником его, в котором, по его словам, он находил все свое облегчение. Затем подоспели невзгоды по каменному дому на Малой Покровке: рассчитывая умереть в нем, А.Д. должен был перейти в наемную квартиру (г. Чиркова, на Ошарской улице). Едва он привык к своему новому помещению, стали одолевать телесные недуги. Вернувшись из одного бурного заседания Нижегородского дворянства перед эпохой образования губернских комитетов по улучшению быта помещичьих крестьян13, Александр Дмитриевич окончательно слег в постель, и после мучительных страданий скончался 29 Января 1858 года.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc4LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcveGFyT0JnZU5JMTVMRU9mWmhyRXJ6ai1ySGxoSlJRNi02NXB4NVEvTUxRY2R0UGQ4OXMuanBnP3NpemU9MTA5MHg3ODAmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTc5NmJhMmNhMDA4ZDJjODE5M2ViNmFkN2EyYTFiZGMyJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Общий вид семейной усыпальницы Улыбышевых в с. Лукино. [1909 г.] Фотобумага чёрно-белая, печать. 8,9 х 11,8 см. Государственный мемориальный музыкальный музей-заповедник П.И. Чайковского. Клин.

Года два спустя прекратился род Улыбышева в мужской линии, в лице единственного его сына Николая, который, одно время, по воле отца, был отдан из студентов Казанского университета в военную службу на Кавказ, где и дослужился до первого офицерского чина. Этот случай был одним из тяжелых в жизни А.Д., горячо любившего своего сына и вообще крайне мягкого и добросердечного.

Нижегородское отделение музыкального общества имеет в залам своих портрет Н.Г. Рубинштейна… Не странно-ли, что оно не имеет портретов А.Д. Улыбышева и М.А. Балакирева?….

А. Гациский.

Из этого биографического очерка, читатели могут видеть, какой почтенный и достопамятный человек был А.Д. Улыбышев. Русский Архив почитает долгом своим возобновлять память о подобных. людях. Нижеследующее драматическое произведение его принадлежит вполне давно прошедшей истории нашего внутреннего быта. Оно написано слишком 35 лет тому назад; отношения и мнения в нем изображенные, устранены мероприятиями прошлого царствования и отошли уже в спокойную область прошедшего. П.Б.

1 От священника c. Лукина И. Зефирова слышал и следующее предание, сообщенное ему сестрой Улыбышева Екатериной Дмитриевной Пановой, о происхождении фамилии Улыбышевых: великий князь Дмитрий Донской, был в большой опасности во время такого-то сражения; от этой опасности он был спасен одним из своих воинов; за это великий князь выдал за него замуж свою единственную дочь Улыбу.

2 Из двух сестер его одна, Елисавета Дмитриевна, умершая незамужней, писала и печатала Французские стихи, не однажды разбиравшиеся известным бароном Брамбеусом; (Étincelles et cendres, М. 1842; Pensées et soucis, М. 1843; Épines et lauriers, М. 1845) и похваляемые Краевским другая сестра – Екатерина Дмитриевна, по муже Панова, была очень образована и начитана: к ней писаны знаменитые философические Письма П.Я. Чаадаева. А.Б. - Сестра Панова, за доктором Коршем, была матерью известных деятелей Русской печати. П.Б.

3 Рассказывают, что однажды А.Д. с П.В. Шереметевым был в Нижегородском Спасо-Преображенском соборе и слушал исполнение архиерейскими певчими (при епископе Иоанне, в тридцатых годах) херувимской, под управлением регента, большего мастера применять известные уже мотивы к духовному пению. Шереметев прямо назвал пьесу Моцарта, положенную регентом в основание текста херувимской….

Таким образом Улыбышев не был одиноким в своих музыкальных стремлениях и составлял лишь центр тогдашнего музыкального кружка в Нижнем. В предисловии к своей книге о Моцарте называет он, еще следующих участников в тогдашних Нижегородских музыкальных собраниях: Николая Федоровича Кудрявцева, Василия Николаевича Верстовского, Михаила Михайловича Аверкиева и братьев Петра и Михаила Петровичей Званцовых. Нижегородский преосвященный предоставлял им своих певчих для исполнения больших пиес.

4 Не лишне здесь привести выдержку из одной Немецкой музыкальной газеты пятидесятых годов (Neue Berliner MuzikZeitimg herausgegeben von, Gustav Bock, 1850), В середине великого пространства Русского царства, почти в равном расстоянии от г. С.-Петербурга и Уральского хребта, отделяющего Европу от Сибири, лежит Нижний-Новгород. Уже несколько лет тому назад, и между жителями этого города, которых число превышает 30.000, постепенно распространяющая в образованном классе наклонность к музыкальным наслаждениям, нашла сочувствие, и музыка насчитывает теперь уже значительное число образованных почитателей, которые с ревностию и любовью следуют своему музыкальному призванию.

Во многих домашних кругах города, как благодетельные последствия этого направлении, образовались маленькия музыкальные собрания, в которых нашли бы наслаждение и радость истинные друзья музыки. Сочинения знаменитейших творцов, незабвенных в области музыки, каковы Гайдн, Бетговен и Моцарт, также как и новейших, каковы Мендельсон-Бартольди, Шпор, Феска, Рейсигер, исполняются в квартетах и трио, на фортепиано, с акомпанементом струнных инструментов, и на одном фортепиано, с возможною отчетливостию, вкусом и чувством.

