© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому (1818-1823).


Письма декабриста С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому (1818-1823).

Posts 1 to 10 of 67

1

Т.В. Андреева

Письма декабриста С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTE2LnVzZXJhcGkuY29tL0pHYUdwQlNVSFdQel9Yc2lYQ1B6blBvQnpISTB3MkRhWG5hbWtBL0VqVDc2N2NVd3FzLmpwZw[/img2]

С.П. Трубецкой. Рисунок А.С. Пушкина.

Впервые публикуемые письма С.П. Трубецкого 1818-1823 гг., адресованные его близкому другу и однополчанину И.Н. Толстому, - на редкость ценный и содержательный эпистолярный источник, до сих пор оставался вне пределов внимания историков и широкого круга читателей.

Уникальность писем заключается, прежде всего, в том, что они относятся к крайне немногочисленной группе декабристских эпистолярных материалов, вследствие почти полного исчезновения переписки участников тайных политических обществ периода александровского царствования. Таких писем сохранилось совсем немного. Чаще всего они были уничтожены отправителем или адресатом, поскольку эпистолярия лиц, ставших «государственными преступниками», в период следствия 1825-1826 гг. нередко служила уличающим материалом на подследственных и могла явиться компроматом на тех, кто ею обладал.

Ценность публикуемых писем определяется не только тем, что эпистолярные источники подобного рода чрезвычайно редки и поэтому особенно важны для исследователя, но и научным значением их содержания. Они отражают характерные черты мировоззрения просвещённого дворянина 1810-1820-х гг., проявленные через восприятие С.П. Трубецким событий общественно-политической жизни в России и Европе. Письма одного из руководителей «Тайного общества» декабристов выявляют политические взгляды интеллектуальной элиты дворянства - примат законности в государственном управлении и социальной сфере, удовлетворение интересов всех сословий.

Кроме этого, данные эпистолярные материалы дают представление о хозяйственно-экономических реалиях указанных лет, демонстрируют внутренний механизм усиления оппозиционных настроений в среде поместного дворянства. Письма служат ценным материалом для изучения повседневного быта обеспеченного помещика этого времени и со всей очевидностью показывают, что требования членов политической конспирации, являвшихся «плоть от плоти» дворянской массы, отражали общественное недовольство экономическим кризисом послевоенных лет.

Автографы писем С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому сохранились в составе значительного по объёму комплекса бумаг семейства Толстых в Рукописном отделе Института Русской литературы (Пушкинского Дома) Российской Академии наук (РО ИРЛИ. Ф. 576 (Толстые). Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 157-275).

Бумаги Толстых (письма корреспондентов, черновики ответных писем, хозяйственные документы и т. д.) долгое время находились в составе обширной коллекции семейных архивов и собраний рукописей известных дворянских семейств видного собирателя исторических документов П.Я. Дашкова. Они были систематизированы, переплетены в нескольких томах, снабжены «знаками» собрания П.Я. Дашкова. В 1930-е гг. бумаги Толстых оказались выделенными из данного собрания в отдельный фонд, который сохраняется и поныне в Рукописном отделе Пушкинского Дома (Ф. 576).

В начале 1930-х гг. научный сотрудник Историко-археографического института АН СССР (впоследствии Ленинградского отделения Института истории АН СССР, ныне - Санкт-Петербургского института истории РАН) Надежда Григорьевна Богданова (1892-1941) подготовила письма С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому за 1818-1823 гг., хранившиеся в Пушкинском Доме, к печати. Здесь следует сказать несколько слов об этом замечательном историке и человеке.

Н.Г. Богданова окончила в 1917 г. историко-филологическое отделение Высших женских (Бестужевских) курсов в Петрограде. После их окончания работала в Пушкинском Доме, где под руководством видного литературоведа, впоследствии члена-корреспондента АН СССР Н.К. Пиксанова подготовила в 1918 г. к изданию письма И.С. Тургенева.

В 1920 г. Н.Г. Богданова перешла в Рукописный отдел Библиотеки Академии наук на должность библиотекаря, затем учёного хранителя, в звании научного сотрудника 1-го разряда. Здесь ею в результате архивных изысканий были обнаружены и опубликованы материалы переписки видных декабристов - М.А. Фонвизина, Е.П. Оболенского, М.П. Бестужева-Рюмина. Кроме этого, ею совместно с П.А. Садиковым и Н.С. Чаевым подготовлены и опубликованы документы по крепостному хозяйству и крестьянской промышленности XVII в., а также изданы материалы для указателя источников по данной теме.

В 1931 г. Надежда Григорьевна стала сотрудником Историко-археографической комиссии Академии наук СССР (в том же году вошедшей в состав Историко-археографического института АН СССР). В институте её исследовательские интересы были связаны с историей завоевания Кавказа, имперской политикой в Закавказье. Итогом её научных изысканий стала кандидатская диссертация «Феодальные отношения ногайцев в конце XVII - начале XIX в.», написанная накануне войны и утерянная во время блокады Ленинграда.

Близкими к диссертационной теме стали опубликованные Н.Г. Богдановой статьи, посвящённые особенностям феодальной эксплуатации кочевников в Закавказье и аграрным отношениям в Азербайджане в XIX - начале XX вв. Научные интересы исследовательницы в данной области исторических знаний нашли отражение и в её деятельности по выявлению, сбору и публикации документальных материалов.

Надежда Григорьевна Богданова умерла в блокадном Ленинграде в конце 1941 г. Её фонд, отложившийся в архиве Санкт-Петербургского института истории РАН, состоит из 108 страниц хранения. В основном это копии документов, являвшихся источниковой базой её диссертации или не вошедших в издания, в подготовке которых принимала участие исследовательница, а также автографы или машинописные копии подготовленных к печати работ и публикаций. Копии снимались ею в рукописных фондах и хранилищах главных библиотек и архивов Москвы и Ленинграда в 1931-1937 гг.

Фонд Н.Г. Богдановой включает главным образом материалы о крестьянских бунтах против помещиков, восстаниях горцев, их культуре, законах и обычаях, а также о налоговой политике царизма на Кавказе. Особый интерес вызывают реформаторские проекты имперской власти, посвящённые преобразованию устройства и управления Кавказом и относящиеся к 1870-1917 гг., а также подробная библиография по истории освоения Кавказа и берегов Каспийского моря.

В составе фонда отложилась и подготовленная Н.Г. Богдановой к печати публикация с авторским названием «Письма декабриста Трубецкого к И.Н. Толстому». Она включает несколько вариантов вступительной статьи публикатора (34 л.), сам текст писем в машинописном виде (107 л.) и отрывки из отзыва научного сотрудника Историко-археографического института Владимира Юльевича Гессена (3 л.) на готовившуюся публикацию. Отрывки содержат критические замечания в отношении «концепции М.Н. Покровского и его учеников», что позволяет датировать несостоявшуюся публикацию периодом не ранее 1933-1934 гг.

Возможно, работа над публикацией началась ещё раньше. Во вступительной статье к опубликованному в 1933 г. документальному изданию «Н.А. Бестужев. Статьи и письма» И.М. Троцкий приводит выдержки из писем С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому и благодарит Н.Г. Богданову за предоставленную возможность ознакомиться с этими материалами, сообщая при этом, что данная переписка подготовлена к печати и вскоре будет издана.

Исходя из этого указания, следует заключить, что письма были подготовлены к печати уже в 1932-1933 гг. Надо думать, публикация предназначалась для одного из документальных сборников «Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев», под грифом которого в эти годы выходили многочисленные документальные издания по истории освободительного движения в России в XIX-XX вв. (в том числе, по истории декабристов).

