© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Шлегель Иван Богданович.


Шлегель Иван Богданович.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

ИВАН БОГДАНОВИЧ ШЛЕГЕЛЬ

Schlegel, Johann Gottlieb

(19.08.1787, Рига - 20.09.1851, СПб.).

Действительный статский советник, доктор медицины Бамбергского университета, президент Императорской Медико-Хирургической Академии, почётный лейб-медик, член Медицинского Совета, Военно-Медицинского Ученого Комитета и целого ряда других учено-медицинских учреждений и обществ.

Родился 19 августа 1787 г. в Риге. Отец его, доктор богословия, пользовавшийся в то время широкой известностью за свою учёность, занимал должность пастора в Domkirche и ректора училища при этой церкви. В Риге Ш. пришлось прожить всего три года, так как в 1790 г. Шведский король предложил его отцу занять должность генерал-суперинтенданта Грейфсвальдского округа и острова Рюгена. Тот принял предложение и переехал в Грейфсвальд. Отец Ш., вместе со своим другом профессором Парровым (Parrow), рано дали ему первоначальное общее образование, так что 13-ти лет он был подготовлен к слушанию университетского курса.

В 1800 г. молодой Ш. отправился сначала в Иену, а потом в Бамберг и прослушал там в университете полный курс медицины. На третьем году своего студенчества он стал работать над докторской диссертацией, которую напечатал под заглавием: "Dissertatio inauguralis medica sistens scrutationem febris", и по публичной защите 10 сентября 1803 года в Бамбергском университете был удостоен степени доктора медицины. Конечно, 16-летний доктор, несмотря на всю добросовестность своих предыдущих занятий, не мог не чувствовать некоторого недоверия к своим знаниям, поэтому, получив докторский диплом, он решил продолжать образование и слушал лекции в других германских университетах и на более долгое время обосновался в Вене.

Тогдашний наш посол при австрийском дворе князь А.В. Куракин обратил внимание на молодого доктора и предложил ему ехать на службу в Россию. Ш. охотно принял это предложение и отправился в Петербург. Здесь он выдержал при Медико-Хирургической Академии экзамен на звание доктора и 8 июля 1808 г. поступил на службу, заняв должность лекаря в Эстляндском мушкетерском полку (переименованном вскоре в 42 Егерский).

Эстляндский полк находился в числе войск, отправлявшихся тогда в турецкую кампанию. Полк неоднократно принимал участие в сражениях с турками. Раненых в этом полку постоянно было много, и первую помощь им молодой врач самоотверженно оказывал еще на поле сражения; в сражении 19 июня 1809 г. он получил две контузии: одна из них, в правый бок, сильно беспокоила его впоследствии. Полк в течение полутора года участвовал в шести больших сражениях, и в каждом из этих сражений можно было видеть Ш. в тех местах, где более всего было раненых и следовательно, где было опаснее всего. Такое самоотвержение и беззаветное рвение Ш. не остались незамеченным высшим начальством. Медицинская экспедиция Военного Департамента изъявила ему 10 марта 1810 г., через управляющего этой экспедицией баронета Я.В. Виллие, признательность и полную благодарность начальства.

Перед началом войны 1812 года 42-й егерский полк был расформирован, и Ш. занял должность старшего лекаря 5-го егерского полка. Не успела начаться Отечественная война, как уже 27 и 28 июня 5-му егерскому полку пришлось драться с французами, и для Ш. снова началась напряженная деятельность по подаче первой помощи раненым на полях сражения. С этого времени, в течение двух лет, ему приходилось принимать участие во всех почти сражениях, как происходивших на русской земле, такт, и за границей при преследовании французов вплоть до самого Парижа. Из его формулярного списка видно, что он участвовал в 30-ти сражениях. За сражение под Лейпцигом 6 и 7 октября 1813 г. он был награжден орденом св. Владимира 4-й степени.

По возвращении из Франции в конце 1816 г., ввиду сильно расстроенного здоровья и беспрестанно беспокоившей боли в боку от старой контузии, он стал проситься в отставку. Просьба его была уважена 31 декабря того же года, причем в виде пособия ему был выдан двухгодовой оклад жалованья. Однако, как только здоровье его стало поправляться, он начал подумывать опять о службе; 20 июля 1818 г. он подал просьбу о принятии его на службу по военно-медицинскому ведомству; просьба была уважена немедленно и, ввиду выраженного им желания, его причислили к Главной квартире 2-й армии в качестве помощника генерал-штаб-доктора этой армии, которым был тогда его друг С.Ф. Ханов.

В сентябре 1819 г. в Бессарабии вдруг появилась чума и Ш. сам поспешил предложить свои услуги. Его тотчас же командировали в Кишинев, и с этого времени начинается его успешная борьба с эпидемией, продолжавшаяся с небольшими перерывами более десяти лет.

Приехав в Кишинев, он тотчас принялся за приведение в порядок карантина в окрестностях города. Затем, он собрал врачей, бывших на лицо в Кишиневе, и предложил на их обсуждение некоторые меры для прекращения заразы, а также просил высказаться о способах лечения уже заболевших и особенно о самом тщательном освидетельствовании всех людей, находившихся в сфере действия чумной заразы. Это была первая в России попытка научно бороться с чумой. Да и на Западе в ту пору слишком мало знали о причинах, свойствах и способах борьбы с ней. Он принял надлежащие меры, получившие одобрения властей. Кроме того, по новому предоставлению Ш. был учрежден и второй лазарет по образцу Брайковского в с. Савках. Наконец, для полного обследования болезни Ш., первый из русских врачей, стал вскрывать трупы умерших больных. Рискуя ежеминутно заразиться, он находился постоянно в наиболее зачумленных селениях, сам следя, как за точным и быстрым исполнением указанных им мер предохранения от заразы, так и за правильным ходом лечения больных. Результаты такой самоотверженной деятельности Ш. сказались быстро: после его приезда из 75 человек зачумленных умерло только 34.

К январю 1820 г. эпидемия совершенно прекратилась, карантины везде были сняты, и Ш. в конце мая 1820 г. вернулся в Тульчин. Деятельность Ш. была удостоверена гражданским и медицинским начальниками и в награду он был пожалован орденом св. Анны 2-ой степени, а 20 июля 1820 г. был назначен дивизионным доктором 16-ой пехотной дивизии. Однако же, по желанию главнокомандующего 2-ой армией гр. Витгенштейна, он остался при Главной квартире.

В январе 1825 г. снова разнесся слух о появлении чумы в Бессарабии. Ш. стал сам проситься туда "для того, чтобы с возможной подробностью сделать свои наблюдения над этой болезнью". Просьба эта была уважена и Ш. вновь отправился для борьбы с чумой. Проездом, он явился к гр. М. С. Воронцову, тогдашнему полномочному наместнику Бессарабской области, который направил его в Барту, дав ему широкие полномочия; к 1-му марта того же года Ш. удалось прекратить эпидемию. Возвратившись в Главную квартиру, Ш. получил алмазные знаки ордена св. Анны 2-ой степени и 1500 рублей деньгами.

В Тульчине он снова занял должность врача при главнокомандующем, хотя и числился дивизионным врачом 16-ой пехотной дивизии. Напряженная деятельность в борьбе с чумой расстроила здоровье Ш. и вынудила его просить об отпуске с целью полечиться на Кавказских минеральных водах. Просьба была уважена, но и на Кавказе он не упустил случая сделать наблюдения над действием и свойствами минеральных источников.

7 марта 1828 г. присутствие Ш. при Главной квартире 2-ой армии упрочено назначением его на должность главного медика 2-ой армии с правами и жалованием корпусного штаб-доктора. Это назначение застало его в Лифляндии, где он пользовался шестимесячным отпуском, и было для него совершенно неожиданно. В этом же году ему пришлось еще раз вступить в борьбу с чумной эпидемией. В начале 1828 г. она появилась в Бухаресте, причем в самое непродолжительное время достигла такого сильного напряжения, какое не наблюдалось ни в одну из предыдущих эпидемий. Местные врачи растерялись и настаивали на командировании к ним для руководства человека, авторитет которого признавался бы всеми. Кроме того, грозила опасность русским войскам, расположенным в местности, где свирепствовала эпидемия. Выбор опять-таки пал на Ш., который 18 мая выехал к месту своей деятельности.

Прибыв в Бухарест, он удостоверился, что свирепствовавшая болезнь была действительно чума, и видя, что она усиливается, потребовал введения самых строгих карантинных мер, а также дал необходимые наставления учрежденной в Бухаресте чумной комиссии. Между тем бухарестские врачи и чумная комиссия в большинстве не хотели признать эпидемию чумой и потому пренебрегали исполнением указаний Ш., чем дали эпидемии широкий простор для распространения в Бухаресте, и она перешла в походный корпус, находившийся под Журжей.

Тогда снова командировали Ш. в Бухарест, как гнездо заразы, куда также были отправлены все больные солдаты из лагеря. Однако, еще до своего отъезда из-под Журжи, Ш. приказал осмотреть всех людей в полках осадного корпуса и объехать все окрестные деревни, отделяя и отсылая в Латуновский монастырь, где было вновь устроено чумное отделение корпусного лазарета, зачумленных и подозрительных больных.

Жители в деревнях были выведены в особые лагери, охраняемые строгими карантинами, и все зачумленные дома были сожжены. Этими мерами было достигнуто почти полное прекращение эпидемии в осадном корпусе. Когда в ноябре 1828 г. Ш. приехал в Бухарест, то увидел, что ни одно из его распоряжений, сделанных в первый весенний приезд, не было выполнено. Вследствие этого болезнь свирепствовала в Бухаресте и во во всех окрестных селениях, которых было около 70.

Ш. удалось, однако, добиться производства радикальной очистки города. После этого одной из первых его забот было устройство 10 больших госпиталей и целого ряда других малых, названных чумными лазаретами; затем он сам освидетельствовал каждую зачумленную деревню. Эти мероприятия привели к тому, что эпидемия утихла уже в декабре и почти целых три месяца не было новых заболеваний. Однако, несмотря на это, Ш., зная что гнездо заразы осталось не уничтоженным, продолжал настаивать на применении карантинных мероприятий в Бухаресте; его не слушали, и в марте 1829 г. чума снова появилась и еще с большей силой.

