12. А.Н. де Мальвирад*

[Каменка,] 15 (27) июня 1837

Отвечаю на твое письмо от 22 февраля, дорогая и горячо любимая сестрица! Письмо очень милое, но хотелось бы, чтобы оно было и менее грустным как для меня, так и в особенности для тебя. Все, что ты рассказываешь о своей жизни и об успехах Леониды, мне чрезвычайно интересно. Я нахожу, что ты чрезмерно несправедливо принижаешь их значение, полагая, что они предоставляют для меня меньший интерес, чем письма Аглаи. Напротив, они понравились бы даже равнодушному человеку, а для меня, любящего тебя всем сердцем, они доставляют истинное удовольствие, которое я испытываю, читая их.

В апреле месяце я подробно писал тебе о себе и о том, что я делаю. Мне нечего особенно к этому прибавить - пока все то же самое. Начало лета здесь было плохим, теплые дни наступили лишь совсем недавно. Огурцы мои замерзли, та же участь постигла бы и капусту, если бы я ее не пересадил. Весь мой огород представляет столь грустную картину, что не хватает духу на него смотреть. Это послужит перемене твоего слишком благоприятного мнения о здешнем климате. Может быть, те же самые капризы в атмосфере, из-за которых дороги в Европе в апреле были засыпаны снегом, дали себя знать и здесь в этом году? Все относительно: то, что приводит у вас к неурожаю винограда, нас лишает капусты и огурцов.

Ты удивлена, что я так слаб здоровьем в моем возрасте. Полагаю, что в этом сильно повинен климат. Все это следствие сырого воздуха Петербурга, с которым свыклись мои легкие и нервы. Теперь они ожили от сухого воздуха, которым дышат в Сибири. Атмосфера здесь настолько свободна от испарений, что всегда виден невооруженным глазом во мраке серп луны, а сам воздух настолько наполнен электричеством, что достаточно в темноте провести рукой по волосам, как посыпятся искры. Само собой разумеется, жирные волосы не являют такого феномена. Местные жители редко имеют случай доставить себе удовольствие от такого физического опыта.

Когда я не болен, то совершаю прогулки. Вот уже несколько дней я начал ловить рыбу, но не удочкой, а сетью, ночью посредине реки. На рассвете возвращаюсь разбитым от усталости и сплю блаженным сном. Опасности, которым подвергаешься на реке, быстрой и изобилующей водоворотами, не дают заснуть, и это бодрствование имеет свою прелесть при таком унылом существовании, какое я веду; и кроме того, тишина темной ночи, падающие звезды, крик вальдшнепа, всплеск рыбы, костер рыбака на берегу, служащий вам маяком, ваш маленький челнок, заброшенный где-то посреди бескрайней водной глади, - все это располагает к мечтательности. Это и есть сама поэзия, но она, как я тебе об этом писал, конечно, не стоит ни одной медитации Ламартина1, ни одной оды Гюго2, ни одного морского пейзажа Верне3.

Перехожу к прозаической части, тем более что я охотно избегаю всяческих поэтических излияний. Моя болезнь - скрывать чувства. А вот и обратная сторона медали: это промокшие ноги, так как челнок дает течь, это непременно и мозоли на ладонях, так как гребешь, а кроме того, из-за страха опрокинуться держишься начеку, взобравшись на нос, чтобы сохранить равновесие. Если бы госпожа Саки, знаменитая акробатка, видела меня, я уверен, что она уделила бы место в своих мемуарах, которые, как кажется, она опубликовала. Кроме того, случается иногда провести всю ночь на реке и возвращаться с пустыми руками. Это мое самое неприятное чувство, которое сильно разочаровывает в рыбной ловле на несколько дней; к тому же я думаю, что вскоре мне надоест и это последнее из удовольствий.

Что касается женитьбы Алексея, о чём ты мне пишешь, дорогая сестрица, могу ответить, как мне кажется, в своем суждении об этом ты не принимаешь во внимание то, что он постарел почти на пять лет с тех пор, как ты его видела. Я вполне понимаю твое желание познакомиться с его женой, но так как это невозможно, к тому же семья наша много разъезжает, я вижу в том лишь отложенную на какой-то срок радость свидания, нисколько не потерянную, так что умерь свои сетования.

