© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.


Якушкин Иван Дмитриевич.

Сообщений 11 страница 20 из 33

11

Курс русской истории был содержательнее и полнее, чем курс географии. Якушкин воспользовался учебным руководством Язвинского и разнес его содержание на пятьдесят шесть стенных таблиц, начав с призвания Рюрика и кончив воцарением Николая I. Вчитываясь в историческое изложение декабриста, мы напрасно будем выискивать отголоски его политического мировоззрения. Перед нами - сжатое, сухое, строго фактическое повествование, которое ведется по династическим рубрикам и выдвигает на первый план события внешней политики и акты правительственной власти. Исторические явления, которые особенно интересовали и волновали декабристов, - вечевые собрания, тирания Грозного, реформа Петра I, попытки ограничения самодержавия - переданы очень глухо, без всякой политической тенденции.

О вече упомянуто только в Новгороде; при изложении царствования Ивана IV главное внимание перенесено на внешние войны; экономические и культурные преобразования Петра I совершенно не затронуты; из всех конституционных попыток упомянуты только кондиции Анны Ивановны; очень вскользь задета екатерининская комиссия «из всех сословий государства»; о внутренней политике Павла не сказано ни одного слова. Зато подробно изложены польские, турецкие и шведские войны; особенно подробно передана война 1812-1814 годов. С размерами и политическим тоном изложения хорошо знакомят два исторических отрывка - об опричнине Грозного и о последнем периоде царствования Александра I.

Опричнина была изложена Якушкиным в следующих словах: «В 1560 году скончалась царица Анастасия, после чего царь отказался от престола, но по убедительной просьбе духовенства и выбранных членов всех сословий согласился опять царствовать; вслед затем два первые его любимца и главные советники новгородский иерей Сильвестр и Алексей Адашев были удалены; Сильвестр сослан был в Соловецкий монастырь (на острове Соловецком), а Адашев послан в Ливонию, где он и умер. В 1565 году Иоанн, отделив себе 20 городов с многими волостями под названием опричнины и учредивши особенных телохранителей под названием опричников, остальную часть государства предоставил в управление касимовскому царю Симеону, а впоследствии избранным боярам».

Еще показательнее характеристика реакционного десятилетия 1815-1825 годов, которою заканчивается исторический курс Якушкина; «В последние десять лет своего царствования император Александр особенно заботился о мире и общей тишине в Европе; он скончался в 1825 году в Таганроге и завещал престол брату своему, ныне благополучно царствующему императору Николаю Павловичу». Таким образом, революционные оценки не нашли себе никакого проявления в элементарном изложении Якушкина; составляя свое школьное пособие, он старался устранить всякий намек на собственную политическую позицию; содержание курса должно было остаться благонамеренным и неуязвимым для явных и скрытых наблюдателей; его единственная задача была сообщить школьникам определенный минимум исторических фактов, расширить их хронологический кругозор и укрепить их национальное чувство. О закрепощении крестьян мы находим только два очень осторожных беглых упоминания; «Смутное время», разинское и пугачевское восстания изложены в обычном официальном стиле; явление раскола совершенно обойдено автором; зато, что очень характерно, чувствуется внимание к истории Сибири.

История преподавалась так же, как и остальные предметы: она считывалась со стенных таблиц, заучивалась и воспроизводилась в ответах на вопросы «старшего»; вопросы были составлены настолько подробно что содержание ответов было буквальным повторением стенной таблицы. Фактически это было постепенное затверживание наизусть пятидесяти шести таблиц исторического текста.

Для закрепления усвоенного материала Якушкин изобрел следующий мнемонический способ: у каждого ученика имелась таблица из графленой бумаги, разлинованная на крупные четырехугольники (каждый из них обозначал столетие); четырехугольники в свою очередь были разделены на сто клеток (каждая клетка обозначала один год). Сначала школьники отмечали наиболее выдающиеся события условными буквами в соответствующей клетке четырехугольника (например призвание Рюрика буквою «Р»), затем письменно излагали усвоенные события, которые относились к пройденному столетию. Усилия «старшего» были направлены на то, чтобы закрепить в памяти учащихся все сто пятьдесят пять событий исторического курса. Таким образом, перечень событий в хронологической последовательности, но без всякой прагматической связи - таков был главный стержень всего исторического преподавания. И здесь формальное знание и механическое заучивание преобладали над внутренним рассудочным пониманием.

Стенные таблицы по механике охватывали основные вопросы: о свойствах твердых и жидких тел, о сложении и размножении сил, о центре тяжести, о движении, наконец, о простых машинах (рычаге, вороте, блоке, сцеплении зубчатых колес). Каждое «определение» снабжалось наглядными чертежами, которые самостоятельно воспроизводились учащимися. Таблицы по геометрии не сохранились, но, судя по заключительному отчету, преподавание строилось по образцу обучения арифметике, так же как преподавание древних языков строилось по типу обучения грамоте и русской грамматике. На уроках геометрии (которые охватывали собой основные понятия и планиметрию) практиковалось черчение с помощью бумажного наугольника и время от времени решение геометрических задач. Что касается «закона божия» (который лежал на обязанности священника Знаменского), то содержание краткого и пространного катехизиса само собой определяло систему вопросов и ответов, изложенных в стенных таблицах.

Такова была основная, официально признанная часть учебного курса. Мы видели, что ланкастерский метод взаимного обучения наложил определенную печать на содержание и приемы преподавания Якушкина. Обучение было механизировано и не могло воспитывать той самостоятельной, критически работающей мысли, о которой так заботилась теория Песталоцци. Стремление Якушкина «осмыслить» каждого учащегося не находило себе точки опоры в избранной системе преподавания. Гораздо последовательнее был проведен другой дидактический принцип - применение наглядного метода обучения. Правда, словесный материал решительно преобладал над концертными впечатлениями, но это засилие вербализма смягчалось и ограничивалось изучением глобуса, черчением карт, воспроизведением чертежей по геометрии и механике. Тем не менее, преподавание оставалось по преимуществу механичным и требовало введения новых дополнительных коррективов.

Якушкин сознательно пошел на такие коррективы и внес в учебную жизнь ялуторовской школы новую и свежую педагогическую струю. Прежде всего он занял определенную позицию по отношению к учащимся школы: он не изолировался от них, не поставил себя в положение сурового и недоступного ментора, а постарался внешне и внутренне сблизиться со всею массою школьников. Во время перемен он не уходил из классного помещения, а отвечал на разнообразные вопросы, которые задавали ему учащиеся; очень часто он выводил их во двор и затевал коллективные игры, в которых принимал самое непосредственное и активное участие. Силою своего личного нравственного примера он оказывал на детей глубочайшее влияние: по воспоминаниям учащихся, «дети его мало того, что любили, просто обожали и нисколько не боялись».

Но Якушкин старался воздействовать на учащихся не только своими воспитательными приемами, но и своею преподавательскою работою. Он непосредственно руководил подготовкою «старших», выбирал с этой целью наиболее способных и организовал с ними самостоятельные занятия по всем учебным предметам. Со всей остальной массою школьников были поставлены занятия естественнонаучными предметами, проходившие в свободной и живой экскурсионно-беседной форме. «Весной, летом и осенью, - рассказывает ученица О.Н. Балакшина, - после занятий обычно шли в поле, и Якушкин рассказывал на примере жизнь природы, так как он был хороший ботаник». Сохранились собственноручные учебные конспекты Якушкина не только по ботанике, но и по зоологии. Это сжатые извлечения из его научных записок, приспособленные к преподаванию детям школьного возраста и, очевидно, служившие программою для экскурсий.

Показывая растение, Якушкин разбирал его основные части, рассказывал о корне, стебле и листьях, анализировал внутреннее строение цветка, знакомил школьников с классификацией растений, раскрывал характерные отличия растений друг от друга. Того же типа были школьные беседы по зоологии; судя по сохранившемуся конспекту, Якушкин давал систематическое описание животных, разбирал их анатомическое строение, выяснял их деление на «отделы», «порядки», «колена» и «семейства». Занятия ботаникой (и вероятно, зоологией) происходили не только в поле, но и в классном помещении; Якушкин должен был пользоваться своим сибирским гербарием и демонстрировать изображение различных животных. В программу школы было введено рисование растений и животных. Эти экскурсии и уроки осуществляли идею естественнонаучного образования, которая с самых первых шагов вдохновляла Якушкина как педагога; они были решительным отступлением от ланкастерского метода, устанавливали непосредственную связь между учителем и учащимися, влагали в систему обучения недостающую ей жизненную конкретизацию и широко раздвигали умственный кругозор учащихся.

Таким образом, педагогическая практика точно отражала педагогическую теорию Якушкина: и здесь и там мы видим неустранимую двойственность, которая вытекала из социального положения декабриста и находила себе точное соответствие в его философском мировоззрении. Сплетение передовых буржуазных тенденций с остатками неизжитой феодальной традиции пронизывало мышление и педагогическую деятельность Якушкина. Якушкин-педагог так же, как Якушкин-политик не является перед нами законченной монолитной фигурой; несмотря на кажущееся единство своих выстраданных убеждений, он воплощает в себе внутренние противоречия правого крыла дворянских революционеров, которое господствовало и задавало тон в Северном обществе декабристов.

Для полной характеристики ялуторовской школы нужно отметить полное отсутствие телесных наказаний, которое резко контрастировало с порядками городского уездного училища. Якушкин пользовался исключительно методами нравственного воздействия и только в самых крайних случаях прибегал к высшей форме школьного наказания: на виновного надевали «лентяя», сделанного из бумаги и лент, производившего на детей сильное впечатление. Наоборот, в случае успехов выдвинувшийся школьник украшался похвальным ярлыком, который должен был возбуждать взаимное соревнование. Такое сочетание умелых воспитательных приемов вместе с внешней занимательной формой взаимного обучения делали школу привлекательной и любимой со стороны учащихся.

«Дети собирались в школу, как на праздник», - рассказывала А.П. Созонович. «Мы учились шутя и нисколько не считали трудом нашу науку», - вспоминал впоследствии М.С. Знаменский. Школьники проявляли большие успехи, и слава ялуторовской школы широко разнеслась по всей 1 обольской губернии. Количество школьников неизменно возрастало и к концу 1845 года достигло цифры 102. За 15 лет, с момента открытия училища и плоть до отъезда Якушкина, в школе перебывало 594 мальчика. Ежегодно поступало от 26 до 57 человек, кончало курс от 14 до 55 человек Население Ялуторовска гордилось своим достижением, и популярность Якушкина быстро поднялась в глазах местного общества.

Однако с формальной стороны положение Якушкина было очень неопределенным и неустойчивым. Фактически он являлся инициатором и вдохновителем школьной работы; именно он положил в основу преподавания ланкастерский метод обучения; он составлял учебные пособия по всем предметам преподавания, за исключением древних языков и закона божия; он непосредственно руководил учебными занятиями и подготовкой «старших», словом, он был основною движущею силою школы. Но юридически он оставался «государственным преступником», лишенным прав и сосланным на поселение; закон запрещал ему не только руководить работою школы, но и давать частные уроки отдельным учащимся. Якушкину приходилось прятаться за спину С.Я. Знаменского, который считался ответственным заведующим ялуторовского училища.

На должности учителя формально числился Е.Ф. Седачев, соборный дьячок, вышедший из пятого класса тобольской семинарии. Якушкин держал его в качестве школьного надзирателя и постепенно приучал его к функциям руководителя. Таким образом, между формальным состоянием училища и фактическим положением вещей существовало резкое противоречие, которое разрешалось от случая к случаю по воле уездной и губернской администрации. Отсюда - непрерывная затяжная борьба, которая велась вокруг ялуторовского училища и стоила немало сил энергичному и настойчивому Якушкину.

Борьба вспыхнула еще задолго до открытия школы, когда в ограде городского собора устанавливалось новое здание, пожертвованное купцом Медведевым. Ялуторовский городничий приказал полиции разогнать рабочих и направил духовенству грозный запрос, на каком основании производятся школьные постройки? Якушкину и Знаменскому с помощью тобольских декабристов удалюсь отвести этот первый удар со стороны уездного сатрапа. Училище открылось и приступило к школьной работе Тогда выступил на сцену Лукин, смотритель уездного училища, прославившийся своим пьянством и грубым обращением со школьниками; он произвел ревизию новооткрытой школы, усомнился в благонадежности ланкастерских таблиц и попытался удалить Якушкина из классного помещения. Однако Якушкин не остался в долгу перед уездным «просветителем» и, оказав энергичный отпор, сам выдворил его из здания школы. Полетели доносы тобольскому губернатору и духовной консистории. Якушкину и Знаменскому пришлось мобилизовать свои тобольские связи; М.А. Фонвизин и П.С. Бобрищев-Пушкин поддерживали хорошие отношения с генерал-губернатором и архиереем. Такая ситуация была очень благоприятна для ялуторовской школы и помогала обойти формальные трудности.

Положение осложнялось враждебным вмешательством консистории и неопределенной позицией директора гимназии. На фронте между Ялуторовском и Тобольском завязалась бумажная война, в которой участвовали с одной стороны местные учреждения, с другой - две колонии декабристов. Борьба велась с переменным успехом и не раз угрожала существованию новооткрытой школы. 3 ноября 1842 года И.И. Пущин писал И.Д. Якушкину из Тобольска: «Вы нам ничего не говорите о Ваших школьных делах, между тем Михаил Александрович стороной узнал, что снова было нападение от Лукина и что по этому акту губернатор писал городничему о запрещении Вашей учебной деятельности. Вчера был Фелицын и между прочим высказал, что консистория получила отзыв от Степана Яковлевича. Это можно догадываться из его горько-радостного вида, с которым он произнес: «Вот Знаменский может под суд идти. Он же человек святой и строгих правил. Никого не слушается». К тому же он прибавил положительно, что консистория имеет бумагу от губернатора, который просит внушить Знаменскому что-то на ваш и на его счет... Вывод из этого один: признавая в полной мере чистоту ваших намерений, я вместе с тем убежден, что не иначе можно приводить их в действие, в нашем положении, как оставаясь за кулисами или заставляя молчать тем или другим способом тех, которые могут препятствовать. Во всяком случае легально нельзя доказать своего права быть Ланкастером в Сибири и особенно когда педагоги уездные не задобрены рюмкой настойки».

Пущин предупреждал Якушкина, что «недоброжелатели» собираются «из мухи сделать слона». Однако вопрос получил неожиданное счастливое разрешение, которое восстановило в правах ялуторовскую школу. Как раз в это время Западную Сибирь ревизовал сенатор Толстой, хорошо знакомый со многими декабристами, » том числе и с Якушкиным. Он вмешался в борьбу уездной и губернской администрации, оказал давление на тобольские органы и обеспечил перевес на сторону «сибирского Ланкастера». В начале 1843 года Пущин спешил поздравить Якушкина с одержанною победой. «Радуюсь вашему торжеству над школьным самовластием. Директор мне говорил о вашем училище, так как я всегда желаю слышать. Толстой своей фигурой тут кстати попал - это лучшее дело в его жизни». Таким образом, первая (но не последняя) атака на якушкинскую школу была счастливо отбита, и на некоторое время установилось состояние более или менее устойчивого равновесия.

Благоприятному исходу борьбы очень способствовала сложившаяся репутация ялуторовского училища. На безрадостном фоне сибирского просвещения «незаконное детище» сосланного декабриста выделялось яркою путеводною точкой. В ялуторовскую школу началось настоящее паломничество из разных уголков Тобольского края. Сюда приезжали смотрители уездных училищ из Кургана, Ишима и Тобольска, командировались рядовые учителя обучаться ланкастерскому методу «не теорией, а уже на практике», наконец, появлялись высшие власти - директор гимназии, архиерей, губернатор. Впечатления от школы были неизменно благоприятные, и полулегальное положение Якушкина все более и более упрочивалось. В конце 1842 года смотритель курганского училища писал священнику Знаменскому: «Г. директор от Вашей школы в восхищении, считает ее образцовой не только в дирекции, но даже в Сибири. Мне говорил и даже просил, чтобы постарался устроить приготовительный класс по образцу ее. Радуюсь за Вас, радуюсь и тому, что дело правое торжествует и низкие доносы падают». В том же тоне писали смотрители училищ из других городов, - новизна, необычность и быстрые успехи ланкастерского метода покоряли сердца сибирской администрации и давали ей материал для парадных отчетов.

Через четыре года просветительное начинание Якушкина получило новый толчок для своего развития. В мае 1846 года до Якушкина дошло тяжелое известие о смерти его жены Анастасии Васильевны; под сильным впечатлением этого события и в тесном союзе с С.Я. Знаменским он решил основать новую, на этот раз женскую школу, посвященную памяти умершей А.В. Якушкиной. Снова была развернута широкая общественная пропаганда, мобилизованы силы местных декабристов, собраны денежные средства и начаты хлопоты перед тобольской администрацией. Школа была открыта с разрешения местного архиерея под видом «духовного приходского училища для девиц всех сословий». От местной купчихи Мясниковой удалось получить сумму на постройку школьного здания. Сам Якушкин, исходя из четырехлетнего опыта мужского училища, разработал новую программу и составил новые дополнительные таблицы. К организации дела были привлечены представители женского общества, в частности жена декабриста М.И. Муравьева-Апостола и жена местного исправника Ф.Е. Выкрестюк.

Школа открылась 1 июля 1846 года. Вначале в ней училось только двадцать пять девочек, но к 1850 году насчитывались уже пятьдесят шесть учениц. Основные предметы преподавания были здесь те же, что и в мужском училище: сначала девочки обучались грамоте, затем последовательно проходили русскую грамматику, первую часть арифметики, краткий катехизис, географию и историю. Латинский и греческий языки,которые подготовляли мальчиков к поступлению в духовную семинарию, были изъяты, так же, как геометрия, механика и вторая часть арифметики (по-видимому, признанные практически ненужными для женского образования).

Зато в программу обучения девочек были введены новые предметы - краткая священная история и «изъяснение литургии» (очевидно, для оправдания легального титула «духовного училища»), рукоделие и французский язык, удовлетворявший требованиям уездного «общества» (при обучении французскому языку Якушкин обращал большое внимание на навыки разговорной речи). Курс оказался более сжатым, чем в первый раз, и был закончен менее чем в три года: девочки принимались не моложе двенадцати лет, в занятиях они обнаруживали больше сосредоточенности и гораздо быстрее справлялись с основными учебными предметами. Преподавание велось, как и раньше, по ланкастерскому методу, дополненному личными экскурсиями и беседами Якушкина. Для того чтобы содержать женскую школу, пришлось ввести учебную плату по 7 рублей 16 копеек серебром в год; несколько позднее она была отменена, и обучение стало бесплатным, так же как и в мужском училище.