Тогда, наконец, убедились в необходимости радикальных мер, которые и были выполнены под непосредственным наблюдением Ш., и только тогда чума в Бухаресте совершенно прекратилась. Но с этим не кончилась еще борьба с ней Ш., так как в июне 1829 г. она снова показалась в Слутине, а потом в Тукишане, Галаце, Браилове и Яссах. Особенно опасно было ее появление в двух последних городах потому, что в них были сосредоточены большие массы войск, сильно способствовавшие быстрому ее распространению, при том еще условии, что генерал-штаб-доктор 2-ой армии X.X. Витт, не хотевший признать эпидемию чумой, сильно восставал против карантинов и всех вообще мероприятий Ш., назначенного членом чумного комитета при Главной квартире.

За самоотверженные труды по прекращению чумной эпидемии Ш. 15 мая 1829 г. была пожалована прибавка к жалованью по 1500 р. ежегодно, а 1 июля того же года он получил орден св. Владимира 3-й степени. Поведение X.X. Витта и противодействия его Ш. имело самые пагубные последствия, почему последний оставил 2-ю армию и по просьбе графа M.C. Воронцова был назначен 11 августа 1829 г. дивизионным врачом, при Новороссийском и Бессарабском генерал-губернаторе и вместе с тем инспектором одесской врачебной управы. Но все продолжавшая свирепствовать чума помешала ему тотчас же отправиться к месту нового служения.

Энергичная и успешная борьба с эпидемией обратила на Ш. внимание императора Николая I. Последний, 27 сентября 1829 г., пожаловал его в звание почетного лейб-медика. 23 октября 1830 г. Ш. вступил в отправление своих новых обязанностей. В Новороссии в то время как раз ожидали появления холеры, и тогдашний временный генерал-губернатор, генерал-лейтенант Красовский поручил Ш. присутствовать в холерном комитете и руководить его действиями. Ш. дал врачам Новороссийского края дельные и подробные инструкции, но принять на себя фактического руководства их деятельностью не мог, так как был назначен главным медиком армии.

С началом польского восстания ему пришлось вместе с войсками пойти в Польшу, где уже свирепствовала холера. По окончании польской кампании Ш. было поручено экзаменовать иностранных врачей, желавших поступить на русскую службу. 2 сентября 1831 г. он был назначен главным доктором всех варшавских госпиталей. В следующем году 2 августа он был назначен генерал-штаб-доктором армии и председательствовал в целом ряде комиссий. Кроме того, около года он исполнял еще обязанности председателя Варшавского Медицинского Совета для экзамена лекарей и фармацевтов разных степеней. За свои труды по разным комиссиям Ш.

10 июля 1832 г. был награжден орденом св. Станислава 2-й степени со звездой, а 28 февраля 1833 г. получил полную пенсию по 1500 руб. в год. 18 июля того же года, ввиду выраженного им желания, он был переведен старшим врачом в Рижский госпиталь. Прослужив в Риге около полутора лет, он 14 декабря 1834 г. был назначен старшим врачом Московского военного госпиталя и "за отлично усердную службу при Рижском военном госпитале" был награжден 4000 р. В 1837 году был погашен числившийся на нем казенный долг в 16000 р. Наконец, 8 декабря 1838 г. он был назначен первым президентом Императорской Медико-Хирургической академии. Эту должность занимал он в течение 12 лет, до смерти.

Здесь деятельность Ш. выразилась в следующих мероприятиях. При нем введено было преподавание в академии французского языка (17 июля 1839 г.), присоединен 2-й сухопутный военный госпиталь (13 января 1840 г.), учреждены: кафедра сравнительной анатомии и физиологии (21 июня 1841 г.), кафедра госпитально-терапевтической клиники и психиатрии (29 января 1842 г.), кафедра госпитальной хирургии с патологической и хирургической анатомией (2 февраля 1842 г.), кафедра акушерской и детской клиники (1 сентября 1842 г.), сверхштатная кафедра общей патологии, общей терапии и врачебной диагностики (28 июня 1848 г.), присоединен морской госпиталь (1849 г), выработано новое постановление об избрании профессоров на вакантные кафедры (в 1848 г.), устроен при академии ботанический сад (1843 г.), увеличено число казеннокоштных воспитанников (1847 г.), выработаны новые правила для экзамена на ученые медицинские степени (1845 г.), учреждены премии за сочинения представляемые студентами на заданные темы.

Boобще, вся двенадцатилетняя деятельность Ш. в академии представляет почти непрерывный ряд реформ и полезных нововведений. Помимо занятий по академии, он еще много работал в качестве члена Военно-Медицинского Ученого Комитета, Медицинского Совета и многих других временных медицинских комиссий. Ш. напечатал только одну статью "О чуме" ("Военно-Медицинский Журнал" зa 1825 г. № 3). Он еще оставил богатый медицинский журнал, который вел почти во всю свою службу, отрывки из которого напечатаны К.К. Зейдлицем в "Записках по части врачебных наук" (1844 г. кн. 3 и 4).

Служба Ш. в Петербурге была отмечена следующими наградами: 16 апреля 1842 г. ему было пожаловано 2000 десятин земли и через год орден св. Станислава 1-й степени, 7 апреля 1846 г. он получил орден св. Анны 1-й степени, а еще через два года Императорскую корону к этому ордену и знак отличия беспорочной службы за XL лет; последней наградой его был орден св. Владимира 2-й степени, пожалованный ему 16 сентября 1850 г. Как человек Ш. отличался сердечной добротой, радушием и обходительностью, не любивший ни лести, ни низкопоклонства, всегда охотно помогавший всякому обращавшемуся к нему.

Хотя Ш. ничего не печатал, но он пользовался большим авторитетом и уважением, как у нас, так и за границей. Так он был избран членом Варшавского Медицинского Совета, бывшей Виленской Медико-Хирургической Академии, общества русских и немецких врачей в С.-Петербурге, С.-Петербургского фармацевтического общества, Московского физико-медицинского общества, Венского медицинского общества, Эрлангенского физико-медицинского общества и многих других ученых обществ и учреждений.

С редким самоотвержением, не щадя собственной жизни, он сначала ухаживал за больными на полях сражения, потом в течение трех эпидемий чумы и двух холеры боролся с ними и наконец, последние двенадцать лет с таким же рвением, несмотря на значительную усталость и упадок сил, посвящал себя для образования новых врачей. 6 июня 1851 г. с Ш. сделался удар, после которого осталось сильное воспаление легких, осложнившееся тифозными припадками. В сентябре того же года к припадкам грудной болезни присоединилось еще страдание сердца, сведшее его в могилу. Он скончался в С.-Петербурге 20 сентября 1851 г. на 65 году от рождения. Похоронен на Смоленском евангелическом кладбище.

"Военно-Медицинский Журнал" за 1851 г. № 2, за 1852 г. № 1, биографический очерк Я. Чистовича. - Формулярный список за 1841 г. - "Rapport de l'Académie royale de médecine sur la peste et les quarantaines, fait au nom d'une commission" par M. le docteur Prus. Paris, 1846. - Г. Прозоров "Материалы для истории С.-Петербургской Медико-Хирургической Академии" СПб. 1850 г.

{Половцов}

Родители Шлегеля: Julius Heinrich Gottlieb Schlegel (16.02.1739, Königsberg - 27.05.1810, Greifswald) и Anna-Sibylla Maczewsky (ск. 1811).

Брат - Андрей.

Жена: Helene Eleonore von Paucker (24.11.17.. - 27.01.1840, СПб.)



2

«Предполагаемые декабристы»

К числу лиц, которых следует считать предполагаемыми членами Южного общества, относятся дивизионный доктор Иван Богданович Шлегель, прикомандированный к Главному штабу 2-й армии (здесь же служил другой военный медик, член Южного общества Ф.Б. Вольф, доктор при полевом генерал-штаб-докторе 2-й армии), и капитан инженерной службы Семёнов.

Показание, дающее для этого необходимое основание, сделал Н.А. Крюков. Отвечая на вопрос о том, какие поручения «по видам тайного общества» исполняли офицеры квартирмейстерской части, служившие при Главном штабе 2-й армии, он писал: «Я ездил уведомить Пестеля о том, что нам, может быть, угрожает опасность... Что скоро примутся в члены (как надеялся Барятинский) квартирмейстерской части поручик Лачинов, инженерный капитан Семёнов и может быть доктор Шлегель...»

Н.А. Крюков - активный участник Тульчинской управы и, безусловно, достаточно информированный человек; он возглавлял кружок свитских офицеров при штабе 2-й армии. Крюков энергично содействовал приёму новых членов: сам принял Н.А. Загорецкого, затем, уже после известия о смерти Александра I, способствовал принятию И.Ф. Юрасова, а в дни междуцарствия - Е.Е. Лачинова.

Не менее активным в последние месяцы 1825 г. был глава тульчинских заговорщиков А.П. Барятинский - в дни междуцарствия он принял в тайное общество П.И. Горленко, по его настоянию в начале декабря, также после присяги Константину Павловичу, были приняты Е.Е. Лачинов и И.В. Рынкевич. Эта деятельность по приёму новых членов свидетельствует о безусловном значении сведений из показания Крюкова.

Поездка Крюкова к Пестелю, совершённая по поручению А.П. Барятинского, состоялась не позднее середины ноября 1825 г. К этому времени относится возвращение начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселёва в Тульчин, после чего Крюков и отправился к Пестелю. Вслед за Крюковым к Пестелю был послан Н.Ф. Заикин для передачи только что полученного известия об опасном характере болезни Александра I. Это известие достигло Тульчина не позднее 18 ноября 1825 г.

Таким образом, намерение «принять» указанных лиц в общество вполне могло осуществиться во второй половине ноября или в начале декабря 1825 г. В этот период деятельность тульчинских заговорщиков по принятию новых членов не замирала. Так, именно в начале декабря был принят упомянутый Крюковым лишь как кандидат, которого только собирались принять в общество, Е.Е. Лачинов, тогда же в тайное общество поступили И.Ф. Юрасов, И.В. Рынкевич, П.И. Горленко.

Важно отметить, что из числа трёх указанных Крюковым лиц, которых ещё только хотели принять, один (Е.Е. Лачинов) действительно вступил в Южное общество, о чём следствием были собраны убедительные данные. Этот факт придаёт значительно большее вероятие предположению о том, что другие названные Крюковым лица - «кандидаты» к вступлению в общество - в последние недели существования Тульчинской управы были приняты в её состав, тем более что в это время активность южных заговорщиков не ослабла. К числу вновь принятых вполне могли принадлежать как Шлегель, так и «инженерный капитан» Семёнов, о котором дополнительных сведений не обнаружено.

Мемуарные источники содержат дополнительные данные о близости Шлегеля к Южному обществу, свидетельствующие о том, что он знал о его существовании. Из записок П.И. Фаленберга известно, что доктор Шлегель вместе с доктором Вольфом лечил жену мемуариста. Шлегель принёс Фаленбергу полученное с газетами печатное описание событий 14 декабря в Петербурге с объявлением об открытии тайного общества (вероятно, приложение к «Русскому инвалиду» от 19 декабря). Случайными ли были эти упоминания в поздних мемуарах?