Я полагаю также, что не следует тебе огорчаться от того, что ты не сможешь встретиться с Аглаей в Париже. Если ваша поездка туда всего лишь откладывается, то ты ее еще там застанешь. Что же касается их отъезда, мне кажется, что они плавают в океане неуверенности, и ты приедешь как раз вовремя, чтобы склонить их к решению остаться. Когда ты получишь это письмо, сможешь судить, хороший ли я пророк или нет. Во всяком случае, несмотря на мою радость узнать о том, что Аглая возвращается, я не могу также не желать и того, чтобы вы увиделись. Это так же верно, как и то, что я тебя люблю, но пусть это будет сказано мимоходом в ответ на то место твоего письма о вашем огорчении, предположив, что я позавидовал бы вам, если бы узнал, что вы счастливее меня.

Нет, дорогая Алина, я далек от того, чтобы завидовать счастью людей, которых люблю, даже счастью врага, если бы он у меня был. С того времени, как я потерпел крушение, я взял себе за правило сравнивать всегда свою участь с участью людей еще более несчастных, чем я, и в те критические моменты, это средство мне всегда помогало вновь обрести покой. Бог мне свидетель, что я искренне желаю вам счастья, вам всем, и что ваши печали являются и моими печалями, для меня они такие же, как и мои собственные. И это - следствие того, что нас закаляют долгие и тяжкие испытания, закаляют против нашего собственного страдания и делают нас более способными понимать и разделять страдания других.

Несчастье делает человека либо более эгоистичным, либо более милосердным. Середины не существует. Страдание либо портит, либо очищает человека. Вывод из всего этого, как тебе покажется, то, что, по-моему, я стал лучше. Это, конечно, нескромно, это «лучшее» имеет лишь относительную ценность, оно не стремится к чему-то выдающемуся. Следовательно, мне еще нечем гордиться.

То, что ты называешь своим изгнанием, дорогая Алина, это я в состоянии понять лучше кого бы то ни было, а также и твое огорчение, что вокруг тебя нет никого, кто бы ценил и любил музыку. Ради утешения друг друга мы будем говорить с тобой о музыке и о России, лучшего мне и не требуется. Тем не менее ты нашла и исключение, напиши мне, что это за «редкий случай».

Береги свой голос для себя и для тех, кто тебя слушает, и для Леониды, твоей «маленькой англичанки», которой как никто лучше тебя не в состоянии передать уроки пения. Мне интересно знать, где ты находишь русские книги, если тратишься на них. Я советую тебе лучше подписаться на один из наших журналов. «Библиотека для чтения»** - лучшее, что у нас есть. Там можно найти блестящие статьи, среди его сотрудников собраны все литературные знаменитости; и более, чем любое другое чтение, этот журнал способен держать тебя в курсе наших успехов во всех науках, в искусстве и в литературе. Портит критический отдел этого журнала то, что он принял тон поношения всего того, что является необычным. Ты найдешь там в приложениях картины мод, которые, однако, настолько устарели, что у вас могут прослыть даже за новинку. Я не читал романа, о котором ты мне пишешь, а что касается его фабулы и нравственной ценности, то я предпочитаю послушать твой рассказ о нем.

Наш литературный мир понес великую утрату в лице Пушкина. Говорят, он работал над историей Петра Великого. Этот колосс с его обширным умом, могучим, как империя, которую он основал, еще не нашел своего достойного историка. Все попытки, предпринятые до сих пор, не представляют из себя ничего иного, как неполные черновые наброски. Вольтер писал о нем по слухам4. Там в своей поэме он изрек красивую тираду. Филипп де Сегюр отдал дань герою, отделавшись красивыми фразами5. Я не говорю о «Петриаде»6, имеющейся у нас, которую уже не читают, но нужно перо русского, чтобы написать историю этого выдающегося национального гения, которым гордиться Отечество.

Чтобы осознать все, что задумал и осуществил Петр Великий в течение своего царствования, чтобы разгадать этот великий характер, который еще для всех является загадкой, нужен гений русского писателя, который, сделавшись историком, сможет выполнить эту задачу, и благодарное Отечество его не забудет. Никто не может сказать, удалось ли бы Пушкину это великое творение, но прекрасно и то, что он попытался его начать.

Видела ли ты госпожу Мятлеву в Бордо? Так как тебе хотелось найти соотечественницу, это желание будет взаимно. Аглая мне очень мало пишет о русских, которых она у вас видит. Вообще в письмах, которые я получаю, гораздо больше пишут обо мне, чем о себе и обо всех остальных. Это, без сомнения, очень лестно, но для меня не столь интересно. Забыл тебе сказать, что я обратился за разрешением о переводе меня в город из-за моего плохого состояния здоровья. Если таковая милость мне будет оказана, я сообщу тебе об этом как об очень счастливом для меня, а также и для вас событии. Вы будете получать от меня более радостные и более откровенные письма. Прощай, моя милая и добрая сестрица. Тысяча нежностей Леониде и ее сестрам. Поклон от меня господину де Мальвираду. Будь уверенна в моей искренности и неизменной к тебе дружбе и сохрани свою дружбу ко мне. Обнимаю тебя очень нежно от всего сердца.