С 1847 года материальные средства расширились благодаря продаже рукодельных изделий; девочки учились вышиванию, вязанию и плетению кружев; результаты их учебной работы сбывались не только в Ялуторовске, но и в других городах Тобольской губернии. Наконец, в 1848 году финансовая база ялуторовских училищ была окончательно упрочена: благодаря систематическому давлению со стороны тобольской колонии, особенно М.А. Фонвизина, администрация добилась особого «представления» генерал-губернатора, и Министерство внутренних дел, признав полезность ялуторовского приходского училища, «определило производить на содержание его по 200 рублей серебром в год из городских средств». С этого момента можно было оплачивать, хотя и в скромном размере, труд надзирателя Е.Ф. Седачева и руководительницы рукодельного класса А.Н. Балакшиной.

Женская школа пользовалась особенным успехом, тем более, что специального женского образования Сибирь не знала, девочек не пускали в обыкновенные училища, и подавляющая масса женского населения, не исключая городского мещанства и купечества, вырастала безграмотной и умственно отсталой. В глуши далекого сибирского захолустья Якушкин пробивал дорогу новым педагогическим веяниям, впервые ставя вопрос об образовании женщины.

Декабристские колонии в Тобольске, Кургане, Иркутске и Селенгинске с интересом следили за успехом ялуторовской школы. В августе 1849 года И.И. Пущин не без гордости писал М.И. Муравьеву-Апостолу с далеких берегов Селенги: «Иван Дмитриевич с ланкастерией во главе моих рассказов об Ялуторовске». Фонды Якушкина, как знатока ланкастерского метода, еще более поднялись в глазах местной администрации. После посещения Ялуторовска тобольским губернатором Энгельке И.И. Пущин писал М.И. Муравьеву-Апостолу в июле 1849 года: «Энгельке в восхищении от ялуторовского училища. Я вменяю ему в достоинство этот восторг - он мирит меня с другими его недостатками». Николаевская администрация как будто примирилась с педагогической деятельностью «государственного преступника»: в официальных донесениях Якушкин неизменно аттестовывался как человек примерного поведения, который «занимается хозяйством и чтением книг»; по-видимому, никакие признаки не предвещали новой атаки на учебные заведения, созданные личною энергией декабриста.

Тем не менее борьба за школу возобновилась и на этот раз приняла еще более упорные и опасные формы. В 1850 году в Ялуторовск был переведен новый смотритель уездного училища Н.А. Абрамов; вначале он благожелательно отнесся к педагогическим занятиям Якушкина, но очень скоро переменил свое мнение и занял крайне враждебную и агрессивную позицию. В отсутствие уехавшего Знаменского у нового смотрителя оказался неожиданный союзник в лице второго соборного священника Александра. «Этот человек, - писал о нем Якушкин, - выказал какое-то остервенение против нашего училища для девиц и даже писал о нем бог знает какой вздор архиерею».

Разногласия с Абрамовым вызвали резкие столкновения, которые Якушкин подробно описал в своем письме к Знаменскому 17 мая 1850 года; оно очень характерно и для позиции официального насадителя просвещения, и для оценки личности самого Якушкина. «Я был у него, - рассказывает Якушкин, - несколько раз и обо всем с ним, как с порядочным человеком, говорил просто и откровенно; после этого представьте мое удивление, когда я узнал, что он всячески придирается к нашим училищам... Евгению он сказал напрямик, что ни то, ни другое училище не должно существовать. Встретившись со мной на улице, он мне сказал почти то же, но в таких странных выражениях, что я решил тут же объясниться с ним, и так как вам известно, что в подобных случаях я не умею говорить иначе, как очень громко, то он и попросил меня идти с ним дальше и увел меня за собор; там я ему определил в точности и его и мое положение, - что я, конечно, не имею никакого права заведывать училищем, и если я с ним говорил откровенно, то потому, что почитал его человеком порядочным, но что после всего того, что он мне сказал, я с ним незнаком, и что он может делать на меня донос, куда ему угодно. Объяснил ему также, что ему никакого нет дела до наших училищ и прочее, всего не упишешь на этом листке».

Таким образом, война была объявлена, и Якушкину пришлось снова мобилизовать своих тобольских друзей и сторонников. Было ясно, что смотритель уездного училища не только боится официальной ответственности, но и стремится использовать двухсотрублевую городскую дотацию на другое назначение.

Сначала губернская администрация слабо реагировала на представление Абрамова. Знаменский, лично улаживавший это дело в Тобольске, писал Якушкину: «О Седачеве говорил преосвященному, довольно говорили об училище, то же было говорено и директору, который ни то ни се, а только просит как-нибудь, из этого видно, что и прежняя бумага была только для порядка». Но чем острее становились взаимоотношения в Ялуторовске, тем большее значение приобретала позиция губернского начальства.

Якушкин лично отправился в Тобольск, чтобы добиться благоприятного решения о школе. Тобольские союзники оказали ему самое энергичное содействие. В конце концов под непосредственным давлением декабристов директор тобольской гимназии Чигиринский перевел Абрамова в город Тюмень и заменил его более податливым смотрителем Христиановым. Но, по-видимому, эта перемена не могла остановить начавшуюся кампанию; в Тобольск продолжали поступать политические доносы, и вопрос об ялуторовских училищах начинал все больше беспокоить губернскую администрацию. Над педагогическими начинаниями Якушкина нависла угроза полной ликвидации. Насколько серьезно было создавшееся положение, показывает тревожное письмо из Тобольска, отправленное Знаменским 12 октября 1850 года.

«Любезный друг Иван Дмитрич! На прошлых неделях мне передал Степан Михайлович разговор Чигиринского в доме Александра Михайловича, что он находится в затруднительном положении насчет ялуторовских наших училищ, которые приказал ему князь закрыть, то же говорил и у Анненковых по приезде своем из Омска. Это все я пустил мимо ушей. 10-го сего месяца меня призывает к себе архиерей и сказал: «У меня был директор и объявил, что в ваших училищах распоряжается и обучает государственный преступник Якушкин, это строго воспрещено, и у директора есть сведения о том и просит моего распоряжения».

Я на это сказал; «Якушкин мне очень знаком, часто ко мне ходит и иногда вместе ходим в училище, и что в наших училищах обучение производится через старших, а если и есть наставник, то его обязанность только смотреть за порядком и более ничего». - «Да, я знаю, что у вас по методу Ланд-Кастера, - сказал архиерей, - но все мне надобно разведать, не ходит ли без вас и не распоряжается ли там; сверх того у вас метода преподавания в обширном объеме, обучают даже французскому языку, и в таблицах ваших что-то есть противное постановлениям, да кто теперь смотрит вместо вас за училищами?» Я против всего этого сколько мог объяснился и, видя его намерение сделать поручение все-таки разведать по явке директора, сказал, что я сам напишу в пятницу. «Напиши, и что окажется там, донеси...».

Сегодня после занятий в комиссии своей я пошел к директору узнать причину всего. Директор положительно сказал: «Я получил все уже сведения, и всю переписку о ваших училищах, и что в них обучает Ив. Д. Якушкин и поэтому официально хотел писать завтра».

Для самого училища и для мира я умоляю Вас пригласить недели на три, а много что на четыре, до приезда моего, диакона Седачева, чтобы он постоянно ходил, а себя отстраните. Пусть он будет для вывески на время, а на будущей неделе, чтобы исполнить приказание архиерея, я напишу им, то есть отцу Ивану Свинцову и диакону Седачеву, чтобы они мне прислали бумагу, что диакон постоянно ходит в училище и что туда, кроме некоторых посетителей, никого не бывает таких, которые бы распоряжались и учили...

Отношение мое с консисторией самое невыгодное; если архиерей сам от себя поручит разведать, тогда поднимется прежняя переписка по консистории, из которой я уже имел подтверждение не допускать, в противность узаконений, Вас. Этот указ у меня при деле - не знаю только через правление или прямо мне передан, потому-то я озаботился, что Вы передали якобы переписку смотрителю. Пожалуйста, не оскорбляйтесь этим письмом - говорить так и мне больно и Вам слышать тяжело; немного потерпите, и все переменится. Мысленно обнимаю Вас, поклонитесь от меня всем. Прощайте, будьте здоровы; знакомые Ваши кланяются. Письмо это истребите».

В конце концов ялуторовские училища уцелели, но Якушкину былострого запрещено вести какое бы то ни было преподавание. К этому моменту школа уже достаточно окрепла, а главное, усилиями Якушкина были подготовлены новые преподаватели: в мужском училище руководил уроками диакон Е.Ф. Седачев, в женском - только что окончившие ученицы, воспитанница М.И. Муравьева, Августа Павловна Созонович и старшая дочь купца Балакшина Анисья Николаевна. По свидетельству П.Н. Свистунова, за Якушкиным осталось заочное руководство, которое обеспечивало успешное выполнение выработанного плана.

Тем не менее положение мужского училища быстро и резко изменялось: оно перестало быть самостоятельным учебным заведением, подготовляющим учеников в духовную семинарию, и превратилось в одногодичный приготовительный класс при уездном училище. 1 акая перемена повлекла за собой немедленное сужение школьной программы и свела интересное начинание Якушкина к уровню элементарного училища по обучению грамоте. Нет никакого сомнения, что основной причиной ялуторовских перемен являлись не личные колебания сибирских администраторов, а общие условия социально-политической жизни. Николаевская реакция, усилившаяся после 1848 года, не пощадила скромной ланкастерской школы в городе Ялуторовске. Педагогическое создание Якушкина испытало на себе ту же историческую судьбу, какая выпала на долю ланкастерского образования в царствование Александра I.

Получив амнистию, Якушкин в сентябре 1856 года покинул Ялуторовск, простившись со своею ланкастерской школой. Живя под Москвой, он продолжал интересоваться успехами «девичьего училища» и поддерживал переписку с бывшей ученицей А.Н. Балакшиной. Незадолго до смерти он написал ей дружеские, теплые строки: «Ты очень меня порадовала, вспоминая с любовью о былом; я также вспоминаю о нем, как о прекрасном времени моей жизни. Любивши вас всех так, как я вас любил, посреди вас я жил полною жизнью, а если когда надоедал вам, то это происходило от излишнего рвения к вам».

Женское училище недолго пережило отъезд И.Д. Якушкина. Сначала оно перешло в ведение Седачева, а после его смерти - под руководство учителя, присланного «из дирекции». Судя по сведениям, полученным Е.И. Якушкиным, сыном декабриста, ялуторовская школа отступила от ланкастерского метода и сравнялась с обыкновенными казенными училищами. О.Н. Балакшина (сестра учительницы школы) находила, что уход И.Д. Якушкина сыграл роковую роль в истории школы: «После его отъезда из Ялуторовска школа разрушилась; хотя и много лиц заведуют и хлопочут тут, но ничего не могут поделать теперь - нет другого такого И.Д. Якушкина, верно, не будет никогда». Живые и благодарные воспоминания о школе долго сохранились не только у бывших учеников декабриста, но и в широких кругах ялуторовского населения. По мнению одного из местных мемуаристов, ялуторовское женское училище явилось праматерью женского образования в Западной Сибири.

Подводя итоги своей педагогической деятельности, И.Д. Якушкин вынес определенную оценку ялуторовской школе. Отметив ее практическое значение - подготовку мальчиков в духовную семинарию и уездное училище, он остановился на ее общем образовательном влиянии: «Несколько сот мальчиков из крестьян, мещан и солдатских детей, перебывавших в ялуторовском духовном училище, читая сотни таблиц и писавши ежедневно со слов старшего или наизусть то, что они перед тем читали, научились порядочно читать, писать и считать, сверх того, во время пребывания своего в училище они, очевидно, осмыслились; но для них было бы несравненно полезнее научиться читать и писать и осмыслиться по таблицам, содержащим основные принципы предмета, им более близкого по их положению и состоянию. Тогда приобретенные ими знания не пришлось бы им впоследствии забыть, как большая часть учеников забывает русскую грамматику и другие предметы, им преподаваемые в низших учебных заведениях... Точно то же должно сказать и о предметах преподавания в училище для девиц, где все эти предметы проходили потому только, что по принятому обычаю они преподаются во всех низших учебных заведениях».

Эта заключительная оценка крайне характерна для социально-педагогических воззрений Якушкина. Оставаясь верным своим принципиальным предпосылкам, Якушкин расценивает успехи ялуторовской школы с точки зрения «осмысления» обучаемых школьников; но основной недостаток преподавания он видит не в механичности восприятия учащихся, не в преобладании словесного материала и не в ограниченных рамках общеобразовательных предметов; он видит основной недостаток в несоответствии между программой ялуторовской школы и социальным положением обучающихся школьников. Для того чтобы достигнуть максимального педагогического эффекта, начальная школа «для простого народа» должна была получить более специальный практический уклон; другими словами, она должна была обучать крестьянских детей начаткам агрономии и мещанских детей - ремесленному производству. Таков естественный вывод, который вытекает из общей оценочной характеристики Якушкина.

Не нужно думать, что, высказывая подобное положение, Якушкин приближался к идеалу политехнического образования. Его исходная точка зрения была совершенно иная — она предполагала различные типы начального образования: с одной стороны, общеобразовательную школу, обучающую не только естествознанию, но и грамматике, истории, географии и иностранным языкам (правомерности и необходимости подобной программы не отрицал и Якушкин), с другой стороны, прикладную школу, в которой отсутствуют элементы общего образования, а естественнонаучные предметы превращены в базу технического обучения; первая школа функционирует для «высшего состояния», вторая школа должна быть создана для «простого народа».

Такая начальная школа, приспособленная к «положению и состоянию» низших сословий, не могла разлагать существующих феодальных перегородок, не могла подорвать сословного общества. Силою вещей она должна была консервировать существующие социальные отношения, приспособляясь к обстановке дворянского государства. Может показаться, что Якушкин исходил из реакционных предпосылок николаевского устава 1828 года, который восстанавливал принцип сословно-обособленной школы для каждого отдельного «состояния». Но такой вывод был бы глубоко ошибочным: реакционное правительство Николая I стремилось задержать и свести на нет массовое народное образование; наоборот, декабрист Якушкин, ратуя за прикладную начальную школу, стремился к широкому и более прочному усвоению жизненных знаний в интересах самой трудящейся массы. Больше того, теоретически Якушкин суживал программу начальной школы, а на практике он сильно раздвигал ее суженные границы, старался ввести общеобразовательные предметы, оживить и углубить восприятие учащихся.

Ланкастерская школа в Ялуторовске продолжала сложившуюся социально-педагогическую традицию: в тяжелых условиях николаевской реакции, в обстановке придирчивого полицейского надзора эта школа выражала передовую буржуазную идею демократизации знаний, но осложненную феодальными педагогическими пережитками. В таком преломлении идея массового образования вдохновляла на общественно-педагогическую деятельность прогрессивное буржуазное дворянство Англии, Франции и России, была источником учреждения просветительных обществ и насаждения массовых школ взаимного обучения. Тайный союз декабристов явился организованным рупором такого движения; он дал наиболее прогрессивное толкование идеям Ланкастера и проявил энергичную инициативу в деле их практического осуществления. Восторжествовавшая крепостническая реакция оборвала развитие этого процесса. В условиях сибирской полусвободной жизни декабристы снова вернулись к педагогической деятельности, но в более ограниченных и сильно сдавленных рамках.

В это время идея массового народного образования увлекала далеко не одного Якушкина: начальные школы для сибирского населения создавались и раньше и позже ялуторовского училища - в Чите Завалишиным, в Минусинске Беляевыми, в Олонках Раевским, в Тобольске Свистуновым. К сожалению, мы имеем краткие и глухие сообщения об этих свободных общественных начинаниях «государственных преступников». Однако мы знаем, что ланкастерский метод применялся В.Ф. Раевским я Свистуновым, что программа беляевской школы близко совпадала с программой Якушкина, что по почину Завалишина создавались приходские училища по забайкальским селениям. Таким образом, ялуторовский опыт Якушкина не был изолированным единичным явлением. С одной стороны, он подхватывал оборванную нить Союза благоденствия и его революционных преемников, с другой стороны, он связывался единством внутренней цели с сибирскими опытами других декабристов.

Правда, в ялуторовской школе Якушкина мы наблюдаем некоторые искажающие наслоения: условия поднадзорного населения налагали несомненную печать на программу и приемы преподавания - они не допускали никаких революционных тенденций, заставили «законспирировать» занятия естественными науками, придали благонамеренный оттенок курсу русской истории. Но в общем границы и методы начального обучения сохраняли прежние принципиальные основания и прежнее социально-педагогическое направление. Каждая сибирская школа, основанная декабристами, могла иметь собственные неповторимые особенности; можно предполагать, что ланкастерское училище, основанное В.Ф. Раевским, было демократичнее и ближе к крестьянству, чем ялуторовская школа Якушкина; но эти разнообразные и внешне разрозненные попытки объединяла одна руководящая и вдохновляющая идея: заложить необходимые культурные основания для предстоящего государственного преобразования России.

Ланкастерская школа Якушкина раскрывает эти мотивы в наиболее конкретной и развернутой форме: идеология дворянского революционера начала XIX века со свойственными ему колебаниями и противоречиями проникает собою историю этого интересного социально-педагогического эпизода.

12

И.Д. Якушкин

О «Полярной Звезде», о Чаадаеве

«Полярная звезда» читается даже в Сибири, и ее читают с великим чувством; если бы вы знали, как бы этому порадовались.

Я уже не говорю о людях, [которые] сочувствуют вашим убеждениям и ценят вполне прекрасное ваше направление и благородный труд ваш, но даже и те, которые не имеют никаких убеждений, никакого направления, читая вашу книжку, и они находятся под каким-то обаянием, невольно грудь их расширяется, и они чувствуют, что дышут свободнее. Вы не ругаетесь и потому вы не отщепенник; но говорите, как свободный русский человек, и свободная ваша речь для всякого русского человека как будто летящий от родины глас.