Особенно характерным в данном контексте выглядит ещё один эпизод, описанный в записках Фаленберга и относящийся уже ко времени арестов в Тульчине. 11 января 1826 г. доктор Шлегель вошёл к Фаленбергу «в приметном смущении» и, «после первых приветствий, устремив на него (Фаленберг пишет о себе в третьем лице. - П.И.) значительный взор, он сказал:

- Меня везут в Петербург.

- Вас? - прервал Фаленберг с видом шутки, - Быть не может! Мы вас не отпустим ни за что, всеми силами ухватимся за вас и отстоим.

- А когда так, - промолвил Шлегель, - то одного из нас двух» (в другой редакции записок, опубликованной Т. Шиманом - «Ну, одного из нас также увезут»).

Из мемуаров Фаленберга следует, что Шлегель пришёл к автору, будучи уверенным в своём скором аресте («меня везут в Петербург»). Ответ Фаленберга не оставляет сомнений - речь шла именно об аресте и отправке в столицу для присоединения к начавшемуся следственному делу. Причины этой уверенности не раскрыты. Но на каких основаниях такое убеждение могло возникнуть, что за ним стояло?

Скрытый подтекст этого диалога видится достаточно ясным. К 11 января 1826 г. в Тульчине и его окрестностях были арестованы и отправлены в Петербург П.И. Пестель, А.П. Юшневский, Н.И. Лорер, Ф.Б. Вольф, Н.В. Басаргин, А.А. и Н.А. Крюковы, П.М. Леман, А.В. Ентальцев, Н.С. и П.С. Бобрищевы-Пушкины, Н.А. Загорецкий, А.И. Черкасов, Ф.Г. Кальм и, кроме того, отправлены неарестованными И.Г. Бурцов и П.В. Аврамов.

В январе в штабе 2-й армии уже знали об открытии заговора, об обнаруженных правительством намерениях заговорщиков - как из печатных известий, так и по служебным каналам (начиная с информации, полученной от А.И. Майбороды). Шлегель, таким образом, был хорошо осведомлён, о каком заговоре идёт речь и о причине арестов многих офицеров, служивших в Тульчине. Опасаться ареста могли только лица, так или иначе причастные к заговору, вступившие в тайное общество или знавшие о нём.

Фаленберг особо подчёркивает в своих воспоминаниях, что на следствии он не назвал Шлегеля, который, по его словам, первым сообщил ему о том, что заговор преследовал цель цареубийства (эти сведения были почерпнуты Шлегелем из официального печатного объявления).

Мемуарное свидетельство Фаленберга обладает высокой степенью достоверности. Действительному характеру его отношений со Шлегелем способствовала и принадлежность обоих к военным чиновникам немецкого происхождения, и лечение, которым пользовалась с помощью Шлегеля жена Фаленберга, совместная длительная служба при Главном штабе 2-й армии.

Доктор Шлегель отнесён к числу членов Южного общества исследователем, внимательным к деталям такого рода, - М.В. Нечкиной: «член организации». Вероятно, историк основывалась на показаниях Н.А. Крюкова и воспоминаниях П.И. Фаленберга. Кроме этих свидетельств, имеется ещё косвенное указание в воспоминаниях Н.В. Басаргина.

В составе «молодого общества» «серьёзного направления», возникшего при штабе 2-й армии и служившего кадровым источником для Тульчинской управы тайного общества, в ряду офицеров, собиравшихся вместе и оживлённо обсуждавших интересующие их вопросы, он перечисляет двух военных докторов, а именно Вольфа и Шлегеля, входивших в этот кружок «одномыслящих людей»; дружеская связь последнего с Басаргиным и другими видными заговорщиками несомненна. Шлегель также лечил заболевшую жену Басаргина и, помимо всего прочего, доставил ему заграничный паспорт.

По нашему мнению, приведённые сведения позволяют уверенно считать Шлегеля лицом, входившим в декабристский круг в Тульчине. Если он и не был принят в декабре 1825 г. в тайное общество, - а о предполагавшемся приёме сообщал Пестелю Барятинский в ноябре, - то во всяком случае знал о его существовании; иначе трудно интерпретировать данные о беспокойстве Шлегеля при арестах в Тульчине, переданные в воспоминаниях Фаленберга.

Следствие не заинтересовалось показаниями Н.А. Крюкова, но почему не появились другие показания о членстве Шлегеля, как это было в случае Е.Е. Лачинова? Возможно, Шлегеля спасло то, что на следствии многие арестованные стремились не упоминать лиц, мало затронутых движением, располагавших лишь небольшой информацией - некоторые участники тайных обществ, связанные лишь с одним лицом, принявшим его, не были названы, легко замешанных старались не упоминать. Свою роль могло сыграть и то обстоятельство, что доктору были обязаны многие из арестованных, в том числе Фаленберг и Басаргин, жёны которых пользовались его врачебной помощью.

И.Б. Шлегель в 1820-е гг. пользовался большим авторитетом в армии из-за участия во многих военных кампаниях и благодаря своему врачебному искусству, а впоследствии получил широкую известность как организатор медицинского дела, президент Медико-хирургической академии.

Имеющиеся указания источников не позволяют окончательно решить вопрос о принадлежности Шлегеля к тайному обществу, и если М.В. Нечкина не сомневалась в его членстве в Южном обществе, то мы склонны поместить его в разряд предполагаемых участников конспиративных организаций.

П. Ильин

3

Президент Императорской Петербургской медико-хирургической академии – декабрист?

П.В. Ильин

В ряду лиц, которых следует отнести к предположительным участникам декабристских обществ, нельзя не назвать имя дивизионного доктора коллежского советника Ивана Богдановича Шлегеля, прикомандированного к Главному штабу 2-й армии (сведения на декабрь 1825 г.).

Имя Ивана Богдановича Шлегеля почти не упоминается в декабристской литературе, его причастность к декабристской организации также практически не известна. Он отсутствует в известном «Алфавите» А.Д. Боровкова, что вполне закономерно: доктор не привлекался к официальному следствию и практически не фигурировал в качестве обвиняемого в следственных показаниях. Не занесен Шлегель и в биографические справочники, посвященные декабристам.

Однако в то же время в ряде исследований, в том числе основополагающего характера, его прямо относят к числу участников Южного общества или по крайней мере к числу лиц, знавших о его существовании. Так, например, М.В. Нечкина безоговорочно называла Шлегеля членом Южного общества.

В чем причина столь противоречивого положения в вопросе о причастности дивизионного доктора Шлегеля к декабристам? Что обусловило отнесение его некоторыми исследователями к участникам декабристских обществ? В чем состояла, по крайней мере, его осведомленность в делах тайных союзов? Что мы знаем о его личности и биографии, можно ли его считать человеком, близким декабристам по общественно-политическим взглядам и личностным качествам?

На все эти вопросы автор настоящей статьи попытается дать более или менее содержательный ответ, опираясь главным образом на имеющиеся исторические свидетельства и данные биографии. Прежде всего, следует отметить, что И.Б. Шлегель был в свое время выдающимся, известным всей России медиком, снискавшим особенную славу на нескольких медицинских стезях – военного врача, специалиста по борьбе с эпидемиями, организатора медицинского дела. Как отмечают его биографы, в 1820-1850-х гг. он пользовался широкой известностью и огромным авторитетом как врач, «обладавший многосторонней опытностью, приобретенной в течение продолжительной и разнообразной практической деятельности, и как администратор и руководитель молодого поколения врачей на учебном и служебном их поприще».

Шлегель посвятил более 40 лет жизни военно-медицинской службе (с 1808 по 1851 г.), являлся участником нескольких военных кампаний, не раз, рискуя жизнью, возглавлял борьбу с эпидемиями чумы и холеры (и не без успеха), на протяжении 13 лет руководил Императорской Петербургской медико-хирургической академией.

Представитель разветвленного немецкого рода, из которого вышли несколько известных медиков, находившихся на российской службе, Иван Богданович (Иоганн Готлиб Теофил Эммануил) Шлегель (Schlegel) родился в Риге 19 августа 1787 г. Его отец, лютеранский пастор, ректор училища при Domkirche в Риге, был известен своей ученостью, в 1790 г. занял должность генерал-суперинтенданта Грейфсвальдского округа (шведская Померания) и острова Рюген. Мать, Анна-Сибилла, происходила из польского рода Мажевских.

Первоначальное образование Иван Богданович получил дома, под руководством отца, в 1801 г. поступил на медицинский факультет университета в Йене. Затем он продолжил обучение в Бамбергском университете, где в 1803 г. в возрасте 16 лет защитил диссертацию по теме врачебного контроля при лечении заболевших лихорадкой, получив диплом доктора медицины и хирургии, после чего продолжил медицинское образование в Вюрцбурге и Вене.

В 1807 г. 20-летний Иван Шлегель был приглашен вступить на русскую службу; в следующем году он принял предложение посланника в Вене князя А.Б. Куракина и отправился в Петербург. После экзамена в Петербургской медико-хирургической академии он получил диплом доктора 2-го класса. Вскоре после этого, в июле 1808 г., Шлегель поступает на действительную военно-медицинскую службу, становится полковым лекарем Эстляндского мушкетерского (преобразованного вскоре в 42-й Егерский) полка – и прибывает в Грузинский корпус.

В чине коллежского асессора (1808) он вместе с полком участвует в боевых действиях русско-турецкой войны 1806-1812 гг., выполняя свой врачебный долг в шести сражениях, в том числе при осаде и взятии крепости Анапа (1809). В 1810 г. Шлегель некоторое время находится в должности штаб-лекаря в составе Дунайской армии, оставаясь на фронте боевых действий. В 1811 г. он становится старшим лекарем 5-го Егерского полка. Кроме того, на протяжении 1809-1812 гг. Шлегель принимал участие в экспедициях против горцев – как в открытых боях, так и в мелких стычках, свойственных партизанской войне на Кавказе.

В это время молодой врач Шлегель самым непосредственным образом участвует в кровопролитных сражениях, обнаруживая при этом немалое «присутствие духа», «самоотвержение», личную храбрость и мужество. Первую помощь раненым молодой врач оказывал на поле боя. В каждом из этих сражений можно было видеть Шлегеля в тех местах, где было более всего раненых и, следовательно, где было опаснее всего. Его биографы подчеркивают, что Шлегель разделял все ратные труды и опасности своих сослуживцев – офицеров и солдат тех полков, в которых он служил.