Вероятнее всего, издание эпистолярного наследия С.П. Трубецкого не состоялось вследствие прекращения деятельности «Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев» в 1935 г. Подготовленные Н.Г. Богдановой к печати копии писем декабриста к И.Н. Толстому, так и оставшиеся неопубликованными и практически неизвестными в науке (если не считать нескольких цитат, сделанных И.М. Троцким в указанном издании 1933 г.), были обнаружены Т.В. Андреевой в 2004 г. в Архиве СПбИИ РАН, что стало отправной точкой для подготовки данной публикации.

В настоящей публикации дан весь комплекс ранее не известного письменного наследия видного деятеля тайных обществ, включающий полный текст сохранившихся писем С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому.

Адресат С.П. Трубецкого - Иван Николаевич Толстой (22.12.1792 - 30.05.1854) - его товарищ по лейб-гвардии Семёновскому полку и близкий друг на протяжении многих лет.

Многочисленное семейство Толстых (три брата и пять сестёр) - владело имениями в Новгородской и Тверской губерниях. Отец И.Н. Толстого - Николай Яковлевич (ск. 19 октября 1813 г.) - был отставным коллежским советником, Тверским губернским прокурором и Осташковским уездным предводителем дворянства. Он был женат на Алевтине Ивановне Кудрявцевой.

Братья Ивана Толстого хорошо известны в исторической литературе. Его старший брат, Яков - известный литератор, приятель А.С. Пушкина, один из организаторов негласного литературно-политического общества «Зелёная лампа». Участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии, после их завершения в 1816 г. занимал должность старшего адъютанта дежурного генерала Главного штаба А.А. Закревского, с 1821 г. в чине штабс-капитана - старшего адъютанта Главного штаба и, таким образом, являлся сослуживцем С.П. Трубецкого. Вместе с последним, в 1819 г. Яков Толстой активно участвовал в заседаниях «Зелёной лампы», был членом Союза благоденствия, а с 1821 г. Северного общества. В 1823 г. уехал в долгосрочный отпуск во Францию, а после событий 1825 г. на вызов следствия не явился и стал политическим эмигрантом. Однако впоследствии, в 1837 г., «повинился» и был принят на службу заграничным агентом III Отделения. В качестве такового выступал автором регулярных донесений о настроениях во Франции.

Младший брат Ивана Толстого, Николай Николаевич Толстой - управляющий Московской удельной конторой в 1850-е гг., друг И.Д. Якушкина, после возвращения из Сибири вынужденного по требованию из Петербурга поселиться вне пределов Московской губернии, дал ему приют в своём Тверском имении Новинки.

Таким образом, братья Толстые входили в непосредственное дружеское окружение участников тайных обществ декабристов и были близки к ним по своим политическим взглядам, а Яков Толстой непосредственно состоял в декабристских организациях. Необходимо отметить, что братья Толстые, особенно Иван, были тесно связаны дружбой с С.П. Трубецким.

После окончания Пажеского корпуса в августе 1812 г. И.Н. Толстой поступает в лейб-гвардии Семёновский полк и вместе с С.П. Трубецким, уже служившем тогда в полку, принимает участие в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах. В эти же годы И.Н. Толстой был хорошо знаком с И.Д. Якушкиным, Ф.П. Шаховским, М.И. Муравьёвым-Апостолом и другими будущими участниками декабристских тайных обществ, служившими в Семёновском полку, но особенно тесные приятельские отношения связывали его с С.П. Трубецким. По предположению М.В. Нечкиной, И.Н. Толстой - участник артели офицеров-вольнодумцев в полку (дружеского кружка, предшествующего тайным обществам), известной в литературе как «Семёновская артель» или артель офицеров Семёновского полка.

С декабря 1819 г. И.Н. Толстой занимал должность адъютанта военного министра П.П. Коновницына, однако долгое время находился в отпуске - лечился от ранения, полученного в кампании 1813 г. Значительную часть этого времени он проживал в родовом имении Тверской губернии, куда и направлял свои письма из Петербурга С.П. Трубецкой. В 1821 г. И.Н. Толстой, как и С.П. Трубецкой, был переведён в лейб-гвардии Преображенский полк, в связи с расформированием «провинившегося» «старого» лейб-гвардии Семёновского полка. С 1823 г. И.Н. Толстой - адъютант герцога Александра Вюртембергского, главноуправляющего ведомством путей сообщения (здесь, кстати, его сослуживцем являлся А.А. Бестужев).

В 1826 г. И.Н. Толстой вышел в отставку, но уже в 1829 г. назначен за обер-прокурорский стол в правительствующий Сенат. В 1841 г. он - сенатор (в чине тайного советника), а в следующем, 1842 г., ему было поручено провести ревизию дел генерал-губернаторства Восточной Сибири (вместо заболевшего сенатора М.Н. Жемчужникова). В 1843 г. И.Н. Толстой отправляется в Сибирь и по дороге, как в Западной, так и в Восточной Сибири, встречается с сосланными «государственными преступниками», уже находившимися на поселении после отбытия срока каторги, в том числе с С.П. Трубецким, проживавшим недалеко от Иркутска. За проведённую ревизию сибирского управления И.Н. Толстой получил «монаршее благоволение» (1847 г.).

Любопытным и, на наш взгляд, неслучайным обстоятельством представляется тот факт, что уже на следующий год после сибирской встречи двух старых друзей, С.П. Трубецкого и И.Н. Толстого, состоявшейся после долгой 20-летней разлуки, появляется законченный текст записок С.П. Трубецкого, датированный им самим 1844-1845 гг.

Среди бумаг С.П. Трубецкого имеется отдельный отрывок, который адресует составленные им записки некоему «другу», «который знавал и любил меня в <...> счастливые лета моей жизни, который <...> сохранил и поныне истинную ко мне дружбу, хотя она со временем нашей разлуки ничем не могла изъявиться». Этому «другу» должны были открыться в записках обстоятельства, по словам С.П. Трубецкого: «...которые истинная моя дружба заставляла меня оставлять для тебя тайною». Далее мемуарист, обращаясь к «другу», специально подчёркивал: «...Ты был для меня слишком дорог, чтоб <...> подвергать тебя той опасности в политической жизни, которой [я] сам подвергался».

В связи с приведённым фрагментом нельзя не отметить, что, кроме сенатора И.Н. Толстого, не было никакого другого друга С.П. Трубецкого, связанного с ним длительной и многолетней историей товарищеских отношений, который посетил его в Сибири в эти годы. Таким образом, несомненно, встреча С.П. Трубецкого со старым товарищем, с которым, как явствует из публикуемых ниже писем, у него ещё с 1810-х гг. была самая тесная дружба, стала, как уже говорилось, одной из причин обращения декабриста к написанию записок.

Итак, мы предполагаем, что обнаруженный нами самостоятельный мемуарный очерк, повествующий об истории тайного общества и событиях ноября-декабря 1825 г., предназначался именно Ивану Николаевичу Толстому.

К этому следует добавить, что в своих следственных показаниях С.П. Трубецкой называл имя своего приятеля - «Ивана Толстого» и даже упоминал о встрече с ним 14 декабря 1825 г. При этом всячески убеждал следователей, что последний никогда не принадлежал к «Тайному обществу» и ничего не знал о его планах.

Тем большую ценность для исследователя эпохи имеют новонайденные письма С.П. Трубецкого, адресованные И.Н. Толстому.

Всего в фонде Толстых в Рукописном отделе ИРЛИ среди семейных бумаг Толстых имеется 58 писем С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому и одна написанная им отдельная небольшая записка по хозяйственным вопросам. Сохранилось 8 писем декабриста за 1818 г., 1 письмо за 1819 г., 1 письмо за 1820 г., 10 писем за 1821 г., 33 письма за 1822 г., 6 писем за 1823 г. Сохранившиеся эпистолярии - не все письма С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому за эти годы, поскольку в тексте некоторых из них есть отсылки на не дошедшие до нас письма.