Надо полагать, что на вызов ваш к нашим соотечественникам доставлять вам статьи для вашей «Полярной звезды» отозвались уже многие. При этих строках вы получите стихотворение Рылеева «Гражданин», которое, конечно, вам неизвестно и которое если и известно в России, то очень немногим. Стихотворение Кюхельбекера «Тень Рылеева», вероятно, также никто не знает. Очень немногие знают коротенькое послание Пушкина «Во глубине сибирских руд», которое, разумеется, никогда не было напечатано и может ныне читаться только в вашем сборнике. Н а всякий случай прилагаю еще Пушкина Noël, который во время оно все знали наизусть и распевали чуть не на улице (может быть, он и вам известен). На первый раз не взыщите, чем богат, тем и рад.

В первом номере «Полярной звезды», единственно который пока дошел сюда, есть некоторые, правда не очень важные, неверности. Дмитрий Николаевич Болговской, участвовавший в заговоре 11 марта, служил в Измайловском полку, а не в Семеновском, был отставлен по вступлении на престол императора Александра и только в 12-м году получил позволение вступить опять в службу.

Свидание Чаадаева с императором рассказано у вас также не совсем точно. Чаадаев по прибытии в Лейбах остановился у кн. Меншикова, бывшего тогда начальником канцелярии главного штаба. Император Александр не только не сердился на Чаадаева, но, напротив, принял его очень благосклонно и довольно долго толковал с ним о пагубном направлении тогдашней молодежи, признаваясь, что он, может быть, грешит, полагая, что Греч главный виновник Семеновского полка, и сознаваясь, что семеновцы и в этом случае вели себя отлично.

Когда Чаадаев вышел от императора, кн. Петр Михайлович Волконский догнал его и сообщил ему высочайшее повеление ни слова не говорить князю Меншикову о своем разговоре с государем. По возвращении Чаадаева в Петербург Шеппинг и многие другие поздравляли его с будущим счастием, пророча, что он непременно будет флигель-адъютантом; чтоб доказать Шеппингу и другим, как он мало дорожит такого рода счастием, Чаадаев вышел в отставку. Вообще же очерк Чаадаева вы накидали очень удачно.

Дружески вас приветствуя, один из стариков крепко жмет вам руку.

13

Людмила Третьякова

«Я так тебя люблю...»

В тот день московский дом Щербатовых чуть ли не с рассвета наполнился суетой. Старая нянька Фоминична послала девушек нарезать цветов да поболее, без оглядки на садовника Егора. Тому третьего дня было приказано опустошению клумб – радость-то какая! – не препятство­вать. Молодой барин возвращается! «Сокол мой ненагляд­ный», – начинала всхлипывать Фоминична о своем лю­бимце, но тут же снова напускала на себя серьезный вид и в который раз, кряхтя и охая, обходила большой дом: не ви­дать ли где каких упущений. Нет, их не было. Люстры си­яли, со старых портретов обмели пыль, от паркета тянуло восковым духом, на кухне готовился праздничный обед. Фоминична и туда сунулась с расспросами и советами, но тут же была выдворена поваром Семеном: «Просим не ме­шать!» – «Ишь, важный какой, – бурча себе под нос, нянька все же ретировалась. – Вам не мешать, так от хо­зяйства одна зола останется. Вот ведь кабалу какую оста­вила мне барыня, царство ей небесное! Домину такую, че­лядь непутевую да малых сиротинушек. Ничего, сдюжила! Ей, покойной, с того света попрекать меня не за что. Ваничку отмолила у Господа от пуль вражьих и Наташеньку в невесты подняла...»

Все было верно. Иван и Наталья Щербатовы выросли без матери. Быть может, из-за этого сиротства и образова­лась между братом и сестрой дружба необыкновенная. При большой щербатовской родне они все же всегда держались вместе, тайн друг от друга не имели. Настоящим испытани­ем для Наташи стала разлука с братом: гвардеец Щерба­тов, как только началась война с Наполеоном, ушел вое­вать. Так, от письма до письма, все четыре года и жила Наташа. Писал ей и самый близкий друг брата, его тезка Иван Дмитриевич Якушкин. Он, по существу, вырос у Щербатовых, считался едва ли не членом семьи.

И вот теперь их обоих, прошедших всю войну бок о бок в одном и том же полку, встречал старый щербатовский дом.

«Едут!» – крикнул, вбегая с улицы казачок. Слуга, с утра безотлучно находившийся на крыльце, поспешил, как было приказано, в покои старого князя Щербатова. Тот тотчас появился, выпятив грудь и приободрясь. Набежала вся челядь. Лошади еще не остановились, как из экипажа выпрыгнул молодой князь, за ним Якушкин.

Наташа, стоявшая впереди всей толпы, бросилась к брату, повисла на шее, уткнувшись лицом в жесткий ворот­ник мундира. Опустив ее на землю, Щербатов поспешил к отцу. «Батюшка!» Поцеловал руку, они обнялись. Старик выхватил из кармана платок. «Господи! Слава Тебе!» – прижав руки к необъятной груди, твердила нянька. Иван отыскал ее глазами, обнял, гладя по голове в сборчатом чеп­це: «Ну, будет, будет, нянюшка, живой же!» И тут же обер­нулся, ища глазами друга, который, все еще стоя у экипа­жа, с улыбкой наблюдал эту семейную сцену. «Жан! Да что ты? Иди...»

Молодой Якушкин... Нам доподлинно известно, как выглядел он тогда во дворе щербатовского дома. Осталась великолепная акварель П.Ф. Соколова – Якушкин в гвардейском мундире, с боевыми орденами и крестом за храб­рость. Он получил его после знаменитого сражения под Кульмом. Крест сорвут с Ивана Дмитриевича после 14 де­кабря 1825 года во время гражданской казни. Но это будет потом.

А сейчас так взволнованно и светло лицо двадцатитрех­летнего гвардейца. Позади дороги войны, пройденные с честью, поверженный Париж. Все прекрасное, казалось, впереди. Он молод, здоров, полон идей и проектов. Но глав­ное сейчас не в этом, а в барышне в светлом платье, что когда-то девчонкой храбро плавала с ним на утлом плоту по озерцу старого щербатовского парка. Вот кто снился ему все эти четыре года.

– Сестрица, позволь тебе рекомендовать моего бое­вого друга... э-э-э... – Щербатов хитро скосил глаза на Наташу: узнает ли?

Та решила подыграть брату:

– Позвольте вспомнить... Иван Дмитриевич? Вас, сударь, так, кажется, зовут? – и, подскочив к Якушкину, притянула его за шею и поцеловала.

Потом был обед. Поздравляли отца, дождавшегося сына. Поздравляли молодых офицеров с победой. Некото­рые дамы были в трауре по тем, кто не вернулся с войны.

Вечером, когда все разъехались, Щербатов, Якушкин и Наташа сидели у камина. Наташа просила рассказать о Париже. Тут Щербатов хлопнул себя по лбу: «Забыл! Со­всем забыл!» Он вышел из залы и тотчас вернулся с не­большим футляром в руках.

Наташа радостно ойкнула. Колье, лежавшее внутри, представляло собой широкую золотую цепочку, составлен­ную из ажурных звеньев, которые скреплялись между со­бой гранатами. Самый крупный располагался посередине и мерцал багровой каплей. От него по бокам расходились кам­ни такого же цвета и формы постепенно, к застежке, умень­шаясь.

Щербатов тотчас заставил сестру примерить подарок. Наташа подошла к зеркалу и, надев колье, стала одобри­тельно себя рассматривать. Вдруг в отражении увидела подошедшего Якушкина. Его взгляд смутил девушку.

– Я всегда знал, что вы красавица, – грустно и тихо сказал Якушкин. – А теперь и вовсе...

– О чем это вы там шепчетесь? – крикнул из-за стола Щербатов.

Потом они еще долго сидели и говорили, говорили. Свечи давно оплавились, сквозь высокие окна вплывал рас­свет нового московского утра. Якушкин встал и, откланяв­шись, поднялся на антресоли в отведенную ему комнату. Прежде чем лечь, он достал из баула, принесенного слугой, свой подарок Наташе. Эта была механическая игрушка, соловей в клетке, который, если его завести висевшим на цепочке маленьким ключиком, поворачивал головой вправо и влево, заливаясь нежной трелью. «Какой чудак я, право, – думал Якушкин. – Ну как было не сообразить! Такую пу­стяковину и дарить неловко...»

Якушкин заснул на час, не более. Внизу, как и было договорено с хозяевами, его уже ждал экипаж. Слуга снес багаж. В доме, боясь разбудить вчерашних полуночников, все ходили на цыпочках. Якушкин разыскал горничную На­таши и наказал ей, чтобы, как только она заприметит, что барышня проснулась, поставила бы под дверь вот эту игруш­ку, предварительно заведя ее ключиком. Та лукаво кивнула: мол, сделаю.

...Якушкин был уже далеко на дороге в свое имение, когда Наташа, услышав нежные трели за дверью, открыла ее. Между прутьями клетки была вложена записка по-французски: «Это для Вас, Наташа. Ваш верный Якушкин».

* * *

Шло время. Иван Дмитриевич по-прежнему бывал у Щербатовых. Уже не мог не бывать. 10 августа 1816 года он пишет другу Ивану сумбурное, полное недосказанностей письмо: «Я еще не знаю даже точно, что мне сказать тебе, но мне непременно нужно говорить с тобой». Конеч­но, у давних друзей много общих тем, они привыкли обме­ниваться мыслями и выслушивать мнения друг друга, но в данном случае то, в чем хотелось признаться Якушкину, касалось слишком личных вещей. Он всегда говорил на та­кие темы нехотя, как бы превозмогая себя.

Дело в том, что Якушкину было совершенно ясно: он любит Наташу Щербатову. Он всегда, еще мальчишкой, любил ее. А сейчас, когда они оба стали взрослыми, щербатовский дом неудержимо манил его, и все же, пересиливая себя, Иван Дмитриевич вовсе устранился от визитов. По­чему? Он совершенно сбит с толку обхождением Наташи – приветливым, милым, всегда ровным. А ему так хочется за­метить на любимом лице хоть немного волнения при встрече.

Когда человек вышел с поля брани живым и невредимым, ему кажется, что нет силы, способной преградить дорогу к счастью. Якушкин возвращался не просто на родину, в мирную жизнь, а к девушке, которую давно любил.

Якушкина страшит участь остаться в сердце Наташи на правах почти родного человека, однако не избранника, не любимого мужчины. Но похоже, дело обстоит как раз са­мым печальным образом: для Наташи он еще один стар­ший брат. И ему, дерзко стоявшему под градом картечи, эта догадка казалась смертельным приговором.

Самой Наташе Якушкин пишет много. Страшась уз­нать от нее убийственную правду, он часто повторяет слово «дружба». В сотый раз говорит, какая для него необходи­мость получать от «милого друга» доказательства этой дружбы. Наташа-то в этом ему не отказывает, хотя пре­красно понимает, что речь идет о любви. Его любви, Якуш­кина. И она не знала, как ей быть.

Припоминая свои отношения с Иваном Дмитриевичем, Наташа, честная душа, во всем винит себя. Наверное, она ненароком подавала ему излишние надежды. А ведь заме­тив вспыхнувшую страсть, она по обязанности близкого человека должна была сделать все, чтобы не дать ей разго­реться. Но так приятно чувствовать себя обожаемой, вести увлекательную женскую игру, видеть у своих ног красивого и столь достойного человека!

Когда Наташа спохватилась, было поздно. С отчаяни­ем она пишет брату, как жестоко винит себя в мелочном тщеславии, обернувшемся для Якушкина огромной драмой: «Меня ты должен осыпать упреками, я их заслуживаю... Я ввергла в бездну несчастия друга, любезного твоему серд­цу, товарища твоего счастливого детства... Раскаяние меня мучит... Сколько вероломства в моем поведении! Я понесу кару за то во всю мою жизнь».

Сердцу не прикажешь. Глубоко уважая Якушкина, считая его достойнейшим из людей, Наташа его не любит.

Однако она готова дать согласие на брак с ним. В смятении девушка обращается к брату за советом: как тот скажет, так она и поступит. «Ты должен все знать. Нужно, чтобы ты через мое перо узнал то, что ты, быть может, давно знал в глубине своего сердца... Якушкин меня любит... Его от­чаяние, его болезнь были вызваны крушением всех его надежд... Подумай об ответе, который ты должен мне дать. Покой, я скажу больше, жизнь твоего друга от этого зави­сит. Не бойся предложить мне средство, наиболее верное для обеспечения счастья Якушкина... Я благодарила бы небо, если бы могла вернуть мир этой небесной душе пожер­твованием моих надежд. Мой друг, подумай же о твоем от­вете. Остерегись приговорить твоего несчастного друга, это существо, исключительное по благородству и стойкости сво­их чувств...»

Объяснение друзей вышло тяжелым. Страдая сам и пытаясь говорить как можно мягче, Щербатов сказал о том, что для Якушкина уже не было тайной: для Наташи он друг, брат, но не властелин ее сердца.

Между тем среди окружения Якушкина невозможно было отыскать человека, равнодушного к нему. Он букваль­но пленял и мужчин, и женщин. Вот что писала об Иване Дмитриевиче одна из петербургских барышень, понимав­шая толк в мужском обаянии, Софья Салтыкова: «Он оча­рователен, прекрасно воспитан, умен, имеет, как говорит­ся, прекрасную душу, всеми вообще любим и ценим... Этот молодой человек положительно совершенство».

И вот этот молодой человек держал сейчас палец на спусковом крючке пистолета. От самоубийства его уберег­ли друзья. Поняв, что дело принимает серьезный оборот, товарищи-офицеры принялись дежурить возле него, не оставляя одного ни днем, ни ночью. Насколько это было необходимо, известно от тех, кто не понаслышке знал о событиях на квартире Ивана Дмитриевича, где друзья «несколько раз спасали его от собственных рук».

Драму Якушкина близко приняли к сердцу даже родственники друзей. Мать одного из товарищей в записке, переданной Якушкину, умоляла разрешить ей посетить его и не приводить приговор в исполнение хотя бы ради Наташи. Каково будет ей жить дальше?

«Может быть, я бы вам могла сообщить кое-что утешительное, если бы вы согласились продолжить еще жизнь на несколько дней и позволили бы с вами побеседовать, – писала она. – Я прошу только этой милости...»

Наверное, Якушкин не отказал ей. Но что это могло изменить? Ясно, что ничего «утешительного» убитому горем человеку никто сообщить не мог.

...Постоянно находясь возле павшего духом товарища, друзья надеялись: острое отчаяние долго не продержится, пройдет потихоньку.
                                       
Несчастная любовь Якушкина к Наташе Щербатовой обернулась для него большой душевной драмой. Жизнь потеряла в его глазах цену. Будучи членом тайного общества, Якушкин хотел пожертвовать собою ради свободы других. Однако судьба распорядилась иначе...

Несчастной любви Якушкина к Наталии Щербатовой впоследствии многие декабристы уделили в воспоминаниях хотя бы несколько строк, иногда полунамеками, как бы не желая касаться тайны, которая принадлежала не им. Примечательно, что среди крушений и личных тягостных испытаний, выпавших на их долю, любовная драма, пережитая другом, не забылась. Значит, они – корда-то щеголи и герои бесконечных романтических похождений – понимали, что чувство Якушкина к Наташе – особого свойства и не каждому такое выпадает. Их товарищ был не неврастеником или впечатлительным поэтом, а боевым офицером, который три года провел в сражениях. И они видели в Якушкине избранника, которому послано в этой роковой любви изведать большее, нежели довелось им.

...В конце концов организм Ивана Дмитриевича не сладил с тем напряжением, в котором находился. Он опять заболел лихорадкой, подхваченной им еще в походах. Врачи не ручались за хороший исход. Продолжая дежурить у постели больного, друзья думали, что пусть уж лучше смерть от болезни, в беспамятстве, чем от собственных рук, когда навеки губишь свою душу.

А Якушкин меж тем стал поправляться. Всем казалось, что его оставляет не только болезнь, но и то мучительное чувство, которое чуть было не стало причиной гибели. Смешные люди! Неужели кто-то подумал, что он разлюбил Наташу? Она навсегда останется главным сокровищем его сердца. Об этом мы знаем от самого Ивана Дмитриевича:

«Моя привязанность к ней возвышает меня над всеми обстоятельствами, и, доколе она у меня останется, я буду совершенно независим от целого света, даже от жизни и смерти, доколе она у меня останется, я не буду считать себя ни на миг несчастным».

Сердечная драма не отвлекла Якушкина от участия в деятельности тайного общества. Иван Дмитриевич хотел послужить общему делу и, по словам его друга декабриста Фонвизина, отстаивал свое право на акт цареубийства во время секретного совещания будущих героев 14 декабря. Он искал смерти.

Фонвизин, который был в курсе сердечных переживаний Якушкина, заявил, что подобные решения нельзя принимать в «таком состоянии духа». Якушкин утверждал, что совершенно спокоен, и предложил Фонвизину тут же сыграть в шахматы. Разумеется, щадя самолюбие друга, Фонвизин проиграл, но окончание этого вечера лишь подтвердило, насколько мало волновало Якушкина будущее. Это следует из его собственных слов:

«Совещание прекратилось, и я с Фонвизиным уехал домой. Почти целую ночь он не дал мне спать, беспрестанно уговаривая меня отложить безрассудное мое предприятие, и со слезами на глазах говорил мне, что он не может представить без ужаса ту минуту, когда меня выведут на эшафот. Я уверял, что не доставлю такого ужасного для него зрелища. Я решился по прибытии императора Александра отправиться с двумя пистолетами к Успенскому собору и, когда царь пойдет во дворец, из одного пистолета выстрелить в него, из другого – в себя. В таком поступке я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих...»

Наташа... Единственное, что нужно Якушкину, – это знать, что она не корит себя за случившееся, что в ее душе не осталось саднящего осадка. Пусть там всегда будут мир и покой. Нижайшая просьба Якушкина к другу Щербатову проникнута мыслью о ней, единственной, неповторимой, каких больше нет на всем белом свете.

«Не забудь ничего, чтобы ее успокоить; попытайся, если это необходимо, если это возможно, уничтожить в ней даже самую память обо мне».

Якушкин не был поэтом. Но эти строчки очень созвучны строкам его гениального современника:

Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.

* * *

В августе 1819 года Наташа вышла замуж. Теперь она звалась княгиней Натальей Дмитриевной Шаховской.

Имя князя Федора неоднократно встречается в переписке Щербатовых. Наташа выбрала этого человека, находя в нем «много ума, возвышенную душу, превосходное сердце». Ее отцу не слишком нравился соискатель руки его дочери – Шаховской принадлежал к знатному, древнему, но небогатому роду. Однако учитывая, что Наташе шел двадцать четвертый год, Щербатов-отец благословил молодых. И хорошо, оказалось, сделал – Наташа была совершенно счастлива.