В обстановке регулярных военных столкновений молодой армейский доктор проявлял постоянное «попечение» о раненых и больных, которых в полках Грузинского корпуса было всегда много, неустрашимость и самоотверженность в трудных боевых условиях.

19 июня 1809 г. в одном из боевых столкновений он получил две контузии – в левую руку и в правый бок, последняя сильно беспокоила его впоследствии. Самоотверженность и «беззаветное рвение» Шлегеля не остались незамеченными. 10 марта 1810 г. Медицинская экспедиция Военного департамента «изъявила» ему, через управляющего экспедицией баронета Я.В. Виллие, «признательность и полную благодарность начальства».

Шлегель прошел всю Отечественную войну 1812 г. и заграничные походы, став участником более тридцати сражений, в том числе при Смоленске, Бородино, Тарутино, Малоярославце, Вязьме, Красном, взятия Парижа. В 1815 г. за проявленные в них отличия он получает чин надворного советника, за участие в лейпцигской «Битве народов» он награждается орденом св. Владимира 4-й степени.

Репутация опытного и знающего военного врача принесла Шлегелю известность среди военного начальства. По сведениям биографов, еще до 1812 г. его лично знали как способного врача с большим боевым опытом назначенный в 1818 г. главнокомандующим 2-й армией граф П.Х. Витгенштейн, генералштаб-доктор этой армии С.Ф. Ханов (помощником которого Шлегель некоторое время числился), а также многие офицеры, вместе с которыми он участвовал в военных действиях в период турецкой кампании 1809–1812 гг. Именно П.Х. Витгенштейн вскоре станет покровителем Шлегеля, всячески опекая способного врача и одновременно пользуясь его советами; для Шлегеля же на многие годы местом службы станет Главная квартира 2-й армии.

Вернувшись после заграничных походов в места постоянного дислоцирования армии, Шлегель некоторое время продолжал военно-медицинскую службу. Однако вскоре он подает прошение об отставке, вследствие «сильно расстроенного здоровья» (Шлегеля постоянно мучили боли в боку после полученной контузии). Прошение было удовлетворено 31 декабря 1816 г., причем в знак отличной службы в виде пособия ему был выдан двухгодовой оклад. Далее почти сразу следует попытка вернуться на службу – по словам биографов, «странность», вызванная, по всей видимости, желанием Шлегеля завершить карьеру врача и начать карьеру офицера.

В июне 1817 г. он просит позволения вернуться на службу, но не на медицинскую, а во фронт – офицером в 5-й Егерский полк, в расположении которого (г. Константиноград Полтавской губернии) в то время имел место жительства, однако ему было в этом отказано. Основанием для отказа стал короткий период времени после отставки – после нее прошло меньше года, а также то обстоятельство, что Шлегель никогда не служил во фронте. Боевые заслуги военного медика не были приняты во внимание.

В июле 1818 г. Шлегель возвращается на военно-медицинскую службу: очевидно, по протекции П.Х. Витгенштейна он становится помощником генерал-штаб-доктора при Главной квартире 2-й армии. В этот период времени (1818-1820) в обязанности Шлегеля входили медицинские распоряжения по Главной квартире, а также особые «домашние хозяйственно-медицинские распоряжения», в частности, в отношении главных военных начальников 2-й армии. Он заведовал делами, касающимися «второстепенных» медицинских дел («собственно, домашних») – по штабной аптеке, лечению штабных чиновников и офицеров Главной квартиры, а также надзору над Тульчинским военно-временным госпиталем.

Разумеется, такое особое положение и такая примечательная роль доктора Шлегеля красноречиво свидетельствуют как о его тесных личных отношениях с руководством 2-й армии, приближенности к ее первым лицам, так и о личном знакомстве с достаточно широким кругом офицеров Главной квартиры, – и первое, и второе необходимо обязательно иметь в виду при анализе дальнейших событий.

В сентябре 1819 г. пришли первые известия о массовом распространении чумы в Бессарабской области. Шлегель по своему собственному желанию был отправлен в Кишинев для ее «прекращения». По словам биографа Шлегеля, доктор хотел ближе «познакомиться» с этой грозной болезнью. Шлегель вошел в состав комиссии, созданной местной властью для борьбы с чумой, затем стал членом особого Совета по борьбе с чумой, где познакомился с опытным военным доктором Ф.М. Шуллером (штаб-лекарь одного из полков 16-й пехотной дивизии).

Как утверждают его биографы, Шлегель первый из русских врачей начал вскрывать трупы умерших от чумы – он рисковал жизнью, посещая самые опасные места. В результате принятых мер работа Шлегеля и его коллег увенчалась успехом: эпидемия была остановлена и ликвидирована. По итогам этой своей деятельности он был награжден орденом св. Анны 2-й степени.

Шлегель позднее опубликовал статью-исследование «О чуме», в котором обобщил свой опыт по прекращению эпидемии в Бессарабии[1037]. Летом 1820 г. Шлегель назначается дивизионным доктором в 28-ю пехотную дивизию, но вскоре это назначение отменяется. 12 июля того же года он переводится на такую же должность в 16-ю пехотную дивизию, однако фактически продолжает находиться при Главной квартире[1038]. Назначение в 16-ю пехотную дивизию, располагавшуюся в Кишиневе и Бессарабии, представляется крайне любопытным. Дивизию в это время возглавлял видный член Союза благоденствия генерал-майор М.Ф. Орлов.

Как известно, в Кишиневе сложилась отдельная ячейка (или управа) декабристского общества, в состав которой входили генерал-майор П.С. Пущин, полковник А.Г. Непенин, майор В.Ф. Раевский, капитан К.А. Охотников, поручик Н.С. Таушев, подполковник И.П. Липранди и др. Если бы Шлегель начал действительную службу в 16-й пехотной дивизии, он, возможно, оказался бы вовлеченным в деятельность одного из центров декабристской активности на юге, но главнокомандующий 2-й армией П.Х. Витгенштейн желал видеть Шлегеля рядом с собой, при Главной квартире, поэтому доктор так и не приступил к своим обязанностям на новом месте назначения, оставшись прикомандированным к штабу армии.

Обязанности дивизионного доктора исполнял его хороший знакомый – доктор Ф.М. Шуллер, весьма близкий к членам Кишиневской управы Союза благоденствия. Тем не менее Шлегель мог в это время посещать М.Ф. Орлова и других участников тайного общества в 16-й пехотной дивизии, причем не только в 1820 г., но и ранее, когда ездил в Бессарабию в связи с чумной эпидемией. В это время он мог видеться и с сосланным на юг А.С. Пушкиным, хорошо знакомым с упомянутым выше товарищем Шлегеля, доктором Ф.М. Шуллером.

Получив в 1823 г. очередной чин коллежского советника, Шлегель продолжал оставаться особо доверенным врачом при руководстве 2-й армии. В январе 1825 г. чума во второй раз появилась на границах Российской империи. Шлегель был вновь привлечен к борьбе с нею и отправился в распоряжение Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора М.С. Воронцова. В этом крайне опасном деле Шлегель вновь проявил особую «отличную распорядительность» и строгое следование «всем требованиям службы», за прекращение этой новой эпидемии он был награжден денежными выплатами и алмазными знаками ордена св. Анны 2-й степени.

Летом 1825 г., после возвращения из Бессарабии, Шлегель был отпущен П.Х. Витгенштейном на Кавказские минеральные воды, по всей видимости, для поправки пошатнувшегося здоровья. Возвратившись осенью того же года, Шлегель продолжал состоять при Главной квартире 2-й армии (при особе главнокомандующего П.Х. Витгенштейна), официально числясь дивизионным доктором 16-й пехотной дивизии.

К этому моменту Шлегель пользовался совершенно особым доверием как главнокомандующего, так и начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева. Как констатировал его биограф, профессиональные качества врача, его образованность и энергичность снискали Шлегелю «полное уважение всех знавших его», в первую очередь П.Х. Витгенштейна, М.С. Воронцова и П.Д. Киселева, «искренне любивших» Шлегеля и «ценивших заслуги его». Ценились и его личностные качества: руководство 2-й армии и офицеры ее штаба находили в нем «человека с редкими достоинствами ума и сердца».

О репутации Шлегеля-врача, равно как о близости его к военному руководству 2-й армии (в частности, П.Д. Киселеву), красноречиво свидетельствует следующий факт. Когда в ноябре 1825 г. пришли первые известия о болезни Александра I, то именно с этим доктором П.Д. Киселев хотел отправиться в Таганрог, для того чтобы помочь императору, в том числе потому, что Шлегель был известен «своими знаниями» и специально занимался «с успехом лечением крымской лихорадки».

Как мы помним, диссертация Шлегеля была посвящена врачебным мерам при лечении лихорадок. Особое доверие к доктору со стороны военного руководства армии сохранялось и в последующие годы. Летом 1827 г. он лечил главнокомандующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна от контузии.

В марте 1828 г. по его протекции Шлегель вновь назначается на должность помощника генерал-штаб-доктора 2-й армии, с правами и жалованием корпусного штаб-доктора, в июле производится в чин статского советника. После начала военной компании с Турцией он находится при главнокомандующем действующей армии И.И. Дибиче, исполняя обязанности главного медика действующей армии.

В ходе боевых действий кампании 1828-1829 гг. Шлегель лично проводит операции, перевязывает раненых, устраивает военные лазареты, не раз проявляет свою распорядительность и опытность военного врача. В сентябре 1829 г. за заслуги в ходе военной кампании он был пожалован в почетные императорские лейб-медики. В это же время в Валахии (Бухарест), на балканском фронте русско-турецкой войны, произошла третья встреча Шлегеля с чумой.

В продолжение 1828-1829 гг. Шлегель вел журнал, в который заносил сведения, отражавшие его многостороннюю и разнообразную деятельность военного медика, фиксировал распоряжения по борьбе с уже третьей эпидемией чумы. Вместе с тем на этот раз он не имел полномочий, достаточных для решительных действий по преодолению эпидемии, что вызвало у него большое огорчение и чувство неудовлетворенности: он вошел в конфликт с генерал-штаб-доктором 2-й армии Виттом.

За самоотверженные труды и «неутомимую деятельность» по прекращению чумной эпидемии в 1829 г. Шлегель был награжден орденом св. Владимира 3-й степени. В том же 1829 г. М.С. Воронцов ходатайствовал о приглашении Шлегеля на места доктора при Новороссийском и Бессарабском генерал-губернаторе и инспектора Одесской врачебной управы. В августе 1829 г. император положительно разрешил эту просьбу.