Таким образом, хронологически письма охватывают период за 1818-1823 гг. Это были годы, когда И.Н. Толстой отсутствовал в Петербурге, до его назначения на должность адъютанта к герцогу Александру Вюртембергскому, находился в отпуске и устраивал дела в своём имении. Что касается С.П. Трубецкого, то он до конца июня 1819 г. находился в столице, исполняя обязанности старшего адъютанта Главного штаба и активно участвуя в деятельности «Тайного общества». Он принимал участие в разработке обеих частей устава Союза благоденствия, плодотворно работал в Коренном совете Союза, преумножал его новыми членами, учредил во время поездки в своё Нижегородское имение местную управу общества.

С 26 июня 1819 г. по сентябрь 1821 г. Трубецкой находился в заграничном путешествии, что совпало с революционными событиями в Центральной и Южной Европе. В отсутствие Трубецкого произошли два важнейших события в жизни «Тайного общества» - в январе 1820 г. состоялось Петербургское совещание, а в январе 1821 г. в Москве собрался съезд, на котором после двухнедельной дискуссии было принято решение о роспуске Союза благоденствия и учреждении на его основе нового общества.

В сентябре 1821 г. Трубецкой вернулся в Петербург, а в начале 1822 г. вошёл в руководящий состав Северного общества. Осенью 1823 г. в Петербурге состоялся ряд совещаний «вождей» Севера. На петербургских совещаниях, в которых он принимал участие, обсуждались важнейшие вопросы - политическая программа, в виде проекта Конституции Н.М. Муравьёва, и тактические планы Северного общества. В это же время С.П. Трубецкой знакомится с первым вариантом Конституции Н.М. Муравьёва, рукопись которого сохранилась в его бумагах и впоследствии оказалась в числе обнаруженных следствием в 1825 г., пишет свои замечания на неё.

В декабристоведческой историографии всегда отмечалась и отмечается крайняя скудность эпистолярных документов, относящихся к жизни и деятельности участников тайных политических обществ до 1825 г., что было связано с уничтожением частной переписки и других документов в связи с судебно-следственным процессом. Тем большее значение имеют публикуемые письма одного из руководителей «Тайного общества». Ведь это - практически единственный источник, синхронный событиям, проливающий свет на взгляды и личность С.П. Трубецкого.

Прежде всего, письма С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому и хранящиеся вместе с ними черновики ответных писем адресата доносят до нас близкий и тесный характер дружбы, эмоциональный фон отношений обоих корреспондентов. Значительное место в переписке отводится заверениям в безраздельной и неизменной верности и преданности, рассуждениям о существе дружеских отношений, о достоинствах и человеческих качествах каждого из друзей.

С.П. Трубецкой и И.Н. Толстой оказывали друг другу постоянные услуги, выполняли поручения, в том числе весьма ответственные, сообщали о важных новостях в хозяйственных делах каждого, оказывали помощь в служебных трудах и обязанностях и т. д. Оценки и наблюдения, нашедшие отражение в письмах и отличающиеся искренностью и откровенностью, имеют большое значение и являются вполне достоверными, поскольку обусловлены тесным, близким дружеством корреспондентов. Кроме этого, они высвечивают близость политических и экономических взглядов С.П. Трубецкого и И.Н. Толстого. Их переписка подтверждает: практически они являлись единомышленниками по многим вопросам.

И хотя никакой информации о нелегальной деятельности С.П. Трубецкого, обстоятельствах его пребывания в тайном союзе публикуемые документы, естественно, не содержат, но вместе с тем они отражают взгляды и настроения автора.

Единственный акцент, за которым угадываются общественно-политические интересы С.П. Трубецкого, можно усмотреть в рассуждениях о необходимости активной «добродетельной деятельности» (письмо от 29 августа 1822 г.).

Вместе с тем, некоторые штрихи к уже известной картине политических взглядов и общественной активности С.П. Трубецкого, его отношению к текущим политическим событиям, к внутренней и внешней политике российского правительства публикуемые письма, несомненно, добавляют.

В значительно большей степени публикуемое эпистолярное наследие декабриста даёт представление о сложных социальных реалиях и тяжёлой экономической ситуации в России в конце 1810-х - начале 1820-х гг., демонстрирует процесс перерастания личного индивидуального недовольства дворянства в более широкую и принципиальную оппозицию. Будучи крупным помещиком и имея 200 душ крестьян только в одном из трёх поместий - Нижегородском, С.П. Трубецкой был озабочен как в целом хозяйственно-экономическим кризисом послевоенных лет, так и конкретно - расстройством хозяйств его самого и И.Н. Толстого.

Доверенное лицо друга по делам его имения в Петербурге, он вёл переговоры со столичными купцами, банкирами, торговыми агентами, следил за сбытом сельскохозяйственной продукции и товаров помещичьего производства - пшеницы, полотна, кожи - на внутреннем рынке и за границей. С.П. Трубецкой постоянно следил за банковской конъюнктурой, хлебными ценами в России и за границей. Когда же И.Н. Толстой, вступивший в управление «расстроенным» имением, провёл ряд мер по улучшению состояния своих крестьян, то С.П. Трубецкой «с приятностью» прочитал это сообщение, а главное - рассуждения друга «о благосостоянии вверенных правлению нашему подобных нам человеков» (письмо от 13 декабря 1821 г.).

И хотя С.П. Трубецкой, признавая просветительские принципы гражданской свободы и сознавая, что благополучие помещиков напрямую зависит от благосостояния крепостных, приветствовал произведённые И.Н. Толстым частные «перемены, клонящиеся к улучшению» жизни крестьян, но фундаментальный русский вопрос об отмене крепостного права считал весьма сложным и неоднозначным.

Следует особо подчеркнуть, что аболиционистская проблема упоминается в переписке друзей в контексте, прежде всего, интересов помещиков. С точки зрения как С.П. Трубецкого, так и И.Н. Толстого, крестьянский вопрос тесно связан с общей проблемой самодержавной государственности и гарантией прав частной собственности дворянства. Поэтому меры к его разрешению должны быть осторожными, паллиативными, протяжёнными во времени и учитывающими интересы помещиков, дабы не вызвать «всеобщего потрясения».

Поэтому вполне предсказуема негативная реакция Трубецкого на слухи, возникшие в столичном обществе, что будто бы на конгрессе Священного союза в Аахене Александр I заявил о подготовке проекта немедленного освобождения помещичьих крестьян. В письмо от 12 ноября 1818 г. декабрист поместил любопытную фразу, передающую его реакцию на это известие: «...Он [Александр I] торжественно обещал дать свободу белым нашим неграм <...> Как он это сделает - неизвестно, что последует - увидим, на всякий случай должно приготовиться, если вдруг объявит, будет кашу и не расхлебать, разве обманут Европу каким-нибудь указом...»

Этот текст со всей очевидностью демонстрирует, что видный деятель политической конспирации, надо думать, отражая взгляды своих товарищей по «Тайному обществу», даже не слишком доверяя искренности реформаторских заверений императора и предполагая в этом лишь обманную акцию, воспринимал правительственную реформаторскую активность с некоторой опаской. Ведь проект форсированной и неподготовленной крестьянской реформы, по его мнению, был связан с реальной возможностью социальных потрясений. Уверенный, что в случае успеха «сие должно сделать у нас всеобщее потрясение», С.П. Трубецкой советовал другу «взять все предосторожности на предмет восстания крестьян». В этих советах очевидны параллели с подобными опасениями других участников Союза благоденствия, возникшими под влиянием такого рода слухов несколько ранее, в 1817 г., что привело к известному «Московскому заговору».