Твой брат Пьер.

* Подлинник на франц. яз.

** Название журнала написано по-русски.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 7-8.

1 Ламартин Альфонс (1790-1869), французский поэт-романтик и политический деятель.

2 Гюго Виктор Мари (1802-1885), французский писатель-романтик. Свою писательскую деятельность начал как поэт - автор од и поэтических драм.

3 Верне Антуан Шарль (1758-1838), французский художник.

4 Свистунов имеет в виду «Историю России при Петре» Вольтера (Мари Франсуа Аруэ, 1694-1778), французского писателя и философа-просветителя. Вольтер написал историю Петра I на основании не «слухов», как говорит Свистунов, но присылавшихся ему русским правительством материалов, которые, как сетовал автор, были односторонни и недостаточны.

5 Сегюр Филипп Поль (1780-1873), французский историк, писатель и дипломат. Свистунов имеет в виду его труд «История России и Пётр Великий», вышедшей в Париже в 1827 г.

6 «Петриада» - «История России при Петре» Вольтера.

14. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 20 февраля 1838

В то время, как пришло твое письмо от 21 сентября, милая и добрая сестрица, я находился в Тобольске. Это было почти месяц тому назад. Я избавлю тебя от перечисления причин, которые мне помешали своевременно ответить на твое письмо. Я уварен, что ты не поставишь это мне в вину, так как можешь не сомневаться в удовольствии, которое мне доставляет беседовать с тобой. Мне было интересно узнать о вашем путешествии в Люшон и в Испанию. Я знаком с музыкой качучи, но не имею никакого представления о самом танце, а мадемуазель Эльслер1 знаю только по газетам. Вам повезло, что испанские крестьяне не умели танцевать качучу; будь уверена, они бы вас разочаровали, так как сельские жители нигде, насколько мне известно, не бывают грациозны. После Фанни Эльслер это реальность вместо поэзии, а всякая реальность по своей природе уныла.

Я не знаю ни господина Гизо, ни его трагедии2, за что прошу у него прощения. Как я себе представляю, это ветеран литературы эпохи империи, которая потеряла свое значение для нынешнего времени; полагаю, что его блестящий ум стоит больше, нежели его произведения. Я не мог бы этого сказать об одном поэте, которого я видел в Тобольске. Я говорю видел, а не слышал, так как он молчалив как могила. Это господин Ершов3, сибиряк по происхождению, который пересказал стихами народную сказку, что сразу принесло ему известность. Но когда с ним говорят, у него такой вид, как будто бы он отсылает за ответом к будущему изданию его стихотворений, дополненному и исправленному, и я признаюсь тебе, что предпочитаю пусть даже несколько утомительную, как ты говоришь, словоохотливость академика Гизо.

Что тебе сказать о себе, добрая Алина? Вот уже три месяца я пока здесь не обустроен. Сейчас я занимаю дом одного из наших, который воюет на Кавказе4. Это удача найти жилище с отсутствующим хозяином, так как владельцы сдают свои дома лишь в том случае, когда те непригодны для жилья, в надежде, что жилец сделает его срочный ремонт за свой счет. Из окна я видел здешний карнавал и нашел его очень оживленным. Здесь каждую неделю собирается рынок и четыре раза в году ярмарка. Это большое для меня преимущество, особенно когда я вспоминаю те трудности, которые испытывал в деревне, когда хотел, чтобы что-либо себе купить. Мое общество состоит из двух товарищей по ссылке, которых я вижу почти каждый день и к которым со временем привыкну, ибо я был ранее мало знаком с одним и совсем не знал другого5.

В Ялуторовске у меня друзей больше, так как там много старых знакомых, но зато здесь климат лучше. Тем самым создается некая компенсация. Меня перевели сюда по ходатайству Бальмена, за что я ему бесконечно благодарен. Со своей стороны я ходатайствовал о переводе меня в Красноярск, где есть врачи, так как страдаю болезнью печени - болезнью весьма неприятной; бедная госпожа Свечина6 знает, что это такое. Но вполне возможно, что это нечто совсем другое, ибо врачи далеко не всегда ставят правильный диагноз. Но я слишком не беспокоюсь об этом, перешел на диету, вот и все.