В октябре Шлегель прощается со своими товарищами и «благоволившим» к нему военным начальством, покидает Главную квартиру 2-й армии, с которой сроднился за многие годы службы, и направляется в Одессу для заведования местными госпиталем и лазаретами. По словам биографа, «вся Главная квартира… любила и уважала Шлегеля» и крайне «неохотно рассталась с ним».

Однако уже через год, в декабре 1830 г., Шлегель был откомандирован обратно и, вместе с Главной квартирой 2-й армии, отправился в Белосток, в связи с развернувшимися военными действиями против польских повстанцев. Шлегель назначается на пост главного доктора действующей армии в Польше и принимает участие в польской кампании 1830-1831 гг. В 1831 г. Шлегель переходит на должности главного доктора военных госпиталей в Варшаве и председателя Варшавского медицинского совета.

В начале 1831 г. в Польше он встретился с другой грозной болезнью – холерой. Будучи начальником военных госпиталей, в том числе действующей армии, Шлегель немедленно приступил к мерам борьбы против нее. В ходе этой борьбы он отказался от распространенного мнения о прямой «заразительности» холеры. За принятые им меры против распространения холеры в войсках по представлению главнокомандующего действующей армией И.И. Дибича Шлегель был награжден чином действительного статского советника (1831) и денежными выплатами.

Пробыв затем около года в должности генерал-штаб-доктора армии, находившейся в распоряжении наместника Царства Польского И.Ф. Паскевича (с августа 1832 г. по июль 1833 г.), 17 июля 1833 г. Шлегель по собственному желанию назначается старшим доктором (главным врачом) военного госпиталя на своей родине – в Риге. Очевидно, первоначально это его желание было вызвано намерением вернуться на родину и завершить там свою службу, принося пользу родному краю.

Однако 14 декабря 1834 г. Шлегель назначается на такой же пост в военный госпиталь в Москве. Возглавляя военные госпитали сначала в Риге, а затем в Москве, он проявляет свои немалые организаторские способности, «строгое выполнение своего долга» и «неусыпную заботливость» о хозяйственном состоянии госпиталей, снабжении их лекарствами и оборудованием и т. д. «За отлично усердную службу при Рижском военном госпитале» он был награжден большой денежной выплатой (4 000 руб.).

В 1837 г. Московский военный госпиталь посещает Николай I и высказывает «высочайшее благоволение» за образцовый порядок, который был им найден в госпитале. Очевидно, император обратил внимание на почетного лейб-медика как деятельного и опытного врача, на его способности организатора медицинского дела. Уже в следующем году Шлегель по повелению Николая I становится президентом Императорской Медико-хирургической академии (назначение императорским повелением датируется 8 декабря 1838 г., вступил в должность 5 февраля 1839 г.) и занимает этот пост до конца жизни.

Так Шлегель выдвинулся на один из крупных постов в военно-медицинском ведомстве. Один из биографов подчеркивал: в его распоряжении нет данных, свидетельствующих о том, что Николай I лично знал Шлегеля (несмотря на статус почетного лейб-медика) до посещения императором Московского военного госпиталя – на него произвели огромное впечатление выдающиеся управленческие таланты Ивана Богдановича, а также его опытность в военно-медицинском деле. Именно эти качества в своей совокупности сыграли определяющую роль в назначении.

Возглавив Медико-хирургическую академию, Шлегель провел существенные реформы ее штата, открыл новые кафедры и ввел новые предметы в программу преподавания[1060]. Он осуществил ряд важных реорганизаций в структуре академии, выступил инициатором объединения академии и 2-го военно-сухопутного госпиталя (1840), а также части Морского госпиталя (1844), под его руководством были учреждены Анатомический институт (1846), кафедры литературы и истории медицины (1840), сравнительной анатомии и физиологии (1841), госпитально-терапевтической клиники и психиатрии (1842), госпитальной хирургии с хирургической анатомией (1842), акушерской и детской клиники (1842), общей терапии и врачебной диагностики (1848).

В 1848 г. им основана сверхштатная кафедра общей патологии, общей терапии и врачебной диагностики. Кроме того, был учрежден журнал академии (1840, выходил на русском и французском языках, в 1850 г. его заменили «Акты Медико-хирургической академии»), утвержден новый академический штат, решен ряд важных вопросов, касающихся различных сторон учебного процесса.

В период, когда во главе академии стоял Шлегель, произошло укрепление ее экономического положения, а также госпиталя при академии, который приобрел лучшее устройство. Время руководства Шлегелем академией оценивается как один из периодов, когда это высшее военно-медицинское научное и учебное учреждение развивалось эффективно и быстро. Будучи президентом академии, Шлегель воспитал несколько поколений учеников – военных врачей, он постоянно и неутомимо вникал в их нужды и потребности.

Впоследствии, в 1851 г., в академии были обнаружены некоторые «упущения» по госпиталю, что способствовало обострению болезни Шлегеля и последующей его кончине. Определенную роль в этом сыграл факт наличия в академии оппозиционной Шлегелю «партии», а также некоторые черты его личности. В частности, свойственная ему «деликатность» и мягкость характера, которые выражались в том, что Шлегель в некоторых важных случаях «не умел быть настойчивым». Это, возможно, стало одной из причин обострения отношений внутри академии и ряда конфликтов среди подчиненных ему сотрудников.

Вместе с тем резко критический взгляд на деятельность Шлегеля как руководителя Медико-хирургической академии, свойственный, например, членам академии профессорам И.Ф. Бушу, Н.И. Пирогову и их биографам, представляется недостаточно обоснованным, поскольку опирается на оценки качеств Шлегеля-врача (по их мнению, «человека, совершенного чуждого и далекого науке», который «три раза держал докторский экзамен»), вступающие в противоречие с оценками других лиц, а также с изложенными выше обстоятельствами его биографии. При этом критика Шлегеля как руководителя академии соседствует с признанием его «недюжинных административных способностей».

Заслуги Шлегеля перед медицинской наукой и образованием, его роль в организации военно-медицинского дела в России были отмечены не только военными наградами, высокими чинами и материальными поощрениями. Он был награжден орденами св. Станислава 1-й степени, св. Владимира 2-й степени, св. Анны 1-й степени, знаком отличия за 40 лет беспорочной службы, назначен членом Медицинского совета министерства внутренних дел, членом Военно-медицинского ученого комитета, избран почетным членом Виленской медико-хирургической академии.

Авторитет Шлегеля как специалиста по борьбе с эпидемиями чумы был признан не только в России, но и в целом ряде европейских стран, в частности, Парижской медицинской академией, в которую он также был избран почетным членом. Он стал почетным членом Венского медицинского общества и ряда других ученых медицинских обществ.

Умер Иван Богданович Шлегель 20 сентября 1851 г. в Петербурге, на посту президента Медико-хирургической академии.

4

*  *  *

Описание внешности Шлегеля, находившегося уже на склоне лет, было оставлено известным врачом, педагогом и общественным деятелем Н. И. Пироговым: военный мундир, орден св. Владимира на шее, военная выправка и другие внешние признаки служебной опытности, немецкий выговор, немецкая аккуратность, сдержанность и вежливость, огромный нос, внимательные умные глаза: «Аккуратнейший из самых аккуратных немцев, плохо говоривший по-русски, И[ван] Б[огданович] всегда был навытяжку. Как бы рано кто ни приходил к Шлегелю, всегда находил его в военном вицмундире, застегнутом на все пуговицы, с Владимиром на шее. В таком наряде и я застал его. Он и подействовал на меня всего более своею чисто внешнею оригинальностью, военною выправкою, аккуратною прическою волос, еще мало поседевших, огромным носом и глазами, более наблюдавшими, чем говорившими…»

Оценивая биографию Шлегеля, его деятельность как врача (прежде всего, военного медика) и организатора врачебного дела, нельзя не согласиться с его биографами в том, что эта фигура оказалась недостаточно оцененной в истории отечественной медицины. Это был действительно крупный и опытный военный медик, выдающийся специалист по борьбе с чумными и другими массовыми эпидемиями, незаурядный организатор и руководитель медицинского дела в России 1-й половины XIX в.

Необходимо подчеркнуть, что еще в 1810-1820-е гг. Шлегель обладал большим авторитетом в российской армии, в силу непосредственного участия во многих военных кампаниях и благодаря своему врачебному искусству. Впоследствии он получил еще более широкую известность как организатор борьбы против эпидемий чумы и холеры и президент Медико-хирургической академии.

Как подчеркивал один из биографов, имя Шлегеля пользовалось практически всеобщим уважением и огромным авторитетом: «…все знали об его достоинствах, ценили его заслуги и высоко ставили его ученые познания». Особенно это касалось армии, где он был «глубоко уважаем всеми знавшими его наблюдательность, ученость и опытность». В особенности он отличался отмеченными даже его критиками «недюжинными административными способностями», «неутомимым усердием» к службе, истинно немецкой аккуратностью. Именно эти стороны его личности (талант организатора, выдающиеся административные способности) способствовали успешной карьере и назначению на должность президента Медико-хирургической академии.

Как уже отмечалось, Шлегель был хорошо известен высокопоставленным военачальникам и администраторам: долгое время он пользовался поддержкой и протекцией П.Х. Витгенштейна, П.Д. Киселева, М.С. Воронцова, а затем И.И. Дибича, главнокомандующего русской армией и непосредственного начальника в сложное военное время 1828-1829 гг. и 1830-1831 гг. Можно полагать, что именно в то время, когда Шлегель выдвинулся на первые роли в действующей армии, поддержка военных начальников привела к тому, что опытный и способный военный врач стал известен императору.

Однако определяющую роль в его возвышении до поста руководителя ведущего военно-медицинского учебного и научного учреждения, по всей видимости, сыграло личное знакомство с императором в то время, когда Шлегель занимал должность главного врача ряда военных госпиталей. Казалось бы, перед нами успешная карьера выдающегося военного врача и организатора медицинского дела, пользовавшегося поддержкой и протекцией высших чинов российской армии и, безусловно, самого императора Николая I, врача, на общественно-политическом уровне отличавшегося неизменной «верноподданностью», обеспечившей ему значительный карьерный рост.

На первый взгляд, доктор Шлегель был далек от какой-либо политической, тем более оппозиционной деятельности и на протяжении всей своей жизни с немалым успехом (хотя вызывая иногда и противоречивые мнения о себе) занимался только своими непосредственными врачебными обязанностями. Однако исторические свидетельства доносят до нас более сложную картину, свидетельствующую об обратном, – о непосредственной причастности известного военного медика к радикальному оппозиционному течению в российском обществе первой четверти XIX в. – тайному обществу и заговору декабристов.