Якушкин же, узнав о предстоящей свадьбе, откликнулся горьким письмом, написанным другу Щербатову, с которым не порывал связь: «Теперь все кончено. Я узнал, что твоя сестра выходит замуж, – это был страшный момент. Он прошел. Теперь все прошло. Я осужден жить...» Какая чувствуется боль в этих словах: «Я осужден жить»! Тысячу раз давая себе слово забыть Наташу и начать жизнь заново, на тысячу первый Якушкин страстно желал увидеть ее хотя бы во сне.

И все-таки замужество Наташи поставило точку в печальной главе под названием «любовь». Видимо, Якушкин до последнего надеялся на чудо. А его не случилось. И надо было продолжать жить.

Ни один человек не вызывал в Надежде Николаевне Шереметевой такого теплого чувства, как Якушкин. Он был в ее глазах образцом мужчины. И, заметив, какими восторженными глазами смотрит на него ее Настенька, Шереметева уже не мешкала со свадьбой.

* * *

Желая насладиться жизнью с любимым мужем наедине, Наташа решительно уехала из Москвы с ее балами, хлебосольством и пересудами. Шаховские поселились в деревне Ореховец. И тут Наташа поняла, что не ошиблась в своем выборе. Ей, дочери одного из самых образованных и интеллигентных русских дворянских семейств, было по душе все, что делал молодой муж.

По словам писавшего о Шаховском в «Вестнике Европы» В.И. Семевского, Федор Петрович «обнаружил величайшую заботливость о нуждах крестьян: для одних он понизил оброк, для других не только затратил большие деньги на улучшение их хозяйства, но даже отдал им пахоту и нанимал для своей собственной запашки землю на стороне...»

Это вызвало такое негодование среди соседей-помещиков, что на Шаховского был послан донос: он-де «наполнен вольнодумством», имеет суждения «совсем неприличные» против правительства.

Нижегородскому губернатору под давлением «общественного мнения» пришлось даже учредить надзор за либеральным князем. Однако супругов Шаховских не смущало то, что они стали «белыми воронами». Увы, придет час, когда и донос, и надзор, и репутация вольнодумца сыграют роковую роль.

В 1820 году у Шаховских родился первенец – Дмитрий. Счастливую жену и мать нисколько не тяготила жизнь в нижегородской глуши. Князь Федор сумел здесь составить великолепную библиотеку, где было 1026 названий на всех европейских языках. Средства у супругов были небольшие, но разумная экономия позволяла не отказывать себе в насущном: Федор Петрович внимательно следил за русскими и иностранными литературными новинками и выписывал их в Ореховец. Политика, новые течения общественной мысли, агрономия, военное дело, юриспруденция, философия, педагогика... Невозможно перечислить все, что князь читал и обсуждал с женой и двумя-тремя близкими по духу соседями.

Сведений о князе Шаховском сохранилось немного. Офицер-гвардеец, он вышел в отставку, хотя перед ним открывалась возможность сделать прекрасную военную карьеру. И все же его влекло иное: князь Федор Петрович, один из самых образованных офицеров эпохи декабризма, очень много сделал для организации первых тайных обществ. Шаховской был в числе учредителей «Союза спасения» с его программой, первой строкой которой шла задача «ограничить самодержавие, уничтожить крепостное право». Однако женитьба, рождение первенца, устройство семейного гнезда в Ореховце отстранили его от тайных сходок. Он оставался человеком того же свободолюбивого духа, что и Якушкин, не изменил своим взглядам, но непосредственного участия в деятельности заговорщиков не принимал.

...Первый удар грома над семействами Щербатовых и Шаховских прогремел через год после свадьбы Наташи. Любимый брат Иван Дмитриевич оказался замешан в «семеновской истории». Когда полк отказался повиноваться командиру-изуверу, он стал на сторону солдат. Молодому штабс-капитану за это пришлось жестоко поплатиться. Его лишили звания, боевых наград и разжаловали в солдаты с отправкой под пули горцев на Кавказ.

* * *

В начале 1820 года Якушкина стали встречать в доме Надежды Николаевны Шереметевой, одной из самых оригинальных москвичек того времени. Она вошла в историю своей дружбой и перепиской с блистательными людьми России, такими, как Жуковский, Гоголь, который называл ее своей духовной матерью. Ум, здравый смысл, независимость суждений выделяли ее среди московских барынь. Властность соединялась в ней с чутким сердцем. Кого любила, кто был ей по сердцу – для того становилась крепостью, опорой, защитой.

Самостоятельный, твердый в любой мелочи характер – не лучший спутник женщины в семейной жизни. Однако это не помешало Надежде Николаевне в полном согласии прожить с супругом отпущенные им годы. Увы, их оказалось совсем немного: Василий Петрович Шереметев погиб рано и трагически, как писали, «был убит лошадьми». Тройка рванула с горы, разнеся в щепу экипаж. В одночасье счастливая женщина стала вдовой.

Надежда Николаевна похоронила мужа в Саввино-Сторожевском монастыре, в семейном склепе Шереметевых, установив на могиле плиту с надписью: «С тобою вместе душа моя. Н.Ш.». Теперь все ее чувства сосредоточились на трех оставшихся сиротах: младшей дочери Анастасии было всего два года. Сама же Шереметева поставила крест на своей личной жизни: она коротко остриглась, ходила простоволосой, что по тем временам было делом неслыханным, и, одевшись в старушечьи черные одежды, уже до самой смерти не меняла своего облика. Крутой нрав, несклонность считаться с чьим бы то ни было мнением, однако, не умаляли среди обширной родни и всего московского дворянства глубокого уважения к этой набожной, благочестивой вдове. Детей своих, Алексея, Пелагею и Анастасию, Надежда Николаевна воспитала в беспрекословном подчинении себе, всем сердцем, впрочем, любя их.

Шестнадцатилетняя Анастасия Якушкина была прелестна, нежна и напоминала фиалку, раскрывшую лепестки навстречу лучам утреннего солнца. Любовь к Якушкину стала смыслом ее жизни.

* * *

Общение с сорокапятилетней женщиной, которая умела так слушать и понимать, как не всякая мать умеет, для исстрадавшегося Якушкина стало необходимостью. В свою очередь, Шереметева, разборчивая в людях и далеко не каждого дарившая своим вниманием, безоговорочно распахнула душу новому знакомому. К Якушкину, скромному капитану в отставке, она относилась совершенно исключительно. Забегая вперед, скажем, что если после восстания на Сенатской некоторые родители открещивались от детей-заговорщиков, то Надежда Николаевна, прося императора за Якушкина, называла его своим сыном.

Наверняка Шереметева знала, как уязвлено сердце Ивана Дмитриевича неразделен­ной любовью к Наташе Щербатовой. Абсолютно лишенная сентиментальности, она сумела дельным вразумлением унять ту боль, что, словно застарелая рана при плохой погоде, напоминала о себе.

Частые посещения Якушкиным дома в Армянском переулке, где жила Шереметева, конечно, давали повод для пересудов в обществе, воображавшем Бог весь что. И когда Москву облетела весть о том, что Якушкин женится на младшей дочери Шереметевой Анастасии, все решили, что это дело рук Надежды Николаевны, желавшей ввести отмеченного ею человека в свое семейство.

Как бы то ни было, в ноябре 1822 года Иван Дмитриевич Якушкин стоял под венцом с девушкой, которой только-только исполнилось шестнадцать лет.

Анастасии Васильевне Шереметевой-Якушкиной предстояла судьба куда более печальная, чем женам-декабристкам, бросившим все, чтобы в Сибири соединиться с теми, кого любили они и кто любил их.

* * *

После свадьбы молодожены вместе с Надеждой Николаевной на два года уехали в Покровское, подмосковное имение Шереметевых. «Огромный деревянный дом комнат в 20 был окружен с одной стороны большим столетним садом, с другой – рощей десятин в двенадцать, спускавшейся к реке», – вот что мы знаем о Покровском.

Когда читаешь такие описания, то явственно чувствуешь тихую, несказанную прелесть русской помещичьей усадьбы, где, кажется, и сама людская жизнь уподоблялась течению светлой речки без водоворотов и омутов. Здесь, в Покровском, среди полного покоя Настя, как называл жену Якушкин, готовилась стать матерью. Иван Дмитриевич вел жизнь праздную, для него совершенно непривычную, немного тяготился вынужденным бездельем и отводил душу в разговорах с тещей.

Когда появился на свет первенец Вячеслав, женщинам забот прибавилось. Якушкин был доволен, что Настя с головой погрузилась в материнские хлопоты, – ему казалось, что его девочка-жена слишком беззаботна. Пора, пора взрослеть, становиться хозяйкой! Пока что Настенька ничем не напоминала свою матушку, без слова которой и шага не делалось в доме.

Кстати, примечательные сведения о том, как была организована жизнь в Покровском да и в подобных помещичьих усадьбах, сохранились в «Русской старине» за 1892 год.

О роскоши в Покровском не слыхивали. Жили добротно, сытно, но просто, без затей. Хозяйка не любила бросать деньги на ветер. «Эта экономия объяснялась тем, что Шереметева, всегда скромная в своих привычках и требованиях от жизни... отказалась совершенно от всего, что в ее глазах представляло служение пустой житейской суете... При тогдашних условиях быта, патриархальных и непритязательных, подобная бережливость царствовала всюду, в самых зажиточных семьях... Но зато ни один крестьянин не мог пожаловаться невниманием помещицы к его нуждам, а особенно чувствовалась ее материнская заботливость в черные дни».

Разумеется, Якушкину пришлись по сердцу человеколюбие и хозяйская распорядительность тещи. И он был бы рад, если б его жена следовала материнскому опыту. Но для этого требовалась полная самостоятельность. Вот почему, желая поскорее освободить жену от опеки родных, а заодно и самому почувствовать себя хозяином, Якушкин решил перебраться с Настенькой в свою деревню Жукове Смоленской губернии.

Безделье ему претило, а здесь у него всегда было дел по горло. Однажды между хозяйственными заботами пришла на ум Ивану Дмитриевичу мысль отпустить своих крепостных на волю. И хоть он писал Чаадаеву из деревни, что живет здесь жизнью «уединенной и безвестной», первые же шаги Жуковского помещика по всей округе обсуждались бурно и с возмущением. В Петербурге, куда Якушкин послал соответствующие бумаги, судя по всему, его намерение приняли без восторга. Но к этому Иван Дмитриевич был готов. Что его поразило – так это сами жуковские крестьяне, их отношение к его затее.

Как-то Якушкин созвал крепостных к барскому крыльцу. «Мне хотелось знать, – вспоминал Якушкин в своих «Записках», – оценят ли крестьяне выгоду для себя условий, на которых я предполагал освободить их. Они слушали меня со вниманием и, наконец, спросили: «Земля, которою мы теперь владеем, будет принадлежать нам или нет?» Я им отвечал, что они будут властны ее нанимать у меня. «Ну так, батюшка, оставляйте все по-старому: мы ваши, а земля наша». Напрасно я старался им объяснить всю выгоду независимости, которую им доставит освобождение. Русский крестьянин не допускает возможности, чтобы у него не было хоть клока земли, которую он пахал бы для себя...»

Так все и осталось на своих местах, правда, у такого барина, как Якушкин, люди едва ли чувствовали тяжесть крепостного положения. Недаром денег у него никогда не водилось, а женившись, он едва сводил концы с концами. Молодая жена, на счастье, довольствовалась малым. Да и к чему в этой глуши были наряды, драгоценности, для каких званых вечеров?

Всю оставшуюся жизнь Анастасия Васильевна вспоминала то быстро промелькнувшее время как сказку в тоскливой веренице ее недолгих лет. С восторженностью подростка она обожала своего мужа. Четырнадцатилетняя разница в возрасте, серьезность и замкнутость Якушкина ставили его перед неискушенной женой на особую высоту. Получив образование самое обыкновенное от француженки-гувернантки, Анастасия Васильевна все же понимала, что едва ли может быть для мужа такой интересной собеседницей, как маменька. Но разве не впереди у них вся жизнь? Она многому научится, многое поймет. Когда-нибудь тихими вечерами она с Иваном Дмитриевичем сможет предаваться тем мудреным разговорам, которые ведет муж в письмах со своими товарищами в Москве и Петербурге.

С каким нетерпением он ждет почты! А получив пакет, тотчас уходит к себе в кабинет, запирается и сердится, когда она стучит в дверь. По его лицу, то задумчивому и расстроенному, то оживленному и довольному, Настенька понимала, что в этих письмах есть что-то очень важное для Ивана Дмитриевича. Только вот что? Да разве он скажет? Нет, ей никак не удавалось подобраться близко к душе человека, которого полюбила, еще играя в куклы в маменькином доме, где он вовсе поначалу не обращал на нее внимания. Но судьбе было угодно, чтобы он стал ее мужем, отцом ее сына. А скоро у них родится еще один ребенок. Это ли не радость! Она замечала, как смягчается, светлеет сосредоточенное лицо мужа, стоит только ему подойти к кроватке Вячеслава или начать тетешкаться с ним. Малыш уже начал ходить. И ее сердце готово выпрыгнуть от счастья, когда она видит, как маленький Якушкин, уцепившись за палец большого, вышагивает по песчаной дорожке, ведущей в глубь старого Покровского парка.

...Зима 1825 года застает Якушкиных в Москве. Они живут в доме на Малой Бронной. Насте скоро снова рожать. Из дома она никуда не выходит, боясь поскользнуться, и лишь сквозь оконное стекло следит за оживленной предрождественской Москвой. Кареты снуют по их улице одна за другой. Что греха таить, иной раз ей так хочется скинуть этот бесформенный капот, слишком теплый для жарко натопленных комнат, надеть шелковое платье, атласные башмачки, отдать себя в руки модного куафера. Потом приткнуться в карете к мужнему плечу и нестись по заснеженной Москве к Трубецким или Голицыным. А там, сбросив шубку на руки лакеям, увидеть себя в большом зеркале пред залом – красивой, нарядной...

14

* * *

То, что в Петербурге на Сенатской площади произошел бунт и дело дошло до картечи, в Первопрестольной узнали быстро. Газеты старались представить случившееся малозначительным, писали о «жалкой кучке злодеев». Но, по слухам, в заговоре было замешано много людей, к тому же из очень знатных фамилий. В Зимнем днем и ночью идут допросы, а виновных все привозят и привозят.

Якушкин ожидал ареста со дня на день. Мысль о том, чтобы подготовить жену к неотвратимому, он отбросил сразу. Настя слишком юна и слаба. Не поймет. Не переживет. Он поневоле сам подпишет приговор и ей, и будущему ребенку. И тогда для мучительного объяснения он выбрал Надежду Николаевну. На кого ему еще положиться? На кого оставить семью?

...Якушкин считал свои убеждения справедливыми, а дело, затеянное ими, – святым. Он не сомневался в правильности выбранного пути и цели, где не имелось ни капли эгоизма, корысти, личных видов.

Но были вопросы, на которые Иван Дмитриевич не мог бы ответить. И он боялся услышать их от матери Настеньки. Зачем ты женился? Зачем, зная, что твоя жизнь не принадлежит тебе, повел к венцу девочку, не успевшую наиграться в куклы? А вступив на стезю борьбы за новую жизнь, ты о них, о детях, подумал? Вот он грех незамолимый, не прощаемый.

Якушкин ждал этих справедливых вопросов и думал – лучше пуля в грудь. Мгновение – и все кончено.

...Шереметева выслушала признание зятя, спокойно глядя на него, – человека, погубившего ее дочь и внуков. Что мешало ей обрушить на голову Якушкина проклятья? Кто бы посмел упрекнуть Надежду Николаевну в этом? Страшных вопросов, которых так боялся Иван Дмитриевич, он тоже не услышал. Почему? Ответ возможно найти в словах, сказанных как-то Шереметещой о себе самой: «У меня сердце всегда впереди разума бежит».

И теперь, когда ее ум и материнское чувство казнили Якушкина, сердце – миловало. Она смогла ощутить ту бездну отчаяния, которое испытывал этот несчастный человек. Он сам виноват? Да, конечно. Идеи зятя Шереметева не разделяла, они казались ей безумными, так же, как и многим. Но сейчас его вина, его заблуждения в ее глазах не имели ровно никакого значения. Перед ней стоял невыразимо страдающий человек. Так что же стоят милосердие и любовь к ближнему, если они проявляются не в такие роковые минуты, а по мелочам? На этот счет Надежда Николаевна была иного мнения.

В тяжелый час, давший отсчет новым горестям, Шереметева осталась верной себе и нашла в себе силы перенести испытания «с образцовым терпением, не позволяя несчастно сложившимся обстоятельствам подавить свою изумительную душевную твердость». Как писали о ней современники, «никогда она не унизила себя малодушным ропотом на судьбу...» Без громких слов, без слез перевела мучительный разговор в иную колею: чем можно помочь делу, что следует предпринять для возможного облегчения участи.

...Насте же в тот ночной час не спалось. Она относила охватившее ее тревожное чувство на счет приближавшихся родов. Ах, скорее бы! А там уж и весна не за горами. И снова в Покровское или в Жуково, как пожелает Иван Дмитриевич. Все равно – лишь бы с ним.

Решив, что лучше встать, чем без сна ворочаться в постели, Настя, закутавшись в широкую шаль, вышла из спальни. И тут услышала разговор, доносившийся снизу из гостиной.

– Где бумаги? – несомненно, это был голос матушки.

– Под половицами в кабинете. С левой стороны от письменного стола, – отвечал муж.

Насте сделалось стыдно, что она подслушивает. Спустившись вниз, пошире распахнула приоткрытую створку двери.

Якушкин, стоявший подле камина, тотчас бросился к ней:

– Тебе нехорошо? Что-нибудь случилось?

– Позволь, – отстранив его руку, сказала Настя, – это я хочу знать, что случилось.

Надежда Николаевна, даже не повернув головы к дочери, продолжала сидеть в кресле. Настя видела ее четкий, суровый профиль.

– Матушка, да что же такое?

Не дав Надежде Николаевне ответить, Якушкин заговорил:

– Поверь, милый друг, ничего! Ровным счетом ничего; о чем бы тебе следовало беспокоиться. Это все наши дела с матушкой, хозяйские. Она учит меня уму-разуму, а я, как прилежный ученик, слушаю.