Между здешними дилетантами, принимающими самое живое участие в этих музыкальных собраниях, должны быть поименованы: г. Улыбышев, который обыкновенно играет первую скрипку и, при совершению удовлетворительной способности в области так называемой камер-музыки, как и при исполнении классических сочинений, заставляет себя слушать с удовольствием.

Он с самых ранних лет, с величайшею ревностию, предался теоретическому и практическому изучению музыки, старался, сколько позволяли силы, познакомиться с важными произведениями прошедшего столетия и даже со, славою попытался распространить приобретенные им познания, издав, для теории музыки, сочинение, под заглавием: Nouvelle biographie de Mozart, suivie d'un aperèu sur l'histoire de la musique et de l'analyse des principales oeuvres de Mozart. Но по недостатку механической отделки, требуемой силы и ближайшего знакомства со всеми трудными формами (Modificationen), которым подверглась игра на скрипке и которые необходимо требуют более новой методы, он уже не в состоянии, при исполнении нынешних сочинений, каковы Вьетана, Эрнста, Прюма, Алира и др. соперничать с другими из новейших скрипачей.

Партию альта, с счастливым успехом и совершенно удовлетворительною отчетливостию, исполняет г. Аверкиев, страстный почитатель важной музыки, и его живое участие в исполнении квартетов Моцарта и Бетговена не позволяет желать ничего более. Кроме того, не самые трудные вещи он очень удовлетворительно разыгрывает на скрипке и виолончели. Не менее достойно упоминания участие г. Каменского в здешних музыкальных частных вечерах.

Его постоянное, неутомимое усердие, с которым он посвящает себя музыке, ободряет других и одушевляет его сотрудников. Кроме того, и дамы здешние страстные в последнее десятилетие и любительницы музыки. В городе найдется редкий дом, где бы не было хорошего инструмента, на котором они очень бегло и удовлетворительно исполняют труднейшие вещи Листа, Тальберга, Шопена и др. Между ними с полным правом первое место занимает отличная пианистка графиня Толстая. Как развивающийся талант и прекрасная надежда для будущего, является приятный контр-альт г-жи Стремоуховой и пр.

5 Для переписки своей рукописи А.Д. воспользовался (за 500 рублей ассигнациями) услугами некоего г. Фавро, француза домашнего учителя его детей.

6 Денежная выгода от музыкальных сочинений завещана Улыбышевым дочери своей Наталье Александровне Садоковой, которою она, пожертвована Мариинской женской гимназии в Нижнем.

7 Книга Улыбышева о Бетговене написана в виде опровержения на книгу о том же предмете Лейнца, которого Записки напечатаны в Р. Архиве 1877 года под заглавием: Приключения Лифляндца в Петербурге. П.Б.

8 Дом этот с выходившей прямо против длинной аллеи прелестного сада с террасой, с которой открывался очаровательный вид на живописные окрестности по сторонам реки Кульмы, сгорел в 1876 году. Многие виды Кулемских окрестностей под Лукиным срисованы были, по желанию А.Д., покойным учителем рисования Нижегородской гимназии H.Т. Дмитриевым и до сих пор сохраняются в семействе Улыбышева.

9 В столицы А.Д. езжал неохотно и только в случае какой-нибудь крайней надобности; за-границей, кажется, не был ни разу со времени возвращения своего оттуда, еще юношей.

10 Он жил в собственном большом каменном доме, в нижнем его этаже. В верхнем помещалось его семейство. «Парадныя» комнаты шли анфиладой, примыкая к залу, окнами на улицу. Дом этот, в начале Малой Покровки, цел и по настоящее время; он принадлежит г. Губину и значительно переделан им под помещение для реального училища.

11 Как гастроном, А.Д. говаривал, что есть «память языка»: ум может забыть известное кушанье, но стоит его попробовать, и язык сейчас его припомнит. Кстати заметить, что обладая громадною памятью, А.Д., в противуположность своему брату, математику, имел весьма плохую память на числа.

12 В 1853 году А.И. Серовым помещена была в Лейпцигской «Neue Zeitung für Muzik», в трех номерах её, статья о взглядах А.Д. на Бетговена, в которой автор, рядом примеров из самого Моцарта, доказал, что и у последнего немало таких музыкальных оборотов, как у Бетговена, а Моцарта и А.Д. конечно не мог заподозреть в музыкальном «нигилизме». К.П. Званцов мне рассказывал, что когда статья Серова была напечатана, он узнал, что А.Д., против которого она была направлена, скончался в Нижнем, и воскликнул: «Отвертелся-таки!». При жизни был дипломатом и умер дипломатом!…

13 А.Д. Улыбышев, был горячим противником крепостного права, а Нижегородское дворянство, не смотря на то, что одно из первых откликнулось на призыв к новым задачам своим, сильно держалось за старый порядок вещей, что доказывается простым счетом так-называемого большинства. Из 24 членов Нижегородского губернского комитета по улучшению быта крестьян, меньшинство состояло только из 9-ти лиц: Болтина, Лагоды, Русинова, Сущова, Демидова, Карамзина, Эшмана, Анненкова и Нестерова А.Г. - Сличи в Записках А.И. Левшина в Р. Архиве, 1885, II, 312. Приносим благодарность нашу А.С. Гацискому за дозволение извлечь эту статью его об Улыбышеве из 28 и 29 номеров Нижегородских Губернских Ведомостей 1884 года. П.Б.