По словам одного из биографов Шлегеля, опиравшегося на собственные впечатления, а также на отзывы и сообщения знавших его людей, доктор «мало любил рассказывать о пройденном пути своей жизни». Он был довольно сдержан и не слишком распространялся не только о своей личной жизни, что вполне объяснимо, но даже о служебной карьере и военной службе. Думается, эта позиция Шлегеля отразилась и на его письменном наследии, в частности, в дневнике, который он вел многие годы и который остался после его смерти, но никогда не был опубликован.

Причина этой скрытности биографу виделась в природной скромности и понятной сдержанности Шлегеля, поскольку в своей жизни, как это видно из его биографии, доктор не раз «встречал трудные обстоятельства», и ему приходилось делать сложный выбор. Но была ли эта причина единственной, ставившей определенные пределы для рассказов Шлегеля о своей жизни и тех порой непростых обстоятельствах, в которых он оказывался, заставлявшей его молчать о некоторых эпизодах своей биографии и лицах, встречавшихся ему на жизненном пути?

Ответ на этот вопрос не может не учитывать того обстоятельства, что, как будет показано далее, среди прочих фактов биографии Шлегеля имел место эпизод отношений с «государственными преступниками», осужденными по «делу» 14 декабря 1825 г. – отношений, в полной мере не раскрытых официальным следствием. Возможно, именно этот эпизод был в числе первых страниц биографии военного врача, о которых он предпочитал умалчивать.

Выше уже упоминались предполагаемые пересечения Шлегеля с деятелями Кишиневской управы Союза благоденствия, во главе которой стоял М.Ф. Орлов – после назначения дивизионным доктором 16-й пехотной дивизии. Определенную роль здесь могли сыграть уже отмеченные связи Шлегеля с доктором Ф.М. Шуллером, близким к членам декабристского общества в Кишиневе. Немалое значение имели и масонские связи, в эту эпоху зачастую игравшие немалую роль при расширении круга знакомств и неформальных связей и, таким образом, оказывавшие значительное воздействие на формирование среды «вольномыслящих».

Отметим, что в масонских ложах Тульчина, Киева, Кишинева, Одессы и других мест юга России числились многие участники тайных обществ декабристского ряда или близкие к ним лица. В этой связи необходимо отметить, что Шлегель, так же как и многие его современники из числа офицеров и чиновников русской армии, являлся масоном. Известно, что он состоял членом ряда иностранных масонских лож (вероятно, Шлегель стал масоном еще до поступления на русскую службу в 1808 г., а затем укрепил свои масонские связи во время заграничных походов 1813–1815 гг.) и, скорее всего, продолжил посещения масонских лож в России. Но это, скорее, только версии и догадки.

А вот что известно достоверно, так это принадлежность Шлегеля к весьма определенному кругу офицеров и чинов 2-й армии – «вольнодумцев», собиравшихся на неформальные собрания в Главной квартире армии, находившейся в Тульчине.

Выше уже отмечалась особенность положения доктора Шлегеля в Главной квартире, обусловленная его обязанностями медика, которые обеспечивали ему тесные личные отношения с офицерами штаба и вообще с широким кругом офицеров 2-й армии. В этой связи нетрудно представить глубокое вовлечение Шлегеля в неформальные связи, существовавшие между военными чиновниками Главной квартиры, его знакомство с кружком «вольнодумцев», формировавшимся на протяжении 1818-1820 гг. вокруг ряда чиновников штаба 2-й армии.

Думается, к этому времени относится более или менее близкое знакомство Шлегеля с такими лицами, как П.И. Пестель, И.Г. Бурцов, А.П. Юшневский, С.Г. Волконский, А.П. Барятинский, Н.В. Басаргин, некоторыми другими деятелями тайных обществ во 2-й армии, входившими в число наиболее активных участников тульчинских офицерских собраний.

Значение этого обстоятельства трудно переоценить – по оценкам исследователей, именно это сообщество офицеров-вольнодумцев (т. н. Тульчинское офицерское общество) служило основным кадровым источником для декабристского тайного союза на юге, во 2-й армии. Таким образом, уже в 1818–1820 гг. Шлегель оказывается в самом центре активности участников декабристского общества на юге – в Тульчине. Это факт, который заслуживает быть специально отмеченным и который мог определить последующее развитие отношений военного врача Шлегеля с декабристской конспирацией.

Каков был характер отношений Шлегеля с сослуживцами, был ли он вовлечен в конспиративную политическую деятельность? Сведений об этом, относящихся к раннему периоду службы Шлегеля в Тульчине (1818-1820 гг.), в настоящее время не имеется. Мы можем только констатировать длительный, многолетний характер личных связей доктора с ведущими деятелями Союза благоденствия в Тульчине (ставшими впоследствии, в своем большинстве, основателями и видными членами Южного общества), что само по себе в определенной степени говорит в пользу их глубоко личного, дружеского характера, что, в свою очередь, свидетельствует об их откровенности и доверительности.

В этой связи определяющее значение приобретают содержащиеся в источниках, в первую очередь – в материалах следствия по делу декабристов, сведения о возможной принадлежности Ивана Богдановича Шлегеля, будущего президента Императорской Медико-хирургической академии и известного медика, к декабристскому союзу.

Показание, дающее основание для такого заключения, в ходе следственного процесса дал ближайший сподвижник и помощник лидера Южного общества П.И. Пестеля, поручик квартирмейстерской части Н.А. Крюков (Крюков 2-й). Отвечая на вопрос о том, какие поручения «по видам тайного общества» выполняли офицеры квартирмейстерской части, служившие при Главном штабе 2-й армии, он показал о событиях осени 1825 г.: «Я ездил уведомить Пестеля о том, что нам, может быть, угрожает опасность. <…> Что скоро примутся в члены (как надеялся Барятинский) квартирмейстерской части поручик Лачинов, инженерный капитан Семенов и, может быть, доктор Шлегель…»

Н.А. Крюков – активный участник Тульчинской управы и, безусловно, весьма информированный человек. Он возглавлял кружок офицеров квартирмейстерской части при штабе 2-й армии, энергично содействовал приему новых членов. Так, в частности, он принял в тайное общество Н.А. Загорецкого, а затем, после известия о смерти Александра I, способствовал принятию И.Ф. Юрасова, в дни междуцарствия – Е.Е. Лачинова.

Не меньшую активность в последние месяцы 1825 г. проявил упомянутый в показании Н.А. Крюкова глава тульчинских заговорщиков А.П. Барятинский. В октябре 1825 г. Барятинский был избран руководителем Тульчинской управы Южного общества, в дни междуцарствия он принял в тайное общество П.И. Горленко, адъютанта главнокомандующего 2-й армией. Кроме того, по настоянию Барятинского в начале декабря, уже после состоявшейся присяги Константину Павловичу, были приняты Е.Е. Лачинов и И.В. Рынкевич.

Поездка Н. А. Крюкова к Пестелю, совершенная по поручению Барятинского, состоялась не позднее середины ноября 1825 г. К этому времени относится возвращение начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева в Тульчин, после чего Крюков отправился к Пестелю. Вслед за Крюковым к Пестелю был послан Н.Ф. Заикин, с целью немедленной передачи главе Южного общества полученного известия об опасном характере болезни Александра I. Это известие достигло Тульчина не позднее 18 ноября 1825 г. Таким образом, намерение принять указанных в показании Н.А. Крюкова лиц в тайное общество могло осуществиться во второй половине ноября или в декабре 1825 г.

Действительно, как уже отмечалось, в этот период деятельность тульчинских заговорщиков по принятию новых членов не замирала. Так, судя по показаниям, данным в ходе следствия, в начале декабря был принят Е.Е. Лачинов, упомянутый Н.А. Крюковым лишь как кандидат, которого только собирались принять в общество; тогда же в тайный союз поступили упомянутые выше И. Ф. Юрасов, И. В. Рынкевич и П.И. Горленко.

Важно отметить, что из числа трех указанных Н.А. Крюковым лиц, которых, по его свидетельству, еще только хотели принять, один (Е.Е. Лачинов) действительно вступил в Южное общество, о чем следствие собрало вполне убедительные данные. Таким образом, намеченное А.П. Барятинским расширение рядов участников Тульчинской управы начало воплощаться в жизнь. Состоявшийся прием Е.Е. Лачинова, упомянутого в показании Крюкова, вполне доказывает реализацию этих намерений.

Этот факт дает определенное основание для предположения о том, что другие названные Крюковым лица – «кандидаты» к вступлению в тайное общество – в последние недели существования Тульчинской управы также были приняты в ее состав, тем более что в это время активность южных заговорщиков не ослабла – в члены общества был принят целый ряд лиц. К их числу могли принадлежать как доктор Шлегель, так и «инженерный капитан» Семенов, о котором дополнительных сведений не обнаружено.

С одной стороны, показание Н.А. Крюкова свидетельствует о том, что Шлегель до указанного момента (середина ноября 1825 г.), по всей видимости, не состоял в тайном обществе (по крайней мере, в Южном обществе). И это тоже является существенным обстоятельством. С другой стороны, показателен сам факт расчетов тульчинских заговорщиков на доктора Шлегеля, красноречиво говорящий о том, что декабристы считали его своим единомышленником, готовым к вступлению в тайный союз.

В любом случае, на основании данного свидетельства Шлегеля можно считать лицом, принадлежавшим к ближайшему окружению декабристского общества, объединявшему в себе единомышленников участников тайных союзов. Любопытен вопрос, почему тульчинские конспираторы решили принять в тайное общество Шлегеля именно в этот кризисный период. За военным доктором, не являвшимся офицером, не стояла военная сила, необходимая для осуществления переворота.

В этой связи особое внимание привлекает факт безусловных доверительных отношений, связывавших Шлегеля с высшим руководством 2-й армии, прямой и постоянный доступ доктора к этому руководству, его значительная осведомленность о многих деталях, касающихся действий и настроений первых лиц армии, в том числе не подлежавших широкой огласке, наконец, его определенного рода влияние на военных начальников.

Исходя из этого, следует заключить, что, судя по всему, через Шлегеля руководство Тульчинской управы надеялось получать подробную негласную информацию о происходившем в самом верху руководства 2-й армией, иметь надежный канал регулярной доставки достоверных сведений о решениях и настроениях П.Х. Витгенштейна, П.Д. Киселева, других представителей генералитета.

Итак, доктор Шлегель мог прекрасно исполнять роль агента тайного общества при руководителях 2-й армии, передающего информацию о происходящем. Он мог служить также и каналом влияния на П.Х. Витгенштейна и других представителей руководства. Расчеты лидеров Тульчинской управы на прием в тайное общество врача, по своим обязанностям и отношениям с первыми лицами 2-й армии пользовавшегося особым их доверием, конечно, говорят сам за себя.