Насте очень хотелось спросить, о каких половицах, о каких бумагах идет речь. Но это означало представить себя в дурном свете, что было для нее невозможно. Она ведь так старалась заслужить не просто любовь, а уважение мужа. И ей пришлось послушаться уговоров мужа и вернуться к себе. Он уложил ее, как ребенка, подоткнув одеяло, чтобы было теплее. «Спи, мой друг!» Муж поцеловал ее в щеку, и она услышала осторожный стук закрывшейся двери.

В Москве еще не рассвело, когда по приказанию Надежды Николаевны в Покровское поехал нарочный за управляющим Соловьевым. Это был человек, отпущенный Шереметевой на волю, но продолжавший жить в семье. Явившись к хозяйке, Соловьев сразу все понял, поспешил обратно в Покровское, взломал половицы в указанном месте и сжег хранящиеся там бумаги. Надежда Николаевна умела привлекать к себе людей и внушать им беспредельную преданность: до самой смерти Соловьев сохранил эту тайну.

Однако ни своевременная распорядительность Шереметевой, ни иные меры не смогли уберечь семью Ивана Дмитриевича от катастрофы.

...Якушкина арестовали во время вечернего чая, когда вся семья сидела за столом. Полицмейстер Обрезков, извинившись перед дамами, объявил, что ему надобно переговорить с Иваном Дмитриевичем наедине. В кабинете он посоветовал Якушкину одеться потеплее и ехать с ним.

«Все разъяснится, Настенька». Якушкин поцеловал жену, припал к рукам тещи. Стукнула дверь, и все стихло.

– Сядь, Настя! – глаза Надежды Николаевны были сухи. – Сядь и слушай.

Та тяжело опустилась в кресло.

...Через двенадцать дней Анастасия Васильевна родила второго сына. Мальчика назвали Евгением.

Тем временем в газетах «Московские ведомости» печатали правительственные сообщения относительно хода следствия над участниками «возмутительного происшествия» на Сенатской площади 14 декабря и остальными членами «страшнейшего из заговоров».

Взяв детей, в сопровождении матери Анастасия Васильевна поехала в Петербург добиваться свидания с мужем, заключенным в камере самого страшного места Петропавловки – Алексеевском равелине. По окончании следствия ей разрешили повидать мужа.

И сегодня невозможно войти без содрогания под своды петропавловских казематов, хотя теперь это просто музейные помещения, правда, напоминающие каменную могилу. Поневоле думаешь, как же ступила в этот мрак и холод юная женщина, неся полугодовалого ребенка на руках и ведя двухлетнего рядом? Что ей помогало – мысль, что все это какая-то чудовищная ошибка, или надежда на милость государя? Во всяком случае, во время этого свидания, когда Якушкин первый раз увидел маленького Евгения, Анастасия Васильевна держалась молодцом.

Она сказала, что ни за что не уедет из Петербурга до вынесения приговора. Дальнейшее повергло в ужас всех, у кого родные оказались в крепости: пошли слухи, что император настроен действовать жестко. «Касательно главных зачинщиков и заговорщиков, примерная казнь будет им справедливым возмездием за нарушение общественного спокойствия». Якушкин был признан виновным в том, что «умышлял на цареубийство собственным вызовом и участвовал в умысле бунта», его отнесли к преступникам первого разряда, то есть «главным». Смертную казнь заменили двадцатилетней каторгой.

Первое и неуклонное желание Якушкиной – ехать с детьми за Иваном Дмитриевичем. То, что Трубецкая, а следом Волконская добивались разрешения разделить с мужьями ссылку, придавало ей силы. Самое страшное – полтора года разлуки, неизвестность – остались позади. А впереди жизнь вместе, которую, ни о чем не спрашивая, ни о чем не рассуждая, она с радостью приемлет. Она полюбила Якушкина четырнадцатилетней девочкой. И вот теперь настал час доказать ему, что это чувство – навечно.

Многое собиралась сказать Анастасия Васильевна мужу в Ярославле, где делали остановку ссыльные, увозимые в Сибирь. Среди них были счастливцы, которые здесь смогли увидеть любимые лица и услышать слова, дававшие силы жить дальше: «Люблю. Жди. Я приеду к тебе. Приеду».

...Наконец после долгого ожидания стало известно, что ссыльных вот-вот привезут. Начальство было недовольно: их остановка в Ярославле задерживалась из-за идущего по Волге льда. Анастасия же Васильевна не знала, что это судьба послала ей лишние часы свидания перед разлукой навсегда.

«Жена Якушкина была тогда 18-летняя женщина замечательной красоты, – вспоминал видевший ее на пересыльном пункте декабрист Н.В. Басаргин. – Нам было тяжко, грустно смотреть на это юное, прекрасное создание, так рано испытывающее бедствия этого мира».

Бедствие... Оно бывает разным. В это ярославское свидание для Анастасии истинным бедствием стало упорное старание Якушкина отговорить ее от поездки к нему в Сибирь. Только здесь, на пересыльном пункте, он узнал от жены дурную новость – царь запретил матери взять сыновей с собой. Объяснения были таковы: «Дети сии должны получить приличное роду их образование для поступления со временем на службу, отцы же, находящиеся в ссылке, не только лишены дать им воспитание, но еще могут быть примером худой нравственности».

Анастасия Васильевна, мчась в Ярославль, уже решила для себя, что жестокая мера правительства ее не остановит: мать, сестра, брат – они воспитают мальчиков, у которых впереди вся жизнь. А у их бедного отца – двадцать лет каторги. В этом выборе между мужем и детьми Якушкина не колебалась. Вот почему слова Ивана Дмитриевича о необходимости принести в жертву их соединение ради детей поразили ее как громом. Он призывал ее «ни в коем случае не расставаться с сыновьями», ибо считал, что «для малолетних наших детей попечение матери было необходимо». То, что говорил муж, было умно, убедительно и выдавало в нем прекрасного отца. Так, может быть, она легкомысленная женщина, раз думала иначе? Ей хотелось только одного – сесть в бричку, тряскую развалюху, в которой везли ссыльных, и ехать с мужем до назначенного ему места. А Якушкин просил, требовал, умолял ее дать обещание остаться при детях, растить их. И она, никогда не умевшая говорить ему «нет», дала слово выполнить его просьбу.

* * *

Прощание в Ярославле, обещание, данное мужу, – обо всем этом Анастасия Васильевна размышляла денно и нощно. Перед глазами все время вставала картина: муж подзывает к себе маленького сына, а тот не идет к нему на руки, испугавшись чужого, с заросшим лицом человека в арестантской одежде. Может быть, ее всезнающий, многоопытный супруг и прав: если она уедет к нему, сыновья вовсе забудут, что у них есть отец и мать. Сироты при живых родителях? Об этом страшно и подумать. Нет, все сделано верно. И она сдержит данное мужу слово – посвятить свою жизнь детям.

...С арестом Якушкина семейная квартира на Малой Бронной опустела. Теперь Анастасия Васильевна жила в доме на Воздвиженке при шереметевской родне. Брат Алексей Васильевич оказывал ей материальную поддержку. В дальнейшем он помог сестре поставить на ноги сыновей.

В обширном доме Якушкиной отвели комнаты, из которых она выходила лишь на прогулку с детьми да в церковь. В обществе ее не видели. Многолюдство, когда-то прельщавшее юную Настеньку, теперь утомляло и раздражало. Даже от большой родни, проживавшей в родовом обиталище на Воздвиженке, она старалась отгородиться. Не в последнюю очередь это происходило потому, что Якушкина чувствовала общее настроение домочадцев: поступок ее мужа порицался. Его считали пропащим, опозорившим семью человеком, а Настю – несчастной жертвой. Даже любимый брат Алексей Васильевич, словно забывая, что и сам был причастен к заговорщикам, время от времени прорывался гневом в адрес зятя-преступника.

Нечего и говорить, какой болью отзывалось это в сердце Якушкиной. Конечно, мать была на ее стороне, но и тут дело не обходилось без трудностей. Надежда Николаевна взялась опекать оставшуюся без мужа дочь, словно та все еще была девочкой. Никто не хотел замечать, что хорошенькая, веселая барышня превратилась в умудренную горем женщину. Анастасии Васильевне пришлось не только пройти через крушение семейной счастливой жизни, но и почувствовать полнейшее душевное одиночество. А что это было так, совершенно ясно видно из ее писем.

Пустоту, образовавшуюся возле нее, не могли заполнить ни мать, ни дети. Любовь к Ивану Дмитриевичу, быть может, на ее беду, от разлуки становилась только прочнее. Анастасия Васильевна хотела, чтобы муж знал об этом. В письмах излить свое чувство к нему было невозможно, потому что матушка взяла обыкновение писать зятю на тех же листах бумаги, что и она. Разумеется, Настины исповеди прочитывались. Сокровенная тайна любви нарушалась. И Анастасия Васильевна начала вести дневник, тайно ото всех, с мыслью когда-нибудь переслать его в Сибирь.

«19 октября, Москва, в 5 часов вечера.

Этот маленький дневник ты получишь с верным человеком, и я его начинаю с момента нашего горестного расставания. Я хотела бы тебе раскрыть самые тайные уголки моего печального сердца. Говорить, что я тебя люблю больше всего на свете, было бы только фразой. Ты должен быть в этом уверен... Мое перо в этот момент не сможет ничего писать, кроме слова «люблю»...»

Якушкина неустанно приводит мужу доказательства своей не проходящей тоски. Она целует его одежду, взятую из прежней квартиры и висевшую у нее в комнате. Она признается, что балует детей, «потому что ты мне так сказал». «Все спят, – пишет Настенька, – и я тоже лягу между обоими детьми и буду, стараясь заснуть, думать о тебе. Прощай, мне бы хотелось видеть тебя во сне, если уж я лишена счастья видеть тебя наяву».

А ведь всего только неделя прошла с ярославского свидания. И хорошо, что Настеньке неведомо: впереди годы, десятилетия, которые ей предстоит прожить в разлуке с мужем.

Время шло. Молоденькая женщина, от всех зависимая, все настойчивее огораживает свой маленький мир, где существуют только четверо: ее муж, она и двое их сыновей. Эта территория их с Иваном Дмитриевичем любви, куда вход запрещен и Надежде Николаевне. С нескрываемым раздражением жалуется она своему далекому «сибиряку» на докучливую опеку матери. От детских кроваток отгоняет даже няньку, не желая никому перепоручать детей. Прочие же родственники отвращают ее тем, что она видит: у всех своя жизнь, к ее горю они «холодны и равнодушны». «Что временами просто убийственно – это как раз то, что никто не входит в мое положение, нет никого, кому можно было открыть сердце, полное скорби. Потеряв тебя, я потеряла все – счастье, веселость, надежду, ибо что за существование будет моя жизнь без тебя?»

Но сквозь эту изливающуюся в каждодневных записях любовь просачивается леденящей струйкой горькая обида – обида Анастасии Васильевны на мужа, не разрешившего ей следовать за ним. Потихоньку, намеком и даже как бы в шутку она упрекает его в недостатке любви к ней. Сначала этой болезненной теме Настенька посвящает не более строчки, словно боится уверовать в то, о чем пишет. Но количество горьких слов растет как снежный ком.

«Не в обиду будь тебе сказано, мой любезный друг, я самая несчастная из женщин... ты мне отказал в единственном благе, которое могло бы меня сколь-нибудь привязать к жизни... если бы у меня были деньги, я уехала бы этой зимой, ты знаешь куда, но не хочу больше писать тебе об этом».

Нет, она будет писать – настойчиво, упорно, срываясь на крик: «Мой милый друг, мое состояние ужасно, я не выдержу. Разреши мне приехать к тебе. Я не могу писать, мне так грустно. Прощай, жестокий, но любимый, слишком любимый друг. Больше не могу». «Если бы ты видел меня эти три дня, то, конечно, твое мраморное сердце смягчилось бы и твои уста дали бы разрешение следовать за тобой».

* * *

Драма Якушкиных стоит особняком от всего, что пришлось пережить декабристам и их женам. Есть какая-то неразгаданная тайна в том, почему Иван Дмитриевич так упорно не соглашался на приезд жены.

Дети? Но, оставив новорожденного сына, уехала в Сибирь Волконская. Муравьева рассталась с тремя, поручив их свекрови. На глазах Настеньки собиралась в дальний путь Фонвизина, покидая в Москве двоих сыновей. Этот список можно продолжить. То есть дети не были преградой к воссоединению тех, кто очень того желал. К тому же у Якушкиных была крепкая подмога в лице совсем еще не старой матушки и очень любившего сестру Алексея Васильевича Шереметева.

Существовала одна версия этой семейной драмы, исходившая от ближайших друзей Якушкина. И состояла она в том, что чувства Ивана Дмитриевича были неравнозначны тому, что испытывала к нему жена. Это объясняли той первой, незабвенной любовью к Наташе Щербатовой, которая не только изменила характер Ивана Дмитриевича, но и не дала ему возможности всецело отдаться новому чувству. Если, как говорила теща Якушкина, у нее «сердце впереди разума бежит», то у Якушкина в отношении Настеньки «впереди бежал разум». И стало быть, Иван Дмитриевич, пожалуй, прав: грешно крошек оставлять без матери. И от Настеньки он ждал благоразумия, а она готова была затопить всю Сибирь бесконечной любовью к нему.

Дело доходило до того, что она, преданная, любящая мать, писала мужу слова, не иначе как продиктованные безысходным отчаянием: «Наши дети играют около меня и, однако, не могут меня развлечь; все их любят, все восхищаются ими, а я (прошу у тебя прощения) иногда не могу их видеть без ужасного содрогания. Это они являются препятствием к нашему соединению. Прости, милый друг, я чувствую, что я не права. Ведь это не их вина, что они существуют на свете, а скорее наша, и, несмотря на это, хотя и редко бывает, они причиняют мне ужасное страдание.

Я на коленях прошу у тебя прощения. Уверяю тебя, что я сделаю все возможное, чтобы быть благоразумной...

...Я лишена возможности видеть тебя, кто один только составляет мое счастье. И ты сам захотел этого... это черта некоторого деспотизма; ты должен был мне предоставить выбор и немного подумать о своей бедной жене, которая любит тебя в миллион раз больше, чем когда-либо раньше. После нашей разлуки я так тебя люблю, так люблю, что не могу тебе этого выразить...»

Чувствуется, что временами Анастасии хочется взять детей и бежать из дому, где чувствует себя бедной приживалкой. С отчаянием жалуется она мужу: «Из меня делают куклу. Делают со мной все, что хотят, потому что у меня нет возможности жить так, как я бы хотела. Теперь только я узнала, как свет ужасен... Почему я не умерла при рождении – я была бы более счастлива. Не могу больше, прости, дорогой мой, но бывают минуты, когда я не знаю, что с собой поделать. Я так тебя люблю...»

Когда читаешь письма женщин-декабристок с описанием тяжелейших условий жизни, холодных нор вместо жилища, болезней и неприятностей, то нельзя не заметить того подъема духа, которое давало сознание, что они – вместе с любимыми. Есть трудности и испытания, но нет убийственной тоски. Природа, условия быта пригибают к земле, а любовь дает силы, заставляет радоваться жизни наперекор всему.

На этом фоне судьба Анастасии Якушкиной ужасает своей безысходностью.

...1828 год. Время бежит. И это радует Анастасию Васильевну – дети подросли. Теперь она снова будет добиваться права выехать с сыновьями в Сибирь. К хлопотам по просьбе Надежды Николаевны подключается В.А. Жуковский. Граф Дибич сообщил, что постарается, чтобы прошение как можно скорее оказалось у императора.

Как раз в это время на стол Николая I ложится еще одна бумага: княгиня Наталья Дмитриевна Шаховская с сыновьями Дмитрием и Иваном просит разрешения на поездку в Сибирь к ссыльному мужу.

* * *

Стремление Натальи Дмитриевны воссоединиться с мужем вполне понятно. Все, что известно о князе Федоре Петровиче Шаховском, заставляет проникнуться уважением к этому человеку, кончившему свою жизнь таким молодым и в таких ужасных условиях.

С годами Анастасия Васильевна становилась все прекрасней. Но это напрасная красота женщины, обреченной на «соломенное вдовство». Главная мечта жизни – соединиться с мужем, сосланным в Сибирь, – не осуществилась.

Каждый шаг его был благороден и мужествен. Отойдя от тайных обществ и посвятив себя семейной жизни, он, узнав об арестах товарищей, сам явился к губернскому начальству с требованием отправить его в Петербург. Долг чести повелевал ему действовать так, а не иначе. Хотя чего это стоило князю, можно представить. «Жену свою оставил я в селе Ореховце в тяжелой беременности с мучительными припадками; с нею сын наш Дмитрий по 6-му году, – писал он, покинув семью и не имея сведений о дальнейших событиях. – Но если ужасное несчастие постигнет меня и последняя надежда и отрада исчезнут в душе моей с ее жизнью, то одно и последнее желание мое будет знать, что сын мой останется на руках ее семейства, в роде отца ее, князя Дмитрия Михайловича Щербатова».

Эти строки похожи на завещание. Шаховской предвидел, что, возможно, никогда не увидит дорогие лица. В его отсутствие, мучаясь неизвестностью, Наталья Дмитриевна родила второго сына, которого назвала Иваном.

...На допросах Шаховской держался с удивительным хладнокровием. Про него писали: «Он – решительное исключение среди всех декабристов... Показания Шаховского полны достоинства, которого так не хватало его товарищам».

По приговору суда князь был лишен чинов, дворянства и сослан на поселение пожизненно. Указом от 20 августа 1826 года пожизненную ссылку заменили двадцатилетней.

Шаховской оказался в одном из самых гиблых мест – в Туруханске. В отличие от большинства декабристов, живших вместе коммуной и тем спасавшихся, у князя Федора Петровича здесь оказался лишь один товарищ – Н.С. Бобрищев-Пушкин. Богатая родня бросила его на произвол судьбы, и, если бы не Шаховской, регулярно получавший помощь от Натальи Дмитриевны, Бобрищев-Пушкин умер бы с голоду. Когда же он заболел психическим расстройством, князь с самым нежным участием ухаживал за ним. Бобрищева-Пушкина в конце концов поместили в больницу, а Шаховской остался совершенно один. Письма сюда приходили раз в два месяца.