Необходимо особо отметить, что выражения «должно приготовиться» и «взять все предосторожности» обращены в данном случае к другу-помещику, непосредственно имевшему дело с крестьянами. Опасаясь «всеобщего потрясения», С.П. Трубецкой спешит сообщить И.Н. Толстому это «главнейшее известие» и советует «взять свои предосторожности» в случае «ужасного бунта».

Письмо С.П. Трубецкого и ответ И.Н. Толстого наглядно подтверждают широко распространившиеся в среде дворянства ожидания конкретных шагов императора в отношении преобразования института крепостного права, но в то же время склонность даже либерально настроенных дворян, в том числе тех, кто составлял тайные политические общества, к постепенному и нерадикальному способу проведения реформы. Декларируемая обоими корреспондентами необходимость учёта реально существующих дворянских интересов и сохранения дворянской инициативы в деле освобождения помещичьих крестьян - доминирует.

Вопрос о текущей государственной политике, правительственной деятельности, в том числе законодательной, мерах в финансовой и судебной сфере, также нашёл своё отражение в переписке. Из писем видно, что С.П. Трубецкой с пристальным вниманием, характерным для представителей просвещённой элиты дворянства, следил за работой второй Комиссии составления законов, критиковал положение в действующих судах, которое требовало, по его мнению, срочных изменений (письмо от 6 декабря 1821 г.).

Кроме этого, публикуемые письма - ещё один ценный источник, отразивший, через призму восприятия С.П. Трубецкого, усиление патриотических настроений в русском обществе после Отечественной войны 1812 г., особенно характерное для политического мировоззрения адептов политической конспирации. Это находило отражение в критике Александра I, вследствие предпочтения, отдаваемого им иностранцам («немцам»), ощутимо в двусмысленных иронических фразах, высказанных автором в связи с установкой памятников М.Б. Барклаю де Толли и М.И. Кутузову возле Казанского собора. В письмах встречается ироническое отношение к Александру I («повелитель»), резкий эпитет по адресу А.А. Аракчеева («деспот»).

Скептически реагирует С.П. Трубецкой на рескрипт Александра I от 1 августа 1822 г. о запрещении всех тайных обществ в России и отбиравшуюся затем у всех служилых дворян подписку о непринадлежности к таковым: «Здесь собирают со всего народа подписки, что не принадлежат к какому тайному обществу и отречение не принадлежать впредь. Говорят, что один написал, что он ни масон, ни карбонари, но член Библейского общества. Ложи все закрыты третьего дня. Указ, говорят, прислан с третьей станции». Примечательно, что, считая эту акцию правительства образцом «глупостей», С.П. Трубецкой, тем не менее, подчёркивал своё удовлетворение, что он «не карбонар» (письма от 14 и 29 августа 1822 г.).

Особняком стоят три примечательных письма, написанных во время заграничного путешествия С.П. Трубецкого. Это два письма из Парижа 1819 и 1820 гг. и одно из Франкфурта на Майне 1821 г. (на возвратном пути в Россию). Эти письма доносят до нас впечатления русского просвещённого путешественника, полученные при знакомстве с европейской жизнью.

С.П. Трубецкой не только внимательный и глубокий наблюдатель заграничных реалий, но их критический аналитик. Прежде всего, его особое внимание привлекла политическая жизнь Франции, французский парламент. Причём, более всего С.П. Трубецкого раздосадовала беспомощность, бесполезность, разобщённость депутатского корпуса нижней палаты: «Я тебе ещё, кажется, никогда не говорил о здешней Палате депутатов, она достойна замечания. О пользе в ней никогда не рассуждают, но беспрестанно бранятся, все разделены на мелкие отделения, которые друг друга ненавидят; один разинет рот, и все противные ему партии кричат и не дают ему говорить. Эта комедия каждый день возобновляется» (письмо от 2/14 марта 1820 г.).

В Париже С.П. Трубецкой интересуется социально-политическими науками, правоведением, стремится пополнить свои знания о конституционном законодательстве и т. д. Однако он не находит в Париже учебного заведения, где лучшим образом можно было бы усовершенствоваться в этих науках. По его мнению: «Удивительно, что здесь, где беспрестанно пишут и говорят о конституциях и правительствах, политические науки не процветают; ни в одном училище не преподают ни прав, ни финансов, ни политической экономии, ни статистики» (Там же).

В своих письмах С.П. Трубецкой откликается и на современные ему события бурной европейской общественно-политической жизни этих лет - убийство 13 февраля 1820 г. Шарля-Фердинанда, герцога Беррийского (сына будущего короля Франции Карла X), рабочим П.-Л. Лувелем (в это время С.П. Трубецкой находился в Париже), греческое национально-освободительное восстание и т. д. По словам С.П. Трубецкого, в общественном мнении Франции убийство «дюка де Берри» воспринималось как начало мощных социальных потрясений, которые приведут «к погибели и разрушению» страны (письмо от 14 марта 1820 г.).

Заботят князя и «янычары», которые «вновь начали всех христиан убивать». В этой ситуации С.П. Трубецкой верил в позитивный потенциал российской верховной власти, надеялся, что Александр I изменит правительственную политику в отношении восставших и поможет единоверцам (письмо от 15 ноября 1821 г.).

И всё же необходимо признать, что письма С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому не столько дают возможность проследить процесс определённой эволюции политического мировоззрения декабристов на рубеже 1810-1820-х гг., сколько содержат информацию, относящуюся к социально-экономической и военной истории России конца александровского царствования. Это, во-первых, хозяйственно-экономические реалии поместного дворянства, и во-вторых, бытовая повседневная сторона столичной жизни гвардейского офицера этого времени.

Следует особо подчеркнуть, что публикуемые эпистолярные материалы - уникальный источник, отражающий процесс постепенного накопления в послевоенное время оппозиционных настроений в среде социально активной и политически зрелой группы дворянства. В наибольшей степени С.П. Трубецкой в своих письмах другу отводит место хозяйственно-экономическим вопросам. Как уже отмечалось, это - наблюдения за ростом цен, условиями торговли, в том числе международной, торговыми пошлинами и т. д.; сообщения о благоприятной или неблагоприятной конъюнктуре рынка на те или иные товары; сбор информации о деятельности петербургских купцов, ходе продажи товаров, производимых на заводах И.Н. Толстого; отчёты о предпринятых мерах по продаже товаров, произведённых в его имении и доставленных в Петербург, о переговорах с его торговыми агентами, приказчиками, управляющими, кредиторами и т. д.; советы по лучшему изготовлению кож и полотен, основанные на собранных в столице сведениях (чему посвящена отдельная записка С.П. Трубецкого).

Наибольшее внимание уделяется выяснению тех или иных сторон сбыта произведённых на предприятиях И.Н. Толстого кож и полотен (в частности, равендука - пенькового полотна, изготовляемого для парусов), получению денег от купцов и торговых агентов, контролю над деятельностью управляющих, урегулированию отношений с кредиторами.

По существу, С.П. Трубецкой в многолетнее отсутствие И.Н. Толстого в Петербурге выступал в качестве его доверенного лица во всех хозяйственных делах: закладывал его имение, вёл торговые дела, переговоры с торговыми агентами, следил за рыночными ценами, за изменением спроса на различные товары и т. д., отчитываясь в своих письмах о положении дел.

Опираясь на сделанные наблюдения, можно с полной уверенностью утверждать, что вводимые впервые в научный оборот письма доносят до нас интереснейшую и практически не освещённую в литературе сторону жизни С.П. Трубецкого. Кроме ежедневных обязанностей гвардейского офицера и адъютанта начальника Главного штаба, активной общественной деятельности, неизбежного участия в светской жизни и поддержания дружеских отношений, членства как в политическом «Тайном обществе», так и в литературных организациях и кружках, значительная часть жизни С.П. Трубецкого была посвящена хозяйственно-экономической деятельности.