Мемуарные источники содержат дополнительные данные о близости Шлегеля к Южному обществу, свидетельствующие о том, что он, по крайней мере, несомненно знал о его существовании. Из воспоминаний члена Южного общества П.И. Фаленберга следует, что доктор Шлегель совместно с товарищем мемуариста по тайному обществу, доктором Ф.Б. Вольфом, лечил его больную жену. В декабре 1825 г. Шлегель принес Фаленбергу полученное им с газетами печатное описание событий 14 декабря в Петербурге и объявление об открытии тайного общества (вероятно, приложение к «Русскому инвалиду» от 19 декабря 1825 г.).

Случайными ли были эти упоминания в поздних мемуарах? Как показывает последующий рассказ мемуариста – нет. В данном контексте особенно примечательным выглядит более поздний эпизод, описанный в записках Фаленберга и относящийся ко времени начала арестов в Тульчине. Согласно воспоминаниям Фаленберга, 11 января 1826 г. доктор Шлегель вошел к Фаленбергу «в приметном смущении» и, «после первых приветствий, устремив на него <Фаленберг пишет о себе в третьем лице. – П.И.> значительный взор, он сказал:

– Меня везут в Петербург.

– Вас? – прервал Фаленберг с видом шутки. – Быть не может! Мы вас не отпустим ни за что, всеми силами ухватимся за вас и отстоим.

– А когда так, – промолвил Шлегель, – то одного из нас двух».

В другой редакции записок, опубликованной Т. Шиманом, первая фраза Шлегеля выглядит иначе: «Ну, одного из нас также увезут».

Действительно, Фаленберг был вскоре арестован, ареста же Шлегеля не последовало – информация, которую он получил, оказалась ложной.

Из записок Фаленберга явствует, что Шлегель пришел к автору, будучи уверенным в своем скором аресте («Меня везут в Петербург»). Ответ Фаленберга на слова Шлегеля не оставляет сомнений: речь шла именно об аресте и отправке в столицу для присоединения к начавшемуся следственному делу.

Подтекст диалога представляется вполне определенным. К 11 января 1826 г. в Тульчине и его окрестностях были арестованы и отправлены в Петербург П.И. Пестель, А.П. Юшневский, А.П. Барятинский, Н.И. Лорер, Ф.Б. Вольф, Н.В. Басаргин, А.А. и Н.А. Крюковы, П.М. Леман, А.В. Ентальцев, Н.С. и П.С. Бобрищевы-Пушкины, Н.А. Загорецкий, А.И. Черкасов, Ф.Г. Кальм. Кроме того, не арестованными были отправлены в Петербург полковники И.Г. Бурцов и П.В. Аврамов.

В январе 1826 г. в Главном штабе 2-й армии уже знали об открытии антиправительственного заговора, об обнаруженных властью намерениях заговорщиков – как из печатных известий, так и по служебным каналам (начиная с информации, полученной от А.И. Майбороды). Шлегель, таким образом, был прекрасно осведомлен, о каком заговоре идет речь, какие цели он преследовал. Не мог не знать он и о причине арестов многих офицеров, служивших в Тульчине и его окрестностях. Причины столь серьезной уверенности Шлегеля в своем аресте в мемуарном свидетельстве не раскрыты.

На каком основании могло возникнуть такое убеждение, что стояло за ним? В описанных условиях опасаться ареста могли лишь те, кто так или иначе был непосредственно причастен к заговору, кто вступил в тайное общество или, по крайней мере, знал о его существовании.

Важно отметить, что Фаленберг в своих воспоминаниях специально подчеркивал, что в ходе допросов на следствии он не назвал Шлегеля, который, по словам мемуариста, первым сообщил ему о том, что заговор преследовал цель в том числе цареубийства. Эти сведения были почерпнуты Шлегелем, по уверению Фаленберга, из официального печатного объявления.

Казалось бы, последнее обстоятельство должно было исключить все возможные подозрения в отношении Шлегеля со стороны следствия, если бы его имя прозвучало в показаниях Фаленберга, и создать ему определенное «алиби» от подозрений в знании сокровенных замыслов заговорщиков. Но, по всей видимости, умалчивая о причастности Шлегеля к тайному союзу, мемуарист имел в виду и другие обстоятельства, связывавшие его (как и других членов Южного общества в Тульчине) с доктором. Эти отношения и обстоятельства он предпочел не раскрывать в период следствия, упомянув о данном факте в своих воспоминаниях.

В данном случае исследователь имеет дело с фигурами умолчания, явными следами сокрытия реальных обстоятельств в отношении лиц, причастных к заговору, о которых на следствии члены тайного общества предпочитали совершенно умалчивать. Вероятно, Фаленберг даже в своих воспоминаниях не решился на полную откровенность, на раскрытие оставшихся в тайне обстоятельств, касающихся связей Шлегеля с декабристской конспирацией.

Следует подчеркнуть, что мемуарное свидетельство Фаленберга обладает высокой степенью достоверности. Доверительному характеру его отношений со Шлегелем способствовала не только длительная совместная служба при Главном штабе 2-й армии, но и принадлежность обоих к военным чиновникам немецкого происхождения. Более того, оба – и Шлегель, и Фаленберг – родились в Риге (Фаленберг – на четыре года позднее) и могли иметь много точек соприкосновения. Очевидно, на их сближение немалое влияние оказало лечение, которым пользовалась от доктора Шлегеля жена Фаленберга.

Доктор Шлегель отнесен к числу членов Южного общества исследователем, внимательным к деталям такого рода, – М.В. Нечкиной. Историк сопроводила фамилию Шлегеля формулировками «член организации», «член тайного общества». Вероятнее всего, применяя такие характеристики, М.В. Нечкина основывалась на разобранных выше показаниях Н. А. Крюкова и воспоминаниях П.И. Фаленберга. Кроме мемуарных свидетельств Фаленберга имеется еще косвенное указание в воспоминаниях Н.В. Басаргина.

В составе «молодого общества» «серьезного направления», возникшего при штабе 2-й армии и служившего кадровым источником для Тульчинской управы Южного общества, упомянутого выше Тульчинского офицерского кружка, в одном ряду с офицерами, собиравшимися вместе и обсуждавшими интересующие их политические вопросы, Басаргин называет двух военных докторов, входивших в этот кружок, а именно Вольфа и Шлегеля.

Дружеская связь Шлегеля с Н.В. Басаргиным также не вызывает сомнений: Шлегель лечил заболевшую жену Н.В. Басаргина и, помимо всего прочего, по утверждению мемуариста, доставил тому заграничный паспорт, когда над ним нависла явная угроза ареста.

В этом контексте нельзя не отметить еще ряд обстоятельств, красноречиво говорящих об отношениях, которые связывали доктора Шлегеля и участников декабристского общества. Известно, что именно Шлегель был допущен к заболевшему П.И. Пестелю, в период его заключения в Тульчине (с 13 по 27 декабря 1825 г.).

Таким образом, Шлегель, наряду с С.Г. Волконским, были практически единственными участниками «сообщества вольнодумцев» при Главной квартире 2-й армии, которые имели возможность разговаривать с лидером заговора после его ареста и, таким образом, выступать в роли связующего звена между ним и остававшимися на свободе заговорщиками.

Весной 1826 г. Шлегель освидетельствовал члена Южного общества майора А. Мартынова, у которого некоторое время хранилась «Русская Правда». Когда поступило распоряжение об отправке Мартынова в Петербург, Шлегель признал это невозможным из-за его болезни. Принятое доктором решение, по существу, позволило избежать этому участнику декабристского союза привлечения к главному следственному процессу и определило в последующем мягкий характер наказания.

По нашему мнению, приведенные документальные данные и основанные на них соображения позволяют отнести Шлегеля если не к достоверно установленным членам Южного общества, то к предположительным его участникам и, по крайней мере, считать его лицом, входившим в ближайшее декабристское окружение (в составе Тульчинского сообщества «вольнодумцев»).

Если он и не был принят в тайное общество в течение 2-й половины ноября – декабря 1825 г. (а о намеченном приеме Шлегеля А.П. Барятинский сообщал Пестелю в ноябре 1825 г.), то, во всяком случае, знал о его существовании. Иначе трудно интерпретировать данные об охватившем Шлегеля серьезнейшем беспокойстве после начавшихся арестов в Тульчине, переданные в воспоминаниях П.И. Фаленберга.

Между тем следствие совершенно не заинтересовалось показанием Н.А. Крюкова. Оно не стало основанием для дальнейших следственных разысканий. Выяснить причины отсутствия интереса следователей к этому показанию не представляется возможным. Других следственных показаний о причастности к тайному общества Шлегеля в фонде следствия и суда по делу декабристов не обнаружено.

Почему в ходе процесса не появились показания других лиц о членстве Шлегеля, как это случилось, например, в случае Е.Е. Лачинова или И.В. Рынкевича? По какой причине другие подследственные, осведомленные о его связи с тайным союзом, не дали на этот счет своих свидетельств? Почему в результате этого он избежал ареста и допросов? Возможно, доктора Шлегеля спасло то, что на следствии многие арестованные стремились не упоминать лиц, мало затронутых конспиративной деятельностью или известных только нескольким членам тайного союза. Многие участники декабристских союзов, связанные лишь с одним лицом, принявшим его, не были названы в показаниях; легко замешанных старались не называть.

Возможно, определенное значение имело то обстоятельство, что в связи с тем, что Шлегель был принят в последние месяцы существования тайной организации, он остался неизвестен в качестве товарища по конспиративному союзу большинству его участников. Свою роль мог сыграть тот факт, что Шлегелю были серьезно обязаны многие арестованные, в том числе П.И. Фаленберг и Н.В. Басаргин, жены которых пользовались врачебной помощью доктора. Намеки на это обстоятельство можно обнаружить в мемуарных свидетельствах обоих указанных лиц.

Итак, на основании имеющихся документальных свидетельств мы можем утверждать, что Шлегель: а) принадлежал к ближайшему окружению декабристского общества, входил в число либерально настроенных единомышленников («одномыслящих людей»), которые группировались вокруг Главной квартиры 2-й армии; б) готовился к приему в тайный союз – зная его «образ мыслей», на него рассчитывали и собирались принять в конце 1825 г.; в) возможно, был принят в Южное общество во второй половине ноября – декабре 1825 г.; г) был, по крайней мере, осведомлен о существовании и политическом характере заговора, чем было обусловлено сильнейшее беспокойство, которое охватило его в период многочисленных арестов офицеров 2-й армии в январе 1826 г.