В невыносимых условиях этого края, где морозы достигали 50 градусов, а летом мучила адская жара, князь не оставил своих агрономических и хозяйственных опытов, привлекал к ним местное население, чем страшно раздражал начальство. Его перевели в Енисейск. Вещи, присланные Натальей Дмитриевной, которая старалась учесть пристрастия мужа, помогли ему устроиться на новом месте. Он получил книги, ящик с красками, даже гитару в футляре и писал своей обожаемой жене, что пытается заполнить день до отказа, делает переводы с французского, составляет краткую грамматику русского языка. В нем наперекор всему не пропадала страсть к самосовершенствованию, к деятельной, полезной жизни.

«Вот еще письмо от тебя, нежный друг мой! – пишет он жене. – Благодарю тебя, что ты так часто пишешь, отрада получать весть о тебе и милых детках...»

С благоговением перебирал он то, что присылала Наташа, то, чего касались ее руки: туалетные принадлежности, готовальню с серебряным циркулем, часы, разную посуду, самовар, утюг. Во всем сказывалось ее стремление скрасить горькую участь мужа.

И все же никакие занятия не спасали Федора Петровича от страшной тоски по семье, по Наташе, любящей и любимой. Не встречая с ее стороны ни слова упрека, он тем не менее казнил себя сам, с горечью думая о детях, – сиротах при живом отце. Верующий человек, он находил утешение в религии. Князь постоянно ходил в храм, взял на себя обязанности церковного чтеца, пел на клиросе.

И все-таки фатальный исход этой изломанной судьбы был предрешен. В июне 1828 года гражданский губернатор сообщил в Третье отделение, что государственный преступник Шаховской сошел с ума. Как только Наталья Дмитриевна узнала о случившемся, она подала прошение на имя государя, чтобы ей дозволили ехать к мужу.

Скажем кратко: условия были поставлены Наталье Дмитриевне заведомо неприемлемые. Лишенная возможности облегчить участь мужа, она возбудила перед государем новое ходатайство: поселить несчастного «в одной из отдаленных от столиц деревень». Просьба была отклонена. Николай I разрешил перевести больного в европейскую Россию, но с условием, что он будет отбывать срок в качестве заключенного в одном из суздальских монастырей...

* * *

В это же время решалась и судьба Анастасии Якушкиной. Ожидание превратилось в медленную пытку еще и потому, что отказ мог поступить с двух сторон: от царя и от мужа. Кажется, последнего Анастасия Васильевна боялась больше. Месяц за месяцем проходил между молотом и наковальней. Осенью 1829 года она в очередной раз умоляет мужа: «Разреши мне приехать и разделить твои страдания, твои несчастья, и они покажутся тебе легкими, разделенные с женщиной, которая тебя любит. Не думай, однако, что эта женщина все тот же капризный ребенок, каким ты ее знал когда-то. Нет, это разумное существо, женщина сложившаяся, положительная, умоляет тебя о милости и страшится ее не получить...»

Эта искренняя, страдающая душа не умеет ничего скрыть, не умеет притворяться, она вся как на ладони, с единственным желанием – приехать к мужу в Сибирь. Умоляет только об одном: не говорить «нет». Это убьет ее.

На этот раз, понимая, что дочь подошла к страшной черте, Надежда Николаевна, не пропускавшая ни одной почты к зятю, написала Якушкину: «...Отказом не сделай, как она говорит, свое и ее несчастье».

И Якушкину не остается ничего другого, как сдаться. Какое ликование на Воздвиженке! «Как бы я хотела уже быть в дороге, если бы получила так долго ожидаемые бумаги, – пишет Якушкина мужу. – Дай Бог, чтобы их уже иметь».

Одна радость потянула за собой другую. На прошение Якушкиной «Государь Император отозваться соизволил, что исполнение сего желания ей не возбраняется». Царь разрешил!

...Однажды Анастасия Васильевна в письме мужу заметила: ее еще в детстве не оставляло чувство, что она будет очень несчастлива. Похоже, это предощущение сбывалось.

Когда все уже было готово к отъезду, заболел младший сын. Время отъезда, означенное в бумагах, истекло. Разрешение на выезд было отозвано обратно...

* * *

Князя собирались везти в Суздаль. Была составлена «опись имущества государственного преступника Федора Шаховского», и в Красноярске устроили аукцион-распродажу. Кто-то купил томик Пушкина, кто-то – медные кастрюли, утюг, «зажигательное стекло в черепаховой оправе» и прочее.

В Суздале Шаховской должен был содержаться в монастырской тюрьме. Однако «жене преступника Шаховского, урожденной княгине Щербатовой по сродному Его Величеству милосердию дозволялось иметь попечение о муже ее в его болезни». Предписывалось беспрепятственно пропускать Наталью Дмитриевну к больному «с наблюдением, однако ж, надлежащего приличия и должной предосторожности».

Пока шла переписка, князь лежал в городской больнице «по случаю помешательства его в уме». Никто не поинтересовался, сможет ли он перенести шесть тысяч верст пути в морозную, зимнюю пору.

Перед отъездом сопровождавшему князя фельдъегерю вручили пакет на имя архимандрита Спасо-Евфимиева монастыря, вещи в чемоданах по описи, под расписку «сдали преступника Шаховского», и они тронулись в путь. Мчались быстро: 16 февраля выехали из Енисейска, а 6 марта уже были в Суздале.

Несмотря на то, что фельдъегерю было выдано достаточно теплых вещей для Шаховского, князя привезли в монастырь с обмороженным лицом и с обмороженными пальцами рук и ног.

А Наталья Дмитриевна тем временем дожидалась известия из Суздаля о «прибытии преступника». Дрожащей от волнения рукой писала она мужу: «Друг мой! В конце прошлой недели узнала о твоем прибытии в Суздаль. Мы опять скоро увидимся. Ты прижмешь к сердцу твоих детей. Дурная дорога и разлитие рек препятствуют мне исполнить немедля необходимое желание моего сердца – тебя видеть. На той неделе при первой возможности отправлюсь к тебе, другу моему. Мы вместе возблагодарим Всевышнего, внимающего молитвам несчастных. Прости, друг души моей, до радостного свидания.

Тебя любящая жена Наталья Шаховская».

Наконец Наталья Дмитриевна добралась до монастыря. Ее проводили в тюрьму, и в полумраке камеры она все силилась и никак не могла признать в человеке, на которого ей указали, своего мужа. Стараясь не выдать ужаса и смятения, она подошла к арестанту и заговорила с ним так, будто они расстались только вчера:

– Ну видишь, друг мой Феденька, я как обещала тебе, так и сделала. Господь нас не оставил, родной мой, свиделись...

Княгиня не выдержала, слезы покатились по ее щекам, и, уже не тая плача, она продолжала:

– И мальчики со мной... я их пока в Суздале оставила. Ты, мой друг, их и не узнаешь. Ванечка словно с тебя списан: голубоглазый и волосы такие же. Господи, Феденька, душа моя, что же ты не радуешься... Нынче мы вместе. И завтра будем вместе. Так чего же нам бояться?.. Да что же здесь темно так! Узнал ли ты меня, друг мой? Это я – Наташа...

Шаховской, все порывавшийся приподняться с постели, вдруг тяжело повалился на бок. Послали за тюремным лекарем.

...Наталья Дмитриевна усилий своих поднять мужа на ноги не оставляла. С ложечки поила соком из апельсинов и лимонов с медом, привезенных из Москвы. Знакомые нашли ей хорошую квартиру в Суздале. На будущее она решила купить дом во Владимире и переехать сюда совсем. Мальчики станут здесь учиться, сама же она неотлучно будет при муже. Что ссылка? Что болезнь? Они все переборют, со всем справятся.

Но было поздно. Шаховской прожил после возвращения из Сибири всего два месяца. Монастырская тюрьма, сырая и мрачная, действовала на него убийственно. Наталья Дмитриевна как ребенка укутывала мужа привезенными с собой пуховыми одеялами, стараясь унять беспрестанно бивший его озноб.

Шаховского денно и нощно стерегли солдаты – крепче, чем в Сибири. Напрасно княгиня обращалась с ходатайствами убрать караул от человека, который не может уже встать с постели.

Чтобы понять речь мужа, ей приходилось близко наклоняться к нему. По его глазам понимала: с каждым днем он все дальше и дальше уходит от нее туда, откуда нет возврата. Князь отказался от еды и питья – никакие уговоры жены не помогали. Наталья Дмитриевна гнала от себя мысль: ему, смертельно усталому, хочется поскорее уйти в мир иной. Словно желая остановить мужа, Наташа принесла сломанную возле стен монастыря ветку черемухи, положила на подушку так, чтобы белые кисти касались его щеки. Федор Петрович прикрыл веки, чуть улыбнулся: да, конечно, он знает – Божий мир прекрасен и вокруг бушует весна...

К вечеру того же дня настоятель монастыря в донесении губернатору писал, что «преступник Шаховской, находясь в сильном помешательстве ума и быв одержим сильною болезнью, сего мая 24 дня в первом часу пополудни волею Божию помер».

Князь Федор Петрович Шаховской, отставной майор лейб-гвардии Семеновского полка, тридцати трех лет, нашел свой последний приют на арестантском кладбище, где хоронили колодников и арестантов, содержавшихся в монастырской тюрьме.

Княгине по описи передали вещи, оставшиеся после покойного, и среди них узкое золотое кольцо, внутри которого было вырезано: «Ноябрь 12 – 1819 г.». Это была дата их с Федором Петровичем свадьбы.

1829 год принес княгине Шаховской еще одно горе: на Кавказе умер любимый брат Иван Дмитриевич. Разжалованный по приговору суда в рядовые, он безудержной храбростью незадолго до смерти вернул себе офицерские погоны.

* * *

Шли годы и, казалось, время должно было притупить страдание тоскующей по мужу Якушкиной. Родные Анастасии Васильевны, которых она уже давно не посвящала в свои переживания, наверное, так и думали: Настя, при ее, как они говорили, «неосновательном» характере, поплачет, погорюет и смирится.

Полной неожиданностью для них было то, что спустя почти семь лет ожиданий, надежд, которые неизменно рушились, их тихая Настя снова подала прошение на Высочайшее имя.

Воодушевленная тем, что муж после бесконечных отказов теперь определенно настроен на ее приезд, Анастасия Васильевна писала в сентябре 1832 года: «Что касается моего отъезда, то он еще не назначен, мой милый друг... О, конечно, если бы это зависело от меня одной, меня давно уже не было бы в России... Но что я могу сделать? Ждать, страдать и покоряться...»

А в это время за спиной Якушкиной плелась интрига, навсегда разрушившая ее счастье. Родственники Шереметевы, преследуя свои интересы, и правительство, по-прежнему не желавшее разрешать поездки к «преступникам», оказались той силой, с которой Анастасия Васильевна справиться не смогла.

На запрос Бенкендорфа, как смотрят Шереметевы на просьбу их родственницы, один из них написал, что Анастасию Васильевну принуждает к переселению в Сибирь «ее мать, женщина странная. Она выдала ее замуж за Якушкина; на эту поездку заставила занять 20 тысяч рублей своего сына Шереметева, который и без того много должен. Если можно воспрепятствовать этой поездке, то оказана будет милость всему семейству».

Разумеется, «милость всему семейству» была оказана немедленно. На прошении Якушкиной Николай I начертал: «Отклонить под благовидным предлогом».

...Все было кончено. Анастасия Васильевна это понимала. В особняке на Воздвиженке она больше оставаться не хотела – уехала с сыновьями жить в Сергиев Посад. Возможно, к этому ее подтолкнула мысль, что в маленьком провинциальном городке обучение сыновей будет стоить не так дорого. Ведь на столичных учителей средств у нее не было. Но если это и причина отъезда, то наверняка не главная.

В письмах мужу Якушкина говорит с ним робким, нежным голосом бесконечно любящей женщины. Но Анастасия Васильевна была далеко не тем человеком, с которым можно поступать, как угодно. Впоследствии ее сын писал: «С независимым характером, какие встречаются редко, она при всей своей снисходительности никому не позволяла наступать себе на ногу, да и редко кто на это и отваживался, потому что ее тонкая, но острая насмешка сейчас же заставляла человека отступить в должные границы».

Поначалу во всем подвластная родне, от всех ждущая поддержки, растерянная и неуверенная в себе, Анастасия Васильевна постепенно обрела силы. А потому, независимо от того, прознала она о кознях родственников или нет, жизнь среди них стала невыносимой. По-видимому, Якушкина «высказалась горячо и прямо», как впоследствии делала всегда, когда речь заходила о любом насилии, прямом или духовном, о «неправде».

Горести надломили Анастасию Васильевну. Она умерла, не дожив до сорока лет, двадцать два года оставаясь «соломенной вдовой».

В преданиях Шереметевых причиной ее безвременной кончины называли какую-то невыясненную хворобу. Однако известно, что остуда сердца, разочарование в святом чувстве, служившем путеводной звездой, порой сводят в могилу вернее, чем болезни.

Трудно отказаться от мысли, что дала себя знать обида на мужа. Сама-то Анастасия Васильевна была готова на все, чтобы преодолеть роковые обстоятельства судьбы. И если этого не случилось, то не по ее вине.

Молчаливым знаком той трагедии, которую испытала душа Анастасии Васильевны, является тот факт, что последние года она уже в Сибирь не писала. Иван Иванович Пущин, верный друг и товарищ Якушкина по многим сибирским годам, почувствовал чужую сердечную беду: «Наши монашенки привезли ему (Якушкину. – Л.Т.) письмо от тещи, жена даже не хотела писать. Тоска все это, но мудрено винить ее. Обстоятельства как-то неудачно тут расположились, в ином виноват сам Якушкин. Теперь они совершенно чужие друг другу».

Впрочем, Якушкину не обошло материнское счастье: оба сына выросли такими, какими хотел видеть их отец. Мало того, что они были умны, благородны, красивы, независимы в суждениях, прекрасно образованы – Анастасия Васильевна оставила мужу детей, воспитанными в любви и почитании к отцу, которого они знали только по материнским рассказам.

Рассказы же сыновей дополняют чарующий облик Якушкиной, знакомый нам по портретам.

«Я не встречал женщины лучше ее, – писал Евгений Иванович Якушкин. – Она была совершенная красавица, замечательно умна и превосходно образована. Ее разговор просто блистал, несмотря на чрезвычайную простоту ее речи. Но все это было ничего по сравнению в душевной ее красотой. Я не встречал женщины, которая была бы добрее ее.

Она готова была отдать все ,что у нее было, чтобы помочь нуждающемуся... Она одинаково обращалась со всеми, был ли это богач, знатный человек или нищий...»

...В 1853 году, когда Анастасия Васильевна уже шесть лет покоилась на Новодевичьем кладбище Первопрестольной, 27-летний Евгений Иванович Якушкин, младший сын супругов, посланный по делам службы в Сибирь, впервые встретился со своим отцом. Ивану Дмитриевичу было тогда 60 лет.

В его квартире из двух комнат, блиставших чистотой и порядком, Евгений увидел «артистической работы бюст» и признал в нем свою покойную мать. Над письменным столом висели их с Вячеславом, старшим братом, детские портреты. Этого недолгого свидания было достаточно, чтобы понять: окружающие не просто любят Ивана Дмитриевича, а благоговеют перед ним «за чистоту его безупречной жизни и безграничную любовь к ближнему».

...Манифест 1856 года освободил от ссылки Якушкина и его товарищей, тех, кто еще остался жив. Иван Дмитриевич возвратился на родину, но находиться в столице права не имел. Он скончался на чужих руках в имении Новинки Тверского уезда в августе 1857 года.

Из всех участников этой истории самый длинный век был послан княгине Наталье Дмитриевне Щербатовой -Шаховской. Она умерла в девяносто лет в родовом щербатовском доме, который помнил ее еще девушкой, ожидавшей приезда из поверженного Парижа двух гвардейцев, Двух Иванов Дмитриевичей – Щербатова и Якушкина.

15

Е.Н. Туманик, канд. ист. наук, Институт истории СО РАН, Новосибирск

Эпистолярное наследие декабриста И.Д. Якушкина

Иван Дмитриевич Якушкин (1793-1857) – один из самых известных декабристов, стоявших у основания тайных политических обществ в России. Член Союза спасения и Союза благоденствия, активный участник Московского заговора 1817 г., вызвавшийся на цареубийство, – именно этот образ запечатлен А.С. Пушкиным и известен с детства каждому читателю «Евгения Онегина» («…Меланхолический Якушкин, Казалось, молча обнажал Цареубийственный кинжал…»). Отчасти поэтому фигура декабриста стала хрестоматийной для нашей культуры.

Но не будем забывать и обратную связь – если бы Иван Дмитриевич не обладал яркой и самобытной индивидуальностью, выдающейся, интересной и во многом знаковой, даже типичной для пушкинской эпохи, русского «золотого века», не был бы яркой звездой декабристского круга, – то, возможно, его личность не удостоилась бы внимания поэта. Итак, «меланхолический Якушкин», таким ли он был, справедливо ли это пушкинское определение, ставшее для нас, в общем-то, аксиомой… Разобраться в этом поможет голос самого декабриста, идущий из глубины веков, а именно, его письма, сохранившиеся, к счастью, в довольно значительном объеме.

Интерес, особенно примечательный для нашего времени, к наследию И.Д. Якушкина подтверждает факт выхода в 2007 г. репринтного издания «Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина», подготовленного С.Я. Штрайхом более полувека назад. Этот крупнейший опубликованный блок эпистолярики Якушкина объединяет 178 его писем. Всего же в настоящее время известно около 270 писем декабриста, из них десятая часть пока ждет своего выхода в свет. Отдельные письма декабриста публиковались еще в дореволюционных изданиях.

Из них, прежде всего, стоит выделить ярчайший документ по истории декабризма в целом – послание Якушкина к теще Н.Н. Шереметевой от 13 марта 1832 г. из Петровского Завода, ярко живописующее не только условия повседневного быта узников 14 декабря, но и, что особенно важно, умонастроение и мировосприятие автора, думается, во многом типичное и для его сотоварищей. В 1915 г. письмо дважды публиковали различные издания, подлинник хранится в Государственном архиве Российской Федерации. Но есть еще и копия (список), выполненная в Москве 29 сентября 1832 г. для семейства Шереметевых, она хранится в их фонде в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Это письмо, при всей внешней обыденности и спокойной повествовательности тона, поражает своим трагизмом и невольно заставляет задуматься о силе духа и мужестве Якушкина, что дает материал для развития концепции Ю.М. Лотмана об особом «поведенческом типе декабриста».