Определённое внимание в письмах С.П. Трубецкого уделяется новостям императорского двора и высшего столичного общества, событиям петербургской светской жизни, которые также весьма интересовали его корреспондента. Эта тематическая линия имеет немаловажное значение для определения того места, которое занимала светская составляющая в жизни С.П. Трубецкого, для выявления его отношения к ней. В этой связи необходимо отметить, что, говоря о светских приёмах, балах, раутах, декабрист очень часто сообщает светские новости или передаёт свои впечатления о них с немалой долей иронии, демонстрирует своё критическое отношение к суете и развлечениям петербургского света.

Наконец, публикуемые письма содержат немалое количество любопытных штрихов и примечательных, уникальных данных, касающихся бытовой стороны жизни гвардейского офицера в Петербурге в 1810-е-1820-е гг., столичной петербургской жизни этих лет в целом.

Таким образом, вводимые в данной публикации в научный оборот письма С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому обладают несомненной ценностью в целом ряде научно значимых аспектов.

Особое значение данному историческому документу придаёт его синхронность событиям, аутентичная передача мнений автора писем, которому принадлежит видное место в общественном движении первой четверти XIX в. Этот редкий эпистолярный источник не только открывает новые аспекты биографии и личности одного из лидеров декабристских тайных обществ, его взглядов на политические события эпохи, но и способствует установлению более полного круга занятий, увлечений и деятельности С.П. Трубецкого, его связей с представителями петербургского общества того времени.

2

1.

СПб. Октября 1-го дня 1818-го.

Благополучно ли доехал, друг мой? нашёл ли сестриц своих здоровыми? и как ты веселишься? Вот три вопроса, которые представляются первые, когда, расставшись, не имеем ещё известия. Я представляю себе, сколько и в деревне есть тебе забот, и чувствую, как большая часть из них скучна, утешением то, по крайней мере, служит, что трудишься для всего своего семейства, из которого многим твоя подпора необходима.

Здесь дела твои идут, кажется, хорошо, сегодня Пётр принёс мне решение Сената по делу с Чириковым, с которым велено счесться в процентах и не отдавать ему имения потому, что видно из дела, что по 3-е будущего декабря он всё уже получил. Пётр хотел тебе послать сегодня, если списать успеет, с другими также списками бумаг по другим твоим делам; Энгель присылал ко мне за деньгами, я отвечал, что ещё не получил от тебя, он уехал на малое, кажется, время в Москву, а деньги взять поручил без тебя жене.

Прислан тебе из деревни большой конверт, я, было, его сначала оставил у себя, думая, что в нём, может быть, какие бумаги нужные по твоим делам здесь, и ожидал, что в таком случае ты тотчас напишешь, что с ними делать, но как до сих пор ещё ты об них не писал, то, предположив, что тут отчёты по деревням или другое нужное тебе в деревне, посылаю их при сём тебе.

В доме у тебя всё исправно и благополучно; денег от Константина Михайлова получил 4200 р., пшеница всё ещё не продаётся, я удостоверился, что на корабли берут только самой лучшей доброты, и плотят 32 и 33 рубли, а посредственной совсем не берут, посылая к лобазникам, однако ж они говорят, что у них едва в целый год выходит один куль; Михайлов обещал стараться её продать.

Что до меня, то я телом здоров, а дух мой неспокоен, братья мои надавали мне поручений, которые выполнить стоит мне не только что много труда, но даже и возможности ещё не вижу, зная же, что исполнение необходимо, отказаться не могу, но решительно положил уведомить их, что вперёд никаких поручений брать не буду и разделяю для сего, как можно скорее, все общие дела по имению, тогда я уже беспокоиться не буду иметь случая.

По состоянию моего духа ты видишь, любезнейший друг, что я не могу продолжать своего письма, и оставляю уведомление тебя о меньших обстоятельствах до следующего разу, а теперь, обняв тебя, пребываю искренно любящий тебя друг.

К[нязь] С. Трубецкий.

Братьям твоим мой усердный поклон, афишки и журналы Якову Николаевичу доставлю с будущей почтой.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 157-158.

3

2.

СПб. 11-го октября 1818.

На прошедшей почте никак не успел отвечать на письмо твоё. Любезный друг, ты уже несколько знаешь тому причину из прежнего моего письма, брат навалил мне дела, которые я хотя частию успел совершить, однако же не совсем, за остальным теперь хлопочу. Не думай, однако же, чтоб сие заставило меня забыть твои поручения, временем я дорожу и потому не откладываю до завтрего, а стараюсь успеть во всём, как можно скорее.

О фортопьянном учителе письмо пишется Бианки, на днях начнёт ездить известная тебе мадам к Софье Николаевне, которой в день имянин послал колечко и 25 р. от вас; о деле с Чириковым решение тебе известно; рекрутских квитанций из Риги ещё нет, обещали из Инспекторского департамента понудить тамошнее начальство уведомлением, на днях будет решена межа по спорной земле, может быть, нужно будет съездить к сенаторам.

Занавесы убрали, мебель снесли в две комнаты, в твою спальню и гостиную, для того, чтобы не трогать с места картин, осталось только три шкапа в комнате Якова Николаевича и буфет в столовой, их я думаю не переносить, другие комнаты велел вычистить, чтоб не было дурного запаха, который ещё остался в кладовой близ спальни; окна вставили и законопатили, рисунков ещё не достал, как скоро получу, то доставлю, а денег, кроме писанных прежде, с Константина Михайлова полученных, более не получал, да и от полковых наших товарищей не надеюсь иметь уплаты.

Приискиваю купцов на посылаемый тобою товар, роты покупкою мяса выгоды не имеют, им дороже обходится, нежели отпущено, плотят по 175 р. вола; кожи сырые здесь в большой цене, с черкасских волов кожу большую продают 22 р.; я недавно продал также с пригонного вола, но небольшого, в 9 пуд, взял за кожу 13 р., это не выгодно для твоего завода, здесь пенька и сало в большой цене, те, у которых оные были, вознаградили все убытки, потерпенные ими от непродажи в прошлых годах; полотно я ещё не продал, мало дают, не более как 1 р. 30 к. за аршин, и потому счёл лучше повременить, может, удастся продать подороже, дешевле же, уповаю, не будет.

От Энгелевой жены два раза приходили, и, наконец, она была сама, говорит, что очень нужно и что она полагала по уверению мужа давно уже получить непременно, по её словам, 9500 р. должно ей получить, напиши, пожалуй, по какому векселю и точно ли сию сумму, и что надобно на заёмном письме будет написать, чтобы я не дал никакого промаха, когда пришлёшь деньги.

В своих делах надеюсь при старании успеть, и к приезду твоему быть покойным и свободным, кажется, всё окончу; сия надежда немало меня утешает и поощряет в неутомимой деятельности, которая мне теперь нужна.

Прасковью Николаевну раза три мне удалось встретить, но всё так, что и поклониться не успел; не писал ли к тебе Дмитрий Сергеевич, доволен ли он мною в исполнении поручения?

Арсеньево дело от Аудиториату обращено, и наряжена новая комиссия, прейзусом в ней г[енерал]-м[айор] Панкратьев, многие замечания Генерал-Аудиториата несправедливы и, кажется, что и новая комиссия утвердит прежнее решение, не потребовав новых ответов от подсудимых и вообще ни от кого.