К этому следует добавить, что доктора Шлегеля связывали особенно близкие, тесные дружеские узы с целым рядом декабристов, включая Н.В. Басаргина, П.И. Фаленберга, Ф.Б. Вольфа и др. Исследователь располагает прямыми или косвенными данными, подтверждающими связи Шлегеля с П.И. Пестелем, А.П. Барятинским, А.П. Юшневским и другими видными деятелями Южного общества.

То обстоятельство, что Шлегель к следствию не привлекался, затрудняет возможность определения степени его причастности к декабристской конспирации, выяснения характера его отношений с лидерами Южного общества, роли в декабристской среде в Тульчине и Кишиневе. Угроза ареста за причастность к тайному обществу счастливо миновала доктора.

Шлегель не был затронут следствием, в документах процесса степень его причастности к тайному обществу оказалась не проясненной, и вопрос о том, реализовалось ли намерение председателя Тульчинской управы А.П. Барятинского принять в Южное общество доктора Шлегеля, остался в сущности без ответа. Не дают прямых свидетельств об этом и мемуарные источники, которыми располагает исследователь. Мы всё еще недостаточно знаем о персональном составе декабристского общества в Тульчине, как и о составе его ближайшего окружения из числа «вольнодумцев» 2-й армии.

Таким образом, имеющиеся документальные указания не позволяют окончательно решить вопрос о принадлежности Шлегеля к тайному обществу. И если М.В. Нечкина не сомневалась в членстве Шлегеля в Южном обществе, то мы склонны включить его скорее в разряд предположительных участников конспиративных организаций, нежели в число точно установленных членов декабристских обществ.

По итогам внимательного прочтения имеющихся документальных данных следует заключить, что, в любом случае, Шлегель знал о существовании тайного общества во 2-й армии и считался декабристами единомышленником, готовым кандидатом на принятие в члены. Те немногие фрагментарные сведения, которыми располагает историк, позволяют отнести его к числу предположительных участников Южного общества.

Можно ли считать Шлегеля человеком, близким к декабристам по политическим взглядам и личностным качествам? Здесь, прежде всего, следует повторить, что участники тайного общества считали его кандидатом к вступлению, полностью готовым для присоединения к декабристскому союзу, т. е. своим единомышленником по взглядам и убеждениям.

Исследователь не располагает конкретными данными о политических взглядах Шлегеля, в частности, более всего интересующего нас периода 1810-х – 1-й половины 1820-х гг., однако установленный факт постоянного участия Шлегеля в офицерских собраниях «вольнодумцев» 2-й армии (Тульчинское офицерское сообщество), отраженный в свидетельствах источников, его многолетние тесные отношения с участниками декабристского союза в Тульчине, а также сам по себе факт расчетов лидеров Южного общества на Шлегеля, рассмотрение его в качестве кандидата к вступлению в декабристское общество, – всё это красноречиво свидетельствует о близости мировоззрения и общественных взглядов доктора в тот период его жизни к комплексу «либералистских» убеждений декабристского типа.

Поскольку Шлегель рассматривался участниками декабристского союза как близкий товарищ и единомышленник, готовый пополнить ряды Южного общества, он не мог быть чужеродным элементом в этой среде. Остановимся теперь на некоторых чертах его личности и биографии и обобщим имеющиеся на этот счет данные для более глубокого понимания причин сближения доктора Шлегеля с декабристской средой и для ответа на вопрос, можно ли обнаружить в нем черты «личности декабристского типа». Блестяще, европейски образованный молодой врач, проведший много лет в Европе, прекрасно знакомый с европейскими общественными порядками, участник военных походов (в том числе заграничных), прошедший все важнейшие военные компании 1808-1815 гг., Шлегель несомненно был незаурядным, умным, просвещенным человеком.

Отметим и то, что он самоотверженно, не щадя себя, боролся за жизнь солдат и офицеров на полях сражений, вступал в ожесточенную борьбу с массовыми эпидемиями. Шлегель запомнился современникам не только благодаря своим выдающимся способностям военного врача и организатора медицинского дела, но и как выдающийся и способный руководитель, бесстрашный и самоотверженный медик, с постоянной жаждой «неутомимой деятельности», начавший свое врачебное служение с личного участия в военных сражениях и закончивший его, находясь во главе ведущего учебного и научного заведения в области военной медицины, в роли воспитателя нового поколения российских военных медиков.

По словам его биографов, Шлегель представлял собой образец «образованного и честного врача». Он долгие годы не знал усталости и страха, мужественно боролся со страшными врагами – чумой и холерой, своевременно и неутомимо принимал меры, необходимые к пресечению массовых эпидемий. На административных постах Шлегель исправно и точно выполнял свои обязанности, одновременно в тех делах, которые зависели лично от него, он проявлял «совестливое руководство». Жизнь Шлегеля – образец «совестливо выполненного медицинского призвания». Что имелось в виду? Биографы Шлегеля выделяли такие черты его личности, как постоянное стремление принести пользу, самоотверженность, бескорыстие, честность, великодушие, добросердечие, религиозность.

Многие современники отмечали «высокие качества души» этого врача: благородство и твердость характера при постоянной исполнительности, обязательности и чувстве долга, в основе которых лежала многолетняя служба военным доктором, а также своеобразная «неутомимость в исполнении своих обязанностей» – на протяжении длительного времени он «привык к ежедневной и полезной деятельности».

Эти качества в целом сохранились и после достижения Шлегелем высоких чинов и должностей: по отзывам современников, он отличался безупречной честностью на высоком посту и бескорыстием. «Сердце его, всегда доброе и сострадательное», было руководимо «бескорыстной любовью к человечеству». Шлегель действительно отличался бескорыстием: при значительном денежном содержании главного врача военных госпиталей, а затем президента Медико-хирургической академии, он был всегда достаточно скромен и беден – помогая многим, далеко не со всех брал плату за свои труды; Шлегель всегда охотно помогал всякому обращавшемуся к нему и иногда доходил в этом «до полного самозабвения».

Любопытно отметить, что современники отмечали еще и известную независимость Шлегеля в отношениях с начальством, уважение к равным по положению, к представителям всех сословий, в том числе к тем, кто стоял ниже по социальной лестнице, а также ряд других черт, свойственных людям «декабристского» склада и поколения. «Чуждый лести и эгоистичного низкопоклонства, он терпеть не мог их в других и открыто отталкивал от себя всех тех, которые рассчитывали на его великодушие, идя по этой дороге», – специально отмечает один из его биографов.

В частной жизни Шлегель был «образцом добросердечной простоты, радушия и обходительности», внимательно следил за своими учениками и помощниками, их дальнейшей службой и судьбой.

Примечательно, что свойственную доктору чрезвычайную скромность отмечают оба его биографа: он был «до невероятности скромен и потому не навязывал своих мнений» коллегам-врачам. Это был лично очень скромный человек, не хваставший своим опытом и результатами деятельности.

Как видим из приведенных оценок, характеристик и наблюдений современников и биографов, в личностном облике доктора Шлегеля – врача и руководителя военно-медицинского дела – отчетливо различимы вполне определенные «следы» атмосферы патриотического подъема, связанного с антинаполеоновскими войнами, охватившего поколение «детей 1812 года», преобразившегося затем во многих случаях в деятельное и самоотверженное патриотическое «общественное служение».

Несомненно, в определенной степени заметны в нем личностные качества и убеждения представителя просвещенного поколения, воспитанного и входившего в жизнь в начале XIX в., с его ориентацией на литературу Просвещения, неприятием общественной несправедливости, деспотизма и «рабства». Явственно ощутимы и последствия идейной близости, а точнее, включенности доктора Шлегеля в либеральную среду александровского царствования.

Можно уверенно заключить, что Шлегель – представитель своего поколения, выявленные основы его ценностной ориентации, важнейшие принципы частной жизни и общественного поведения, определенные личностные качества свойственны той части этого поколения, которая вполне объемно и точно характеризуется как «либералистское движение» в русском обществе 1-й четверти XIX в.

Важно отметить, что эти личностные качества и убеждения Шлегеля, сформировавшиеся в полной мере, очевидно, в царствование Александра I и весьма характерные для этой эпохи в развитии русского общества, в значительной степени сохранились в следующее царствование, во многом отличавшееся и по своей общественной атмосфере, и по внедряемым ценностям (претерпев, разумеется, определенную эволюцию, вызванную существенными изменениями в идеологии и общественной среде новой эпохи).

В царствование Николая I Шлегель, как и многие другие представители либерального течения в русском обществе 1810-1820-х гг. (включая и некоторых уцелевших от репрессий бывших участников декабристских тайных обществ), продолжил службу и сделал значительную карьеру, но и в глубоко изменившихся идеологических и общественных условиях следующего царствования он сохранял немалую часть личностных, поведенческих и мировоззренческих установок, которые были свойственны представителям либеральной общественной среды начала XIX в.

В числе прочих приведенных выше качеств и черт личности доктора Шлегеля в данном контексте можно выделить его личную скромность, особенную честность, «совестливое руководство», неприятие лести, чинопочитания и эгоистичного беспринципного карьеризма, свойственных эпохе процветания чиновничества в николаевское царствование. Не исключено, что некоторые из этих качеств Шлегеля не способствовали последовательному и успешному развитию его карьеры, вызывали непонимание у сослуживцев, а также скрытые или открытые конфликты доктора как с начальством, так и с подчиненными по Медико-хирургической академии, – глухие указания на эти конфликты сохранились в биографиях Шлегеля.

Всё это может получить свое объяснение в контексте различий в принципах общественной деятельности и личностного поведения, которые существовали между многими представителями поколения, выросшего в первые десятилетия XIX в. (в том числе людьми «декабристского склада», принадлежавшими к среде «молодых либералистов» 1810-1820-х гг.), и последующими поколениями, в значительной мере чуждыми принципам деятельного и самоотверженного служения во имя «блага общего».

Эти соображения о важнейших особенностях личности, поведенческих принципах и убеждениях доктора Шлегеля служат дополнительным доводом в пользу заключения о его принадлежности к «декабристской среде».

В совокупности с известными фактами тесных отношений доктора с участниками тайных обществ они образуют необходимое основание для вывода о вовлеченности Шлегеля в декабристскую среду и возможном участии Шлегеля в конспиративной политической деятельности декабристских союзов в конце царствования Александра I.

Приведенные соображения являются убедительным объяснением того обстоятельства, почему будущий президент Императорской Медико-хирургической академии доктор Шлегель оказался в центре декабристской активности на юге России и, предположительно, был принят в Южное общество в ноябре-декабре 1825 г.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Шлегель Иван Богданович.