В эпистолярике И.Д. Якушкина без труда можно выделить ряд отдельных комплексов, классифицируемых не только по адресному или хронологическому принципу, но и содержательно, даже идейно. Прежде всего, это письма к кн. И.Д. Щербатову – ценность данной подборки заключается также в том, что она датируется 1816–1821 гг., периодом до восстания на Сенатской площади, а это является большой редкостью в контексте реконструкции корпуса декабристской эпистолярики в целом. Далее следует говорить о крупных опубликованных блоках эпистолярного наследия И.Д. Якушкина (о чем будет сказано подробнее чуть ниже): к сыновьям (сибирский период), И.И. Пущину (сибирский период), М.А. Фонвизину (сибирский и частично досибирский период).

Существует еще один интереснейший комплекс писем декабриста – к Н.Д. Фонвизиной, пока в основной своей части неопубликованный (неопубликованная часть – 18 писем на французском языке за 1837–1850 гг.). В разные годы из печати выходили отдельные подборки якушкинских писем, единые по духу и содержанию, на «одном дыхании» воспринимаемые читателями. Первым в 1928 г. крупный комплекс писем декабриста выпустил в свет В.Н. Нечаев – упомянутые выше послания Якушкина к своему другу Щербатову (36 писем).

Время переписки совпало с этапом активной деятельности декабриста в тайном обществе, а также, как известно, с периодом его несчастной любви к сестре адресата – Н.Д. Щербатовой. Личная трагедия Якушкина, без сомнения, сказавшаяся и на всей его последующей жизни, и на деятельности в тайном обществе, и на моделях взаимоотношений с людьми, в полной мере отразилась в этих посланиях. Идеи общественного служения и свободы, бывшие неотъемлемой частью самосознания декабриста, стали для него своеобразным выходом из кризиса – не найдя счастья и взаимности, он решает принести свою жизнь в жертву Отечеству, вызвавшись на цареубийство во время Московского заговора 1817 г. и предполагая сразу же после смерти Александра I лишить жизни и себя.

Позже, желая уйти от личной драмы, декабрист концентрируется на проектах освобождения собственных крестьян, желая дать свободу крепостным хотя бы в своем имении, если невозможно переломить государственную систему, создавая тем самым прецедент, весьма значимый в контексте декабристской идеологии. Тем не менее общественное не подавляет личное, и вскоре И.Д. Якушкин предстает перед нами если не сломленным человеком, то пришедшим к определенному жизненному кризису. Вот что он пишет другу и члену Союза благоденствия П.Х. Граббе 21 октября 1821 г.: «Большую часть моей молодости я пролюбил; любовь сменило какое-то стремление исполнить некоторые обязанности …с некоторого времени кажется во мне сомнительность и дает мне какой-то вид лицемерия; в самом деле, трудно уверить себя, что стремишься к цели, когда ясно видишь, что беспрестанно от нее отдаляешься; что же остается в жизни? Пустить коренья и принять вид растения».

В этих строках заключены не только озвученные самим автором определенные итоги жизненного пути, а также и оценка им своей политической деятельности, видящаяся ему на данном этапе как «лицемерие». Тогда же, в октябре 1821 г., И.Д. Якушкин, мучимый совестью именно из-за «неисполнения» тех самых «некоторых обязанностей», принимает решение отправиться в Грецию, чтобы проявить себя в деле реальным, действенным участием в национально-освободительном движении (еще раньше в 1818 г. он серьезно размышлял об отъезде с той же целью в Америку).

Надо сказать, что это было не только якушкинское восприятие состояния в освободительном движении России и декабристских организациях того времени – он просто фиксирует общее положение тайного общества в определенный момент. Обращаясь к личности и психологии И.Д. Якушкина, стоит лишний раз подчеркнуть справедливость точно подмеченной Пушкиным его классической «меланхоличности», которая и позже никуда не ушла и осталась с декабристом до конца его дней, так или иначе проявляя себя. В 1938 г. появилась крупная, подготовленная Н.П. Чулковым публикация двух комплексов писем И.Д. Якушкина сибирского периода: 1) к сыновьям Вячеславу и Евгению и жене Евгения Елене Густавовне (44 письма), 2) к И.И. Пущину (7 писем). Письма к детям – особая тема в эпистолярике Якушкина. Несмотря на отдаленность и разобщенность, на то, что декабрист был вырван из семьи и не мог принимать личного участия в воспитании сыновей, он сохранил с ними тесное общение и самые теплые отеческие отношения – это, без преувеличения, уникальное явление в контексте истории декабристской ссылки.

В письмах к Пущину, одному из своих лучших друзей, И.Д. Якушкин был предельно открыт и свободен в высказываниях, делился очень многим и рассказывал буквально обо всем – о своих повседневных заботах и событиях жизни товарищей по ссылке, об устройстве и деятельности своих школ, об отношениях с местными властями в лице чиновников различных рангов. Секрет откровенности и информативности их переписки в том, что, как правило, послания шли не по почте, а через различных частных лиц в обход надзора. Пущин и Якушкин не были товарищами по тайному обществу, а познакомились по пути на каторгу, тем не менее, общие интересы – общественно-политические, научные, просветительские, философские, житейские – необычайно сблизили их. Пущин, человек жизнерадостный и неунывающий, необычайно энергичный, очень сильно воздействовал на личность Якушкина именно своим оптимистическим характером и жизнелюбием, и их общение самым положительным образом влияло на последнего, спасало его от депрессии и уныния, подводило к активной социальной позиции и общественной деятельности.

Письма И.Д. Якушкина к И.И. Пущину настолько интересны в событийном и бытописательном плане, в контексте истории повседневности они выглядят настолько живыми, что, конечно же, вызывали стремление исследователей продолжить их публикацию. В середине 1950-х гг. под редакцией М.К. Азадовского вышел в свет юбилейный сборник «Декабристы. Новые материалы» с очередной подборкой якушкинских писем, на этот раз из фондов Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. Ленина, среди которых еще несколько посланий к И.И. Пущину. Публикацией в сборнике «Декабристы. Новые материалы» был оформлен еще один интереснейший комплекс эпистолярного наследия И.Д. Якушкина – письма к декабристу М.А. Фонвизину, а также обозначен и другой, не менее любопытный – послания к его жене Н.Д. Фонвизиной.

Фонвизин был одним из лучших друзей Якушкина, одним из немногих, с которыми он был на «ты». Именно Якушкин принял своего друга в тайное политическое общество и, как явствует из переписки, на протяжении всей жизни являлся для него духовным и нравственным советчиком. Письма к Н.Д. Фонвизиной еще ждут своего выхода в свет, но уже сейчас можно сказать, что они дадут обширный материал о взглядах декабристов на «женский вопрос», о роли женщины в обществе и ее предназначении. Наталья Дмитриевна оказывала несомненное нравственное воздействие на Якушкина, именно она спустя многие годы помогла преодолеть ему ту душевную рану первой неразделенной любви к Н.Д. Щербатовой, которая на протяжении очень долгого времени была столь болезненной для декабриста.

Как уже отмечалось, попытка публикации наиболее полного собрания эпистолярики Якушкина была предпринята С.Я. Штрайхом чуть ранее выхода в свет сборника «Декабристы. Новые материалы». В труде, опубликованном в академической серии «Литературные памятники», сведены воедино все изданные комплексы писем и отдельные послания декабриста, дополненные новыми, выявленными к середине XX в., архивными данными. Но, к сожалению, при всех достоинствах данного тома, работа С.Я. Штрайха «Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина» не лишена недостатков, прежде всего, в верной передаче текстов источников и их интерпретации комментатором.

Сверка с рукописями обнаруживает частые несовпадения в передаче авторского текста, неправильные прочтения, что искажает смысл и содержание писем. Приведем два ярких примера: 1) Е.Г. Якушкиной, 13 апреля 1856 г., Иркутск. Текст первоисточника: «…Письмо твое от 14 марта мы получили с прошедшею почтою, … в это время отправилось в Иркутск несколько нарочных... Известие о замужестве Софьи меня очень огорчило…». С.Я. Штрайх: «…Письмо твое от 14 марта мы получили; я прождал письмо … в это время отправилось в Иркутск несколько приятелей… Письмо о замужестве Софьи меня очень огорчило…». 2) В.И. Якушкину, 15 марта 1857 г., Москва. Текст первоисточника: «…Все это живые люди, и с ними живется легко». С.Я. Штрайх: «…Все эти люди живые, и я с ними живу пока легко». Список подобных разночтений можно продолжить. Тем не менее даже спустя более чем полвека издание, подготовленное С.Я. Штрайхом, является единственным наиболее полным собранием писем декабриста. Таким образом, опубликованное эпистолярное наследие декабриста, при всей его объемности, не выглядит целостным и производит впечатление фрагментарности. Дело даже не в том, что публикации рассредоточены по различным изданиям.

С.Я. Штрайх сделал попытку объединения всего эпистолярного корпуса, но, тем не менее, отдельные периоды жизни декабриста остались совершенно «выключенными» из его переписки. Некоторые письма И.Д. Якушкина разбросаны и по сей день по различным архивохранилищам. Символичным выглядит и уже упомянутое появление в 1955 г., после академического издания Штрайха, которое, казалось бы, должно было поставить «жирную точку» в деле публикации якушкинского наследия, новой значительной и информативнейшей публикации эпистолярики декабриста («Декабристы. Новые материалы»). Думается, это было сделано сознательно, а в предисловии к изданию М.К. Азадовским особо подчеркнуто, что «письма И.Д. Якушкина дополняют … изданное С.Я. Штрайхом в 1951 г. собрание его писем».

Таким образом, проблема была поставлена снова еще тогда. Заметим, что М.К. Азадовский после выхода работы С.Я. Штрайха практически сразу же выступил с ее критикой. Отсюда следует актуальная публикаторская задача – сформировать весь эпистолярный корпус Якушкина как можно более полно без пропусков и временных пробелов. Сегодня эта задача, при всей своей сложности, кажется вполне посильной и выполнимой. После сложной и кропотливой работы по сведению воедино неопубликованного и опубликованного эпистолярного наследия И.Д. Якушкина ясно вырисовывается «каркас» реконструированного корпуса.

Якушкин, является, возможно, единственным декабристом, пережившим многолетнюю сибирскую ссылку и не потерявшим тесных взаимоотношений с семьей и семейным кругом, оставшимися в Европейской России. Поражают его прочные духовные связи с сыновьями, даже с племянниками, прежде всего, с Василием и Софьей Муравьевыми. Он никогда не был исключен из семейства, он даже не отдалялся от него, как будто незримо присутствуя в кругу ближайших родственников, Якушкин всегда оставался для них близким и родным человеком. В этом феноменальном явлении огромная и неоценимая заслуга тещи декабриста – Надежды Николаевны Шереметевой, вокруг которой и под духовным авторитетом которой жил семейный клан Якушкиных-Муравьевых, сформированный семьями ее дочерей Анастасии (в замужестве Якушкиной) и Пелагеи (супруги М.Н. Муравьева). По воспоминанию Е.И. Якушкина, Н.Н. Шереметева испытывала «какое-то поклонение к моему отцу» и «до самой своей смерти она писала ему непременно раз в неделю».

Сохранилось письмо Василия Муравьева, племянника И.Д. Якушкина, прибывшего в марте 1848 г. в Сибирь в качестве адъютанта гр. Н.Н. Муравьева-Амурского о встрече в Ялуторовске с дядей, которого он знал только по переписке, рассказам бабушки и родных. Волнующее ожидание сменяется радостью долгожданной встречи двух близких и по-настоящему родных людей: …Когда он вошел в комнату, то мы стояли молча несколько минут друг перед другом, он узнавал меня, и я – его по портрету, но признаться не решались. Ив[ан] Дм[итриевич] обнял меня первый, и с той же минуты мы считали себя уже как бы давно знакомыми. Несколько часов, которые мне можно было уделить ему, мы проговорили об родных, ...и тут-то я вполне оценил эту прекрасную душу, но для полноты этой оценки надо видеть, впрочем, и жилище его, а также и школу, и тогда всякому нетрудно убедиться в высокой добродетели и редких качествах этого человека. …И тут я увидел, что все похвалы, слышанные мною об Ив[ане] Дми[триевиче] слишком слабы, чтобы по ним можно было верно заключить об его достоинствах.

Близость Якушкина с семьей тем более поразительна, что у него были достаточно сложные отношения с женой – именно в этом и стоит искать главную причину того, что она, вопреки своему горячему желанию, так и не последовала за мужем в Сибирь. Это утверждение, конечно, кажется совершенно не хрестоматийным, хотя в нашей историографии такое мнение достаточно прямо высказывала еще Э.А. Павлюченко, а в свете глубокого анализа якушкинской эпистолярики, опубликованной и неопубликованной, об этом можно говорить совершенно определенно. Например, в письме от 13 марта 1832 г. И.Д. Якушкин уверенно говорит о приезде жены как о деле решенном, но создается впечатление, что это иллюзия, в которую он не верит прежде всего сам, но проговаривает, как привычный рефрен, выдавая вымысел за настоящее, предавая свои мысли бумаге и тем самым почти материализуя их.

С внешней стороны приезду Анастасии Васильевны мешает только одно – проблемы с воспитанием и образованием детей. Якушкин, с одной стороны, как бы хочет ее приезда, собирается даже строить дом, но, с другой стороны, по его мнению, оставить детей в России также невозможно – ни на попечении родных, ни в каком-либо учебном заведении. Таким образом, создается неразрешимая дилемма, и А.В. Якушкина стоит перед выбором – муж или дети, причем ответственность за судьбы сыновей целиком и полностью лежит на ее плечах. Якушкин зовет ее в Сибирь, но в то же время оставить детей не разрешает. Если бы она приехала в Сибирь, то жила бы с чувством вины за брошенных детей, она и осталась – и жила с чувством вины, что не последовала за мужем в Сибирь. Думается, ее преждевременная смерть и явилась последствием этих переживаний.

Письма Якушкина к жене из Сибири достаточно сухи и нравоучительны, в них не чувствуется любви и страданий разлуки. В качестве примера можно привести послание от 3 июня 1838 г., где он пишет женщине, воспитывающей его детей и страстно любящей его самого, жалующейся ему в том, что она «мертва» без него, о ее «прозябании», а далее пускается в философские рассуждения, что такие условия ее жизни помогают сохранить «всю свежесть своих чувств» («Растения, которым не дают цвести, дольше других остаются зелеными и свежими»).

К сожалению, многолетняя несчастная и неразделенная любовь к Щербатовой наложила серьезный отпечаток и на отношения Якушкина с женой. Женившись, он не ушел от кризисного состояния. Страшно боясь «прозябания», он не мог избавиться от чувства, что живет в нем. К сожалению, он не понимал и не ценил своей супруги – ее благородная простота, молодость, чистота души принимались им за то самое «прозябание», от которого он бежал. В конечном итоге, он просто не давал собственной жене развиваться как личности, недооценивал ее и не стремился оценить. И, тем не менее, как справедливо подчеркнула Э.А. Павлюченко, «Анастасия Васильевна хорошо воспитала сыновей, она привила им не только любовь к отцу, но и уважение к его взглядам».

Трудно сказать, чем в действительности стала для Якушкина смерть супруги в 1846 г. – считается, что это явилось для декабриста тяжелым потрясением, именем жены он называет свою школу для девочек, посвящая ее памяти часть своего просветительского труда в Сибири. Но по-прежнему не ясно – начинает ли он, наконец, чувствовать свою вину перед Анастасией Васильевной или просто пытается философски оправдаться? А.В. Якушкина, безусловно, не заслужила такой судьбы. В оправдание декабристу можно сказать лишь то, что Якушкин впоследствии все-таки многое переосмыслил в женском вопросе, по крайней мере, пытался это сделать, о чем может свидетельствовать содержание его переписки с Н.Д. Фонвизиной.

Итак, фигура И.Д. Якушкина, безусловно, трагическая – думающий, глубоко чувствующий человек, страдающий, переживающий, благородный, старающийся философски переосмыслить действительность, но часто не справляющийся с этой задачей, особенно в молодые годы из-за другой более сильной тогда стороны натуры – сильнейших страстей, чувств и переживаний. В молодости именно они направляли все его действия, что выразилось, в частности, в его несчастной любви к Н.Д. Щербатовой – бурной и трагической. В этом же ракурсе стоит рассматривать выраженную до крайностей его позицию в тайном обществе – бескомпромиссный вызов на цареубийство ради спасения Отечества. Умеющий тонко и умозрительно рассуждать, умный, даже мудрый, Якушкин в таких ситуациях терял способность мыслить рационально, доходя даже до грани компрометации себя и окружающих. Причиной тому – сильнейшие эмоции и переживания, слишком драматическое восприятие действительности, которые он, будучи молодым, не мог побороть и оказывался в их власти.

Грусть, уныние и заметная доля трагизма были свойственны самосознанию Якушкина даже в недолгие годы его семейного счастья и домашней идиллии. Заключение в крепость и сибирская каторга дали новый импульс развитию натуры декабриста – действительная жизненная драма во всей своей полноте обрушилась и на без того трагическое мировосприятие этого человека, но не раздавила его, а способствовала перерождению – нравственному, духовному, философскому. Причиной тому – сильный характер Якушкина, его безусловное мужество и стойкость.

Драматизм мировосприятия сменяется кротостью, потом на смену всему этому приходит горячее и страстное желание помогать людям, приносить пользу, что находит выражение в подвижнической педагогической деятельности в Сибири, основании народных школ. Но меланхолия остается – Якушкин по-прежнему одинок, у него мало настоящих друзей, в то же время он постоянно примеряет повышенную нравственную планку по отношению к себе и окружающим, стремится к жизненной мудрости и философской справедливости в оценке себя и других. Безусловно, Якушкин – это особый тип русского человека, один из столпов эпохи; охарактеризовать и познать эту интереснейшую личность – значит познать еще один пласт русской культуры и самосознания, русского менталитета.

16

Вересаев Викентий Викентьевич

Иван Дмитриевич Якушкин

Сын небогатого смоленского помещика. Окончил курс в Московском университете по словесному факультету. В 1811 г. поступил на военную службу подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк. С полком проделал походы 1812-1814 гг., участвовал в ряде сражений, получил Георгиевский крест. Из-за границы, как большинство военной молодежи, вернулся очень оппозиционно настроенным к царившим в России порядкам. В Петербурге сошелся с князем С. П. Трубецким, братьями Муравьевыми и Муравьевыми-Апостолами. Был одним из учредителей «Союза спасения», членом «Союза благоденствия». В 1816 г. перевелся штабс-капитаном в 37-й егерский полк.