У нас были два смотра, должно ожидать третьего от Васильчикова. Генерал наш похаживает по ротам на ученьи, живёт, как прежде. В Литовском полку было дело, которое кончилось хорошо, вели его с большой осторожностью и тишиною, так что и разгласки большой не было, во всём этом, я думаю, офицеры обязаны Живчику; вот в чём [оно] состояло: полковника Гричко привели домой с улицы под руки пьяного так, что не мог стоять на ногах, капитаны уведомили о том генерала, который нашёл, что это ничего не значит и очень позволительно; они все после такого ответа подали просьбы в отставку, по два человека через три дня; начальники испугались, послали к Васильчикову, он велел оставить до своего приезда и, приехав, собрал ротных командиров, изъявил им удовольствие за похвальное поведение их и нетерпение худых офицеров в своём сообществе и упрекнул только в недоверчивости к нему, уверив их, что достаточно бы было им уведомить его и что он тотчас заставил бы офицера, марающего мундир, скинуть его. Прощай, будет с тебя.

Друг твой К[нязь] С. Т.

На верхнем поле последнего листа помета рукой автора:

При сём письмо от Фридрихса.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 159-160 об.

4

3.

СПб. 22-го октября 1818.

Письмо твоё, любезнейший друг, посланное от 7-го, не дошло до меня вовремя, ибо 14-го уже после обеда получил я повестку, итак книги послал только 15-го. Boil[e]au ещё был цел, и я взял его, издание прекрасное, он стоит только сто рублей, если желаешь дополнить подарок до присланной суммы, то напиши. Здесь всё хорошо идёт, кроме торга, ни пшеницы, ни полотна ещё не продал.

Теперь начались уже у нас сильные морозы для нынешнего времени, снег помалу выпадает, и думать должно, что скоро сведут мосты, но не ожидаю, чтоб снегу нападало скоро так, чтоб можно было ездить на санях, он ещё на земле не держится, на будущий год надеюсь видеть три моста через Неву, для одного уже место очищают, где был прежде сад Салтыкова на Царицыном лугу, туда передвинут мост от Летнего дворца, другой возле Зимнего, а третий в 10-й линии, пред первым мостом будет стоять монумент Суворова, куда уже его и перенесли, Румянцова на площади у Кадетского корпуса, возде Казанской против главного входа, то есть там, где никто не ходит, в проходе в Мещанскую, где полукруглая чугунная решётка, поставится монумент Кутузову, а пред колон[н]адой к Невскому проспекту фельдмаршала светлейшего князя Барклая де Толли; он первое место уступает Кутузову, но зато будет сам стоять на виду, и тем заставит нас более быть приверженными к немцам и помнить, сколько мы даже и в его лице им обязаны; явим мы тем всему свету, как умеем быть благодарными; ибо, конечно, более должны иметь к благодарности к чужим, нежели к своим, последние защищались и, сражаясь за отечество, исполнили только долг свой, а первые сделали более, нежели долг свой.

Как ты поживаешь, любезный друг мой? Как дела твои обделываются? Хотя я лишён удовольствия видеть тебя, но радуюсь мыслию, что ты покойнее и приятнее проводишь время в кругу своего семейства, нежели здесь, сожалею, что не могу иметь части (?) с вами, милыми друзьями; доволен и тем, что вы - покойны.

Однако ж должен ещё я бранить тебя, - ты не можешь написать ни одного письма без извинений, что затрудняешь меня поручениями; неужели можешь ты иногда думать, чтоб я когда-либо мог почесть трудом на что-либо тебе пригодиться? Извинение нужно мне, и то только в том, что, может быть, иное не так поспешно, не так хорошо исполню, как бы ты желал, но в этом винить должно мои способности, а не усердие; я сожалею, что первые не равняются с последним, тогда бы мне нечего было желать, ибо ты мог бы увидеть всю мою дружбу и привязанность.

Якову Николаевичу посылаю 8-ю книжку «Соревнователя», афишки пошлю в пятницу, хорошо, что я их обрезал, а то бы разорился, и так более четырёх рублей стоило, а целыми вдесятеро; однако если он хочет иметь и об немецком театре, то пускай напишет, и пришлю, а без приказу разоряться не хочу. Генерал его приехал с супругой. Здесь наш Шаховской, сожалеет, что не увидит вас, и кланяется. Фридрихс нездоров, о конце их истории, кажется, я тебе писал.

Конгресс кончился, государь после него ездил в Париж к королю обедать, который желал с ним видеться, приехал прямо к столу и тотчас после обеда из дворца сел в коляску и отправился в Вену, дальнейших известий нет, ожидают сюда ранее, нежели предполагали. Прощай, братьев твоих обнимаю, сестрицам моё почтение.

Преданный тебе князь Сергей Трубецкий.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 161-162 об.

5

4.

Ноября 1-го [1818 г.]

Уверенность, что друг принимает участие в горести, уже услаждает её, кажется, как бы снимает на себя половину угнетавшей тягости; сия уверенность к тебе, любезный друг мой, заранее уже приносила мне утешение, но я не желаю, чтобы часто случилось мне разделить с тобою неприятности, разделить желаю, но радости, которые, быв разделены, живее чувствуются.

Я писал тебе, что я надеюсь скоро прийти в покойнейшее против прежнего положение, и, кажется, что в этом успеваю, тогда я больше буду иметь время для друзей моих, я их почитаю коренною моею собственностью, которой лишиться всего больнее для меня было бы. Друг для меня есть самое приятное имущество, других радостей, коме проистекающих от дружбы, я ещё не испытывал, и сомневаюсь - есть ли какое чувство приятнее.

Часто представляется мне в мыслях вопрос: чтобы я делал, когда бы у меня не было друзей? И всегда ум мой решает его одинаковым образом, и думаю, что я тогда бы сделался жертвою страстей, дружба придала мне силы овладеть ими и в этом положении меня поддерживает, следовательно, оное есть величайшее для меня благо, и друг - драгоценнейшее моё имущество. Ты меня никогда не лишишь лучшей части сего имущества, я твёрдо полагаюсь на добрую твою душу, друг мой.

Видно, реки задержали почту, ибо письмо твоё я только вчера получил, и потому ещё не успел исполнить твоих поручений; обоз ещё не пришёл, но человек твой с деньгами и яблоками приехал вперёд, серебро здесь ходит невыгодно, промену ещё убавилось пять копеек, то есть целковой 3 р. 76 ко[п].; в Москве, говорят, оно лучше, в покупках там принимают всё ещё по 4 р. Здесь был Шаховской, поехал обратно в Москву, и на пути заезжал к отцу, который живёт в вашей стороне, он рассчитывал, что будет недалеко от вас, и хотел к тебе заехать.

О кожах и равендуке я уже давно повестил знакомым мне людям, ожидаю прихода, пошлю ещё Фиона к тем, о которых ты пишешь; пшеницу имел было раз надежду продать и за хорошую цену, но скоро увидел, что надежда пустая, боюсь, чтобы она всю зиму не пролежала.

Благодарю за гостинец, но сказать тебе, которые груши лучше, я не умею, их тронуло морозом дорогою, как утверждает Митька, и говорит, что ежели бы поранее прислал хорошее сюда количество, то можно бы было хорошо продать, груша, говорит, ценная. Я вчера только разобрал ящик и потому ещё не отведывал. Отправляю сестру, которая скоро едет.

Повидаюсь с лекарями, и суждение их сообщу тебе, желаю, чтоб ты поскорее выздоровел, тебе и без этого много хлопот, а ещё их присоединить и от здоровья, это уже лишнее.

Прощай, друг мой, помни преданного тебе К[нязя] С. Трубецкого.

Вдоль левой стороны приписка:

Якова Николаевича благодарю за память, Николаю желаю много удовольствия; сестрицам прошу засвидетельствовать моё почтение.