Здесь я имею и то преимущество, что получаю газеты и журналы, которые мне выписал Алексей. Они приходят раз в неделю и скрашивают однообразие моей жизни. В них я прочитал, что 11 января по старому стилю произошло землетрясение в нескольких южных губерниях - Курской, Екатеринославской, Киевской, Херсонской, Волынской и Подольской. В некоторых городах были повреждены крыши и стены домов (там, где толчки были особенно сильны). К счастью, здания всюду уцелели; впрочем, подробности об этом ты узнаешь из газет. Я вспомнил об Аглае, у которой под Курском имение, и был обрадован тем, что ее в тот момент там не было. Правда, она отделалась бы страхом, но страх - неприятное чувство.

Как-то мне довелось быть свидетелем этого явления природы, даже не подозревая о нем. Это было, насколько мне помнится, в 35-м году. Был вечер, я сидел за фортепьяно, когда произошел толчок. Мне показалось, что будто я услышал, как катится множество тележек, и лишь два часа спустя я узнал, что это было на самом деле. Один из моих товарищей, лежавший на краю кушетки, чуть было не упал; несколько собак завыли, часы с маятником остановились (они, очевидно, были не из лучших). Вот это были единственные признаки, свидетельствовавшие о том, что произошло стихийное бедствие, которое нас миновало; я даже все время в нем сомневался, хотя несколько позже прочитал о нем в газетах. Здесь нет ничего, что можно было бы живо изобразить картину в манере Брюллова7, но все же сохрани нас Бог от подобных сюжетов для картин.

Лучше поговорю с тобой о Леониде и о ее блестяще выдержанном экзамене. Эта девушка, так рано получившая множество премий, прелестна, а затем наступит очередь Заза, за ней ее сестер. Вот и жалуйся после этого, дорогая Алина, что имеешь девочек, а не мальчиков. Они уже занимаются с тобой музыкой и могут вести с тобой беседы, когда ты одна. С мальчиками тебе было бы гораздо труднее, а с наступлением их совершеннолетия сколько приходится провести бессонных ночей, полных тревог и слез. Будь уверена, дорогой друг, что милые детки весьма неблагодарны. Аглае очень повезло, что в Адольфе нет живости Марии. Из-за этого я радуюсь за нее и за ее будущее.

Подарок, который обещает мне сделать Леонида, доставит большое удовольствие ее дядюшке и крестному. Но его же огорчило то, что он, со своей стороны, не сдержал своего обещания. Однако уверяю тебя, что не от меня это зависело, почему я не мог послать этой почтой портрет и шарф, о которых шла речь. Я не смог добиться от столяра, чтобы он к этому времени смог сделать сундучок для посылки. К следующей почте он непременно будет готов. Я только должен тебя предупредить, что шарф такого цвета, который может и не понравиться. Об этом мне сказала  воспитательница маленькой Муравьевой8. Она жила в Париже, в этом царстве моды и хорошего вкуса, и прекрасно во всем разбирается. Я попросил ее достать мне другой шарф, так как она живет недалеко от Иркутска и ближе к китайцам, чем я.

Ты можешь понять, что я не смог выбирать этот шарф, который посылаю. Он единственный, который я смог с большим трудом достать. Торговцы ввозят лишь чай и некоторые ткани, которые далеки по качеству от французских, ибо самые красивые из них мандарины оставляют для себя. Вместе с шарфом будет небольшой мешочек с китайскими ароматами. В течение многих лет я заказывал китайскую трубку, чтобы сделать подарок Алексею, но не смог добыть ничего, кроме ужасных изделий, в то время как мне известно, что они изготовляют эти вещи с инкрустацией, которые, может, и некрасивы, но кажутся таковыми и, кроме того, оригинальны, как все то, что делает этот народ.

Не восхищайся моими талантами, прошу тебя, дорогая сестрица. Хотя я и исполняю на фортепьяно трудные пьесы, но играю их плохо. Что же касается виолончели, в течение четырех лет я не сделал ничего иного, кроме того, что играл в квартете, а он являлся очень важным для меня стимулом. Кроме того, я играл на скрипке в течение десяти лет, что также было для меня полезно. Я никогда не мог побороть антипатии к этому инструменту.

Не забыть бы тебе сказать, что княгиня Трубецкая всякий раз, когда она пишет от имени моих двух товарищей, оставшихся в Петровском, просит меня передать от нее тебе привет. Она не забывает также ни маменьку, ни Аглаю. Прощай, милая и горячо любимая сестрица. Обнимаю детей твоих и кланяюсь твоему мужу. Пиши мне время от времени, и чем чаще, тем для меня лучше. Дружба