В это время Якушкин переживал очень тяжелую личную драму. Он с тринадцати лет любил княжну Наталью Дмитриевну Щербатову, сестру задушевного своего друга, князя Ив. Д. Щербатова, офицера Семеновского полка. Она относилась к нему с большой симпатией, называла «небесной душой», писала брату: «Якушкину – вся моя дружба, все мое уважение, все мое восхищение». Но – любви к нему не чувствовала. По настоянию отца и теток княжна приняла предложение богатого гвардейского офицера-семеновца Д. В. Нарышкина. Она вначале увлекалась им, но не сильно. Человек он был малодостойный.

Якушкин заболел от отчаяния. Он знал, что за человек Нарышкин, и всячески старался расстроить предстоявший брак. Но положение Якушкина было довольно сложное. Особенно трудно было держать правильную линию именно потому, что княжна любила его крепкой дружеской любовью. Легче отойти от любимой женщины, когда она к человеку относится равнодушно или пренебрежительно. Но, видя горячее ее участие к себе, не так легко отказаться от надежды, не поддаться желанию дать почувствовать любимой, сколько она доставляет страданий, и тайно надеяться, что ласковую дружбу она переменит на более горячее чувство, – как будто это зависит от нее. Якушкин не сумел и не захотел молча уйти.

Княжна писала брату: «Ах, если бы ты мог видеть Якушкина! его отчаяние, его страсть, отсутствие великодушия!» Якушкин собирался уехать в Америку сражаться за чью-то независимость, несколько раз покушался на самоубийство, писал княжне, что его смерть освободит ее от его назойливости. Княжна, нарушая все тогдашние правила и приличия в отношениях между девушкой и молодым человеком, написала письмо самому Якушкину. «Выслушайте меня, Якушкин, – писала она, – и не злоупотребите доверием, которое я вам оказываю. Я истомилась в этих невыносимых тисках. Они отозвались на моем здоровье. И это последнее испытание, которое вы заставили меня пережить, чуть не повергло меня в несчастнейшее состояние. Надо ли мне напоминать обещание, которое вы мне дали? Надо ли настаивать на его выполнении? Живите, Якушкин!.. Имейте мужество быть счастливым и подумайте о том, что от этого зависит мое счастье, спокойствие и самое здоровье. Уезжайте, Якушкин! Это необходимо! Покиньте эти места, которые могут вам напомнить только печаль и горе… Если и суждено мне когда-либо стать супругой и матерью, искренняя привязанность, которую я к вам и впредь буду питать, преисполнит мое сердце до последнего моего дыхания. Прощайте, мой брат и друг мой!»

Между тем в женихе своем Нарышкине княжна Щербатова совершенно разочаровалась. Она писала брату: «Душа Нарышкина такая, как ты мне ее рисовал: порочная, низкая, не имеющая другой цели, кроме личной выгоды». Однако шансы Якушкина нисколько от этого не поднялись. Княжна упрекала себя в жестокосердии, в вероломстве по отношению к нему, но… «Если бы я могла их обоих успокоить, – писала она, – я бы им сказала: господа, живите мирно на мое здоровье и оставьте меня в покое».

В конце 1817 г. ожидался приезд в Москву царя со всем семейством. Гвардия уже пришла. Состоялось совещание петербургских членов Тайного общества с московскими. На совещании было прочитано письмо князя С. П. Трубецкого, который сообщал, что император Александр, ненавидя и презирая Россию, хочет часть русских губерний присоединить к Польше, которой он только что дал конституцию, и столицу России перенести в Варшаву. Это всех ошеломило. Начались толки и сокрушения о бедственном положении, в котором находится Россия под управлением Александра. Якушкин, последние годы живший в непрерывном нервном напряжении, ходил по комнате, весь дрожа. Потом остановился и сказал:

– Если Россия так несчастна под управлением царствующего императора, то Тайному обществу тут нечего делать, и теперь каждый из нас должен действовать по собственной совести и по собственному убеждению!

Все замолчали. Александр Муравьев заявил, что для прекращения бедствий России необходимо прекратить царствование Александра, и предложил бросить жребий, кому нанести удар царю.

– Вы опоздали, – ответил Якушкин, – я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести.

Опять наступило молчание. Друг Якушкина, полковник М. А. Фонвизин, подошел к нему и просил успокоиться, уверял, что он в лихорадочном состоянии, что завтра же он одумается и сам найдет свое предложение безумным.

– О нет, я совершенно спокоен. Хотите – сыграем в шахматы, и я вас обыграю.

Якушкин жил вместе с Фонвизиным. Всю ночь Фонвизин напрасно убеждал его отказаться от своего намерения. Якушкин решил по прибытии Александра в Москву застрелить его из пистолета, а из другого застрелиться потом самому. На следующий день собрались опять, весь вечер убеждали Якушкина отказаться от его намерения. Якушкин возразил: «А что же вы говорили вчера? Либо вчера вы легкомысленно благословили меня на вредное дело, либо сегодня, из боязливой нерешительности, удерживаете меня от дела прекрасного». И заявил, что выходит из общества.

Впрочем, вскорости удалось убедить его, что раз он так много знает об обществе, то неудобно ему быть вне общества. И он воротился. Якушкин был человек прекрасной души, с чуткой совестью, но слабохарактерный и импульсивный, способный под влиянием минутного настроения на самые неожиданные действия. Однажды в своей деревне, возмущенный незаконным поступком земской полиции, он сочинил адрес к императору, под которым должны были подписаться все члены «Союза благоденствия». В адресе излагались бедствия России и для прекращения их предлагалось царю созвать Земскую Думу. Фонвизин согласился подписаться под адресом, но другие члены легко убедили Якушкина, что это значило бы самим добровольно лезть в логово медведя.

В 1818 г. Якушкин вышел в отставку, отказался от всяких притязаний на любимую девушку и уехал на житье в свою смоленскую деревню Жуково. Здесь он стал действовать как хороший русский интеллигент-дворянин. Первым делом уменьшил наполовину барщину. Во всякий час допускал до себя крестьян; отучил их кланяться в ноги и стоять перед ним без шапки; учил грамоте крестьянских ребят. Болея совестью, что владеет рабами, решил освободить крестьян; с любовью выработал такой проект: без всякого выкупа предоставлял крестьянам в полную собственность их усадьбы, скот, имущество; землю же оставлял за собой, рассчитывая половину обрабатывать вольнонаемным трудом, а другую половину отдавать в аренду крестьянам. Но действительность жестоко смеялась над его благими намерениями. Староста, отученный Якушкиным от рабских навыков, стал с приехавшим земским заседателем разговаривать в шапке; заседатель избил его за это до полусмерти. А когда Якушкин собрал крестьян и стал им излагать свой проект их освобождения, случилось вот что. Они внимательно слушали и наконец спросили:

– А земля, которой мы сейчас владеем, будет наша или нет?

Якушкин объяснил, что земля останется за ним, но что они властны… арендовать ее. Тогда мужики сказали:

– Ну, батюшка, так оставайся все по-старому: мы ваши, а земля наша.

«Напрасно, – с огорчением рассказывает Якушкин, – старался я объяснить им всю выгоду независимости, которую им доставит освобождение. Надеясь, что мои крестьяне со временем примирятся с условиями, которые я им предлагал, я отправился в Петербург».

Но хлопоты его в Петербурге не увенчались успехом: ему не дозволили освободить крестьян и на тех условиях, которые он предлагал.

Осенью 1819 г. Якушкин узнал, что княжна Н. Д. Щербатова выходит замуж за штабс-капитана егерского полка князя Ф. П. Шаховского (будущего декабриста). 1 октября он писал ее брату: «Теперь все кончено. Я узнал, что твоя сестра выходит замуж, – это был страшный момент. Он прошел. Я хотел видеть твою сестру, увидел ее, услышал из собственных ее уст, что она выходит замуж, – это был момент еще более ужасный. Он также прошел. Теперь все прошло. Я осужден жить и искупить, если возможно, все огорчения, какие я причинил тем, кто оказывал мне некоторую дружбу. Я не прошу от тебя дружбы, справедливо, что ты меня презираешь. Я недостоин называться твоим другом; по крайней мере, моя благодарность к тебе продлится на всю мою жизнь».

«Союз благоденствия» решил созвать в январе 1821 г. в Москве съезд для решения вопроса о дальнейшей деятельности общества. Осенью 1820 г. Якушкин был послан в Тульчин для приглашения на съезд делегатов от 2-й армии. Из Тульчина Якушкин заехал в Каменку в надежде уговорить М. Ф. Орлова принять участие в съезде. В Каменке Якушкин встретился с Пушкиным, с которым уже раньше познакомился в Петербурге у П. Я. Чаадаева. Впечатление свое от Пушкина он описывает так: «В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не было для него ничего обидного.

Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло. Зато, заходил ли разговор о чем-нибудь дельном, Пушкин тотчас просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то достоинством. Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он любил разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал каждому из них справедливость, но в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не заметили. Я ему прочел его ноэль «Ура! В Россию скачет», и он очень удивился, как я его знаю, а между тем все его ненапечатанные сочинения: «Деревня», «Кинжал», «Четырехстишие к Аракчееву», «Послание к Петру Чаадаеву» и много других были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть. Вообще Пушкин был отголосок своего поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями».

После январского съезда 1821 г. Якушкин вошел в Северное тайное общество, ему было поручено завести Управу общества в Смоленской губернии. Но вся дальнейшая деятельность его ограничилась тем, что он принял в общество двух новых членов. В конце 1822 г. он женился на Анастасии Васильевне Шереметевой, дочери благочестивой старушки Н. Н. Шереметевой, бывшей впоследствии в близкой дружбе с Гоголем. Якушкин жил с женой очень уединенно в своем смоленском имении, занимался сельским хозяйством. В декабре 1825 г. приехал в Москву, в январе был арестован и отправлен в Петербург. Следователям уже было известно о его намерении в 1817 г. убить императора. Якушкин не стал этого отрицать, но назвать товарищей отказался, сказав, что дал честное слово никого не называть. Император Николай пришел в ярость:

– Что вы мне с вашим мерзким честным словом!

И приказал «заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог». На дальнейших допросах Якушкин продолжал отказываться назвать сообщников, ссылаясь на данное слово. Но потом, когда для него выяснилось на допросах, что сообщники все равно суду известны, он назвал их и еще двоих – генерала Пасека, уже умершего, и П. Я. Чаадаева, бывшего за границей. Пошел еще на некоторые компромиссы, – например, заявил что уже четырнадцать лет не причащался, потому что не верит, а потом, в крепости, говел и причащался, к великому утешению следственной комиссии. «Тюрьма, железа и другого рода истязания, – сознается он, – произвели свое действие, они развратили меня».

Показаниями своими он никому не повредил, сообщил только, что и без того было комиссии известно. И в общем, как мало кто из декабристов, держался на допросах с достоинством и сдержанностью. И обо всех грехах откровенно рассказал в своих воспоминаниях; опубликование подлинного следственного дела не прибавило к его признаниям ничего нового, – не то что следственные дела о многих других декабристах, раскрывшие прямо потрясающие картины предательства, покаяния и самых униженных падений о пощаде со стороны людей, по отношению к которым и мысль о чем-либо подобном не могла бы прийти в голову.

Единственное, в чем следственная комиссия смогла обвинить Якушкина, – это в намерении в 1817 г. покуситься на жизнь императора, в намерении, от которого он сам же отказался. За это преступление Якушкин был приговорен к двадцати годам каторги. Отбыл каторгу в Нерчинских рудниках. В 1835 г. был обращен на поселение. Возвратился в Россию по общей амнистии в 1856 г. Записки его являются ценнейшим материалом для истории декабрьского движения.

17

К истории освобождения крестьян декабристом И.Д. Якушкиным

Проект освобождения крестьян И.Д. Якушкиным неоднократно обсуждался в литературе в связи с выяснением взглядов на крепостное право либеральных кругов русского общества первой четверти XIX в.

Проект Якушкина действительно дает в известной мере возможность понять причины возникновения и характер реформ, намечавшихся в среде декабристов, понять, что заставляло их ставить во главу угла своих планов ликвидацию крепостного права. Якушкин объяснял это слабой производительностью крепостного труда. Крестьяне «трудились, по его словам, и на себя и на барина, никогда не напрягая своих сил». Можно не сомневаться, что это явление было распространено по всей крепостной России.

Не один Якушкин, а многие русские помещики крепостной эпохи «придумывали способы возбудить деятельность крестьян и поставить их в необходимость прилежно трудиться». В то время не мало было составлено проектов «освобождения крестьян», при чем авторы этих проектов обычно пытались доказать, что «вольный» труд производительнее труда крепостного. Дворянство в массе решало вопрос об увеличении производительности крестьянского труда по старине - усилением крепостного гнета - и, несомненно, не желало и слышать о каких-либо реформах социального быта. Об этом свидетельствует Якушкин и многие другие.

Крепостнику-реакционеру надо было конкретно показать, что при известных условиях ликвидация крепостного права может быть для него, выгодна. Попыткой освобождения своих крестьян Якушкин едва ли не имел в виду дать именно показательный пример. С этой точки зрения попытки Якушкина представляют особый интерес. До сих пор проект Якушкина и попытки его осуществления были известны лишь в изложении его самого, приведенном в его записках. Подлинное прошение Якушкина на имя министра внутренних дел и дальнейшее, производство по нему оставались неизвестными.

Исследователи безуспешно разыскивали эти документы в быв. архиве министерства внутренних дел. Оно показано в описи уничтоженным. Подлинники хранятся в 3-м отделении юридической секции Ленинградского центрального Историч. Архива (архив быв. м-ва внутрен. дел), в деле 1819 г., № 203, под названием «о увольнении крестьян в свободные хлебопашцы помещиком Якушкиным» Нач. 13 июля 1819 г. конч. 7 генваря 1820 г. (на 12 листах).»

Сообщил Н. Лавров.

18

1.

Письмо И.Д. Якушкина мин. внутр. дел. О.П. Козодавлеву

Милостивый государь Осип Петрович.

Осмеливаюсь беспокоить ваше высокопревосходительство письмом моим, могу оправдать себя тем, что обстоятельства поставляют меня в необходимость отнестись лично к вашему превосходительству. Желая отпустить на волю доставшихся мне по наследству крестьян Смоленской губернии, Вяземского уезда, числом сто двадцать душ, предоставляя им их имущество, строение и землю, находящуюся под усадьбами, огородами и выгонами, не требуя с них никакой за это платы, принимаю смелость спросить ваше высокопревосходительство, могут [ли] люди сии получить освобождение на означенном положении и могут ли по освобождении своем причислены быть к сословию вольных хлебопашцев и пользоваться правами сих последних; могу ли я но отпущении на волю крестьян заключать с ними добровольные с их стороны условия касательно обрабатывания земель моих? Зная, сколько ваше высокопревосходительство снисходительны были к представлениям многих частных людей, смею надеяться, что удостоите и мое вашего внимания, почему честь имею уведомить ваше высокопревосходительство, что я живу в деревне своей. Смоленской губернии, Вяземского уезда, в сельце Жукове.

С глубочайшим почтением и совершенною преданностию честь имею быть вашего высокопревосходительства, милостивый государь, покорнейший слуга Иван Якушкин.

1819 года, июля 29.

19

2.

Отношение департамента гос. хозяйства и публичных зданий 17 июля 1819 г.

№ 280 смоленскому губернскому предводителю дворянства.

Смоленской губернии помещик г. Якушкин в письме своем к г. министру внутренних дел объясняет, что он намерен крестьян своих Вяземского уезда, в числе 112 душ, уволить с землею и со всем их имуществом в свободные хлебопашцы, не требуя с них за сие никакой платы, но обязав их повинностями в обрабатывании земель его; а потому и требует об оказании ему содействия в сем предприятии.

В высочайшем указе 20 февраля 1803 и в правилах, 21 февраля того ж года высочайше конфирмованных, подробно изображен порядок, на основании коего должно быть совершаемо увольнение родовых или благоприобретенных крестьян в свободные хлебопашцы, и как узаконениями сими требуется, дабы о сем предварительно заключено было помещиком с увольняемыми им крестьянами добровольное условие, с точным изъяснением в оном всех повинностей, приемлемых сими последними за увольнение, то и зависит совершенно от воли г. помещика Якушкина поступить в исполнении своего намерения согласно сему постановлению и сделать с крестьянами своими, по взаимному с ними согласию, условие насчет исправления ими тех повинностей, какими он за увольнение обязать их желает.

Департамент государственного хозяйства и публичных зданий долгом считает предварить вас о таковом намерении г. Якушкина, и поелику вообще сделки об увольнении крестьян в свободные хлебопашцы заключаемые, по силе вышеупомянутых правил 21 февраля 1803, подлежат предварительному рассмотрению г.г. предводителей дворянства: то департамент просит вас руководствовать г. помещика Якушкина в исполнении его предприятия и содействовать ему, дабы дело о увольнении крестьян его приведено было в законный порядок, о последствии же сего департамент уведомить.

Подписал директор Степан Джунковский.

Скрепил нач. отд. капитан Кирилов.

20

3.

Отношение смоленского губ. предводителя дворянства 11 авг. 1819 г.

№ 861 в департамент гос. хозяйства и публичных зданий.

Во исполнение предписания оного департамента истекшего июля от 17 числа за №280, в коем изъяснено господину министру внутренних дел желание вяземского помещика г. Якушкина, что он намерен крестьян своих того уезда в числе 120 душ уволить с землею и со всем их имуществом в свободные хлебопашцы, не требуя с них за сие никакой платы, но с обязанием их повинностями в обрабатывании земель его, отнесся я с приложением копии того предписания к вяземскому г-ну дворянства предводителю, дабы он согласно высочайшему указу 20 февраля 1803 г. и правил, 21 февраля того ж года высочайше конфирмованных, объявил помещику Якушкину о сделании с крестьянами своими условия с подробным изъяснением всех повинностей, какие они приемлют за свое увольнение: а) условие произвести ему, г. Якушкину, при г-не предводителе и земском исправнике, означив притом число десятин земли всей, уступаемой им, и то условие для дальнейшего по нем исполнения представил бы он, Якушкин, при своем прошении ко мне; а между тем если состоят на имении сем какие казенные долги или иски, то чтоб и оные к совершенной заплате были им, Якушкиным, обеспечены. О чем департаменту государственного хозяйства и публичных зданий имею честь донести.

Губернский дворянства предводитель и кавалер Сергий Лесли.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Якушкин Иван Дмитриевич.