На первом листе письма, с левой стороны приписка:

Обоз пришёл, и я послал сказать всем твоим и моим знакомым.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 163-164 об.

6

5.

СПб. Ноября 8-го 1818.

Я только пишу, чтоб уведомить тебя, любезный друг Иван Николаевич, что посланные тобою деньги 2300 р. получил, а Фиона, искупив вещи по списку, присланному тобой, отправил к тебе в деревню, я несколько задержал твоего крестьянина потому, что никак не имел время справиться вдруг; назначен был у нас инспекторский смотр, который должен был быть вчера, но, к большой досаде всех, отменён, должно думать потому, что генеральша родила дочь третьего дня, и наш генерал не хотел быть на смотру, потому Васильчиков и отменил. Скучно то, что, верно, чрез несколько дней опять назначат, а я было надеялся, что вчера всё кончится, и думал воспользоваться тем, проводить сестру до Твери, оттуда на несколько дней завернуть к тебе, но теперь намерения мои не исполнятся.

Равендук покупают, чистыми деньгами, дают двадцать восемь, думаю решиться, кожу ещё нет; теперь обещают, что равендук можно будет продать скоро, если не замедлим присылкою, если есть готовый, то лучше не упускать время, доколе есть требование, пшеница лежит; Вадковские уверяют, что они такой суммы, как ты означил, не должны, теперь только хватились оспоривать, считают коляску, напиши о сём подробнее, что мне им сказать, Безобразов всё один ответ повторяет, как и тебе. Опись вещам, посланным с Фионом, пошлю на будущей почте, теперь время нет; также и пред Яковом Николаевичем прошу извинения. Сестрицам моё почтение.

Преданный тебе К[нязь] Сергей Трубецкий.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.) Л. 165-166.

7

6.

Ноября 12-го 1818.

Я виноват, любезнейший друг Иван Николаевич, что не исполнил ещё до сих пор всех твоих поручений, сестра моя ещё не уехала, но всякий день сбирается, от сего у меня совсем время нет. С жидом твоим не видался, он в Москве, но с жидовкой говорил, она принесёт вексель, и я посмотрю, сделана ли надпись, в противном случае не знаю, можно ли будет поверить ей деньги: на слова полагаться нельзя.

Равендук продал по 28 р., если есть ещё, то посылай, он пойдёт хорошо; ты писал мне о овсе, пожалуй, напиши, во что придётся куль, если сюда привезти. Покупки все почти искупил и послал с Фионом, из кореньев только нет мастичных бобов, которые, кажется, одно с мастикою, если нет, то напиши, пришлю, но мне так сказали, я справлялся у лекарей, которые называют последним имянем. О калейдоскопах, виноват, совсем забыл, а мыло забыл также отдать Фиону, пришлю с чайником серебряным по почте, только сестру отправлю.

Главнейшая вещь, которую я тебе сим письмом сообщить хотел, есть известие, только что полученное, о видах нашего повелителя, - на конгрессе он заговорил о торге негров, и все приступили к нему, что у него в империи такой же точно торг производится, вследствие чего он тожественно обещал дать свободу белым нашим неграм, и потому, оставя мать и жену за границей, он возвратился один для объявления своей воли; как он это сделает, неизвестно, что последует, увидим, на всякий случай должно приготовиться; если вдруг объявит, будет кашу и не расхлебаешь, разве обманет Европу каким-нибудь указом, но это не может, кажется, иметь успеху, нельзя, чтоб не предвидели чужестранные политики, что сие должно сделаться у нас всеобщее потрясение, и чтоб не смотрели пристально на нас в такое время, следовательно, обман удастся не может.

Я спешил тебе сие известие сообщить, оно, может быть, заставит тебя переменить некоторые намерения твои; если оно сбудется, то, мне кажется, не должно тебе быть разлучену с семейством твоим, лучше быть вам всем здесь; какие дальнейшие сведения буду иметь, не упущу тотчас сообщить; сегодняшнее самое свежее, вчера только я известился и, кажется, почти ещё никто не знает; но в сих случаях чем скорее узнаешь, тем лучше, и потому я поспешил сообщением тебе, чтобы ты мог, никого не устрашась, взять свои предосторожности, для того я и к Якову о том писать не буду, ты сам скажешь, когда найдёшь нужным.

Прощай, друг мой, обнимаю тебя

и остаюсь навсегда преданный К[нязь] Сергей Трубецкий.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 167-168 об.

8

7.

СПб. Декабря 24-го 1818-го [г.]

Поздравлением с наступающим годом начинаются обыкновенно все письма в теперешнее время; искренное и непрерывное желание всех земных благ тебе, любезнейший друг, не имеет нужды дожидаться всенародной поздравительной эпохи, словами в чувствах не уверишь, для дружбы слова пустые звуки, а потому я уверен, что ты их от меня не ожидаешь; одно изъясню желание, чтобы нашу дружбу новый год укреплял и на будущие года жизни нашей.

С нынешней почтой я послал комедии «Наказанная ханжа» и «Не любо и не слушай»; и приложил афиши и два номера журнала Олина для Якова Ник[олаевича]. Ден[ь]ги в 12-летний банк отдать не успел, если будет до нового года присутствие, то представлю, когда их внесу, то останется у меня денег твоих, за выкупом векселя в 14500 р. и за взносом в 25-летнюю экспедицию, около трёх тысяч рублей, к выкупу векселя в 12000 р. - Дюваль ко мне не являлся.

У нас погода самая дурная, какая быть может, один день ездят на санях, потом несколько дней на дрожках, для подвозов это очень неудобно, зато всё очень дорого; свежего мяса даже в город не впускают. Сырая погода уже некоторое время засадила меня дома, однако ж, несмотря на неё, завтра думаю выехать; сегодня все поехали на поклон к деспоту, который вчера вечером явился; наш полк в караул пошёл нынче, последствий развода с трепетом, я думаю, ожидают. Скоро и мне будет участвовать в великих подвигах на поприще Манежа, Гурко приехал, чтобы выйти в отставку, его тесть умер, и имение требует присмотра, Арсеньева вновь пересуживали, теперь должно ожидать решение, последний суд счёл присягу Набокова ненужною, приговоров меньше, но на рассмотрение вышнего начальства представлено больше.

Скажи брату Николаю, что Ладомирского ожидают сюда не прежде, как в будущем месяце, после его свадьбы, следовательно, он выйдет в отставку не прежде, как по вашем уже возвращении. Сестрицам твоим засвидетельствуй моё нижайшее почтение. Рындин приехал и Панютин с поручениями невесты своей; с некоторого времени носятся слухи, что Гвардия пойдёт в Москву, или третьи только батальоны, и что имп[ератор] Франц приедет, теперь, думаю, узнаем вернее.

Прощай, друг мой, будь здоров и не переставай любить навсегда тебе преданного

К[нязя] С. Трубецкого.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 169-170 об.

9

8.

СПб. Декабря 31-го 1818 года.

На сей раз, любезнейший друг, не имею тебе сказать ничего нового, ничего занимательного, да и в самом деле, не в порядке бы вещей было в последний день старого года найти что-нибудь новое; всякий ожидает новостей с первым днём Нового года, как будто бы мир вновь в сей день переродился, хотя между тем всё, в мире существующее, от сегодня до завтра одним днём состареется, но человеку так хочется всегда возобновляться, что он, как будто уверив себя, что новый год действительно для него существует, счастливый ожидает с ним большего счастия, несчастливый - улучшения своей участи, больной - излечения и проч. и проч. Волшебное действие мечты и воображения, питающего надежду и сама ею произведённая, без неё, может быть, и вероятно, уныние овладело бы чувствами человека, зло увеличилось бы и, наконец, всякая добродетель уничтожилась бы. Вот, мне кажется, нравственная польза нового года, и потому воздадим ему честь и хвалу.

Святки в здешнем Народе празднуются нынешний год, кажется, веселее прежних годов, это общее замечание, может быть, ожидание свободы много к тому содействует, во всех ротах такое веселие, наряды на фуражном дворе, всякий вечер театральные представления, маскараду придворного, кажется, не будет, может быть, оттого, что Елисаветы Алексеевны ещё нет. Мария Фёдоровна вчера приехала, вот описание всего здесь происходящего, политика замолкла, кажется, до Завтрого, новый год принесёт ли ей что новое - неизвестно; тебе, любезный друг, желаю нового и много нового, всего, что может послужить к твоему благополучию и спокойствию семейства твоего, а я пребуду к тебе с старою моею дружбою верным.

К[нязь] С. Трубецкий.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 171-171 об.

10

9.

Париж. 1-го / 13 сентября 1819.

Более двух месяцев прошло, милый друг, что я с тобою расстался, всё, что окружает меня, непрестанно напоминает мне, что я далеко от тебя, слух, зрение и все прочие чувства подтверждают мне, что я в чуждбине; и ничто не вспоминает отечества и друзей моих, кроме собственных моих мыслей. Здесь много для чувств, но ничего для сердца, моё совсем осиротело. В осьмнадцать дней, проведённых в море, казалось мне, что я ещё близко вас, но с тех пор как ступил на чужой берег, отдалённость живо мне представилась, и я очутился как будто в лесу; первые дни в таком положении я бродил по шумному здешнему городу, по булеварам, Пале Роялю и грязным узким здешним улицам, оглядываясь взад и вперёд, чтобы не попасть под кабриолет или карету, и боясь ежеминутно быть раздавлену тяжёлыми возами на двух колёсах, запряжёнными от 3-х до 5-ти большими тяжёлыми лошадьми, одна за другою гусем.

Я столько наслышался о многолюдстве Парижа, о пышных лавках и прочих красотах, что всё виденное мною здесь с первого раза нимало меня не удивило, напротив, я всё искал более и мысленно восклицал: «Только-то!» Скоро соскучил бродить и начал искать знакомых и знакомства. Теперь уже я был в некоторых больших обществах, общественных представлениях, обедах; здесь очень любят les Theatres de Societe, хотя и без того много театров разных родов, и есть, что видеть; но мелкое самолюбие ищет хвалы и лести, один хочет быть поставлен наряду с Тальма, а модная дама - с мамзель Марс, думают, что если и не сравнялись с ними, то, по крайней мере, близко им подражают, и довольны. Люди везде ищут хвалы, не заботясь о том, чем её приобресть.

Надобно удовольствовать любовь твою к наукам и обратиться к учебным здешним заведениям, но о последних я ещё ничего не могу сказать, ибо они теперь все закрыты, а к ноябрю снова откроются. Здесь народ так любит гулять, что непременно должно всякому человеку дать несколько месяцев для удовлетворения сей страсти, и потому все теперь здесь в гуляньи (en vacance). Все общественные заведения почти закрыты, академия, училища, библиотеки, но когда они открываются, то их весьма много. Лучшие профессоры в College de France, где одни только окончательные курсы. Кроме заведений от правительства, есть и частные, например Athenee des Scieness; тут лучшие профессоры читают лекции, и всех их можешь слышать за 120 франков в год; для слушателей цена незначащая, а как их очень много, то профессорам составляется хороший доход.

Удивительно, что здесь, где беспрепятственно пишут и говорят о конституциях и правительствах, политические науки не процветают; ни в одном училище не преподают ни прав, ни финансов, ни политической экономии, ни статистики. В Athenee des Arts один год читал Benjamin Constant, известный его Cours de Politique, и Say - политическую экономию. При университете есть Faculte de Droits, где преподают французское правоведение; сие училище теперь закрыто на некоторое время, потому что профессор, который читал в оном, не ограничился толкованием законов, но стал их рассматривать и охуждать, за что его отрешили.

Библиотеку видел я ещё только одну - Большую Королевскую, где до 800 тысяч печатных книг, 72 тысячи рукописей, пять тысяч томов эстампов, большое собрание медалей и проч. Она открыта для всех.

Здесь можно писать и читать и целое утро заниматься; в других публичных библиотеках имеет[ся] то же удобство.

Вольная Тюльерийская картинная галерея и Люксембургская очень хорошая, в первой множество Рубенсов, а в последней лучшие произведения теперешних французских живописцев. «Клятва Горациев» Давида, «Потоп» Girodet, «Каин по смерти Авеля» Paulin Guerin, и некоторые другие картины очень хороши. Теперь выставлены в Лувре до 1500 картин разных здешних живописцев, но хороших мало, одна из лучших писана пенсионером нашей Академии; ещё выставлены произведения всяких изделий французских фабрик и мануфактур, из них лучшие суть: шёлковые материи, сукны, бронзы, хрустали, фарфор, ковры, шали, подделанные под турецкие довольно хорошо, но не совершенно.

Бронзы здесь дёшевы, а книги дороги, но всё, конечно, дешевле, нежели у нас; часовых мастеров бездна, а хорошие часы в чрезвычайной цене. У Брегета меньшая цена часам с репетицией 2500 франков, а маленький - за 3000. У Лепина, который работает очень хорошо, цены различнее, нежели у Брегета, у которого серебрянные с одной стрелкой самые простые стоят 600 фр[анков]; у Лепина же найдёшь от 300 фр[анков] до 4000 фр[анков]. Если тебе что нужно будет, то напиши, а деньги перешлёшь, когда курс будет лучше.

Для человека, который любит бросать деньги, здесь есть всевозможные способы мотать и проживать, так что и никто не заметит, сколько он тратит много, а между тем и для бедных людей много способов жить с большим удовольствием, нежели в другом месте. Квартира здесь самая дорогая вещь, а в прочем располагаться можно по достатку.

Всё здешнее население толпится в улицах, и всё их к тому привлекает; удивительное множество кофейных домов, где обедают, завтракают, едят мороженое и прочее, наполнены с утра до вечера; нет ни одного пустого; в какое гулянье ни поди, везде найдёшь множество народа. К фейерверкам и иллюминациям страстны, каждый вечер можно их найти в пяти или шести садах, где между тем забавляют тебя кукольными комедиями, балансёрами, катаньем с гор, качелями и разного рода играми. Русских здесь немного, но толпы англичан ежеминутно встречаются; они сюда ездят целыми семьями.

Театры каждый день все полны, на булеварах и перекрёстках всякие фокусники и шарлатаны. За городом каждый день в разных местах праздники и везде народ. Никакой народ, мне кажется, не любят так шататься, как французы; здесь правду говорят, что Париж есть сборище 800 тысяч эгоистов, всякий думает о себе, и никто не занимается своим соседом. Здесь ты можешь ходить, как хочешь, делать, что хочешь, никто на тебя не обращает внимания.

Вот тебе, милый друг, наскоро краткое обозрение здешнего житья, которое, хотя весьма разнообразно и много представляет рассеяний, но не заключает в себе единственного удовольствия, без которого все другие для меня цены не имеют; здесь не имею я любящего меня друга, здесь ничто не трогает сердца моего, и оно сиро. Друг мой, не оставляй меня своими письмами; посылай их или в посольство, или по приложенному адресу.

[Адрес:] Faubourg S. Germain, rue S. Dominique, № 19.

Прощай, друг твой Трубецкой.

РО ИРЛИ. Ф. 576. Д. 10 (№ 40.4.21.). Л. 172-173 об.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста С.П. Трубецкого к И.Н. Толстому (1818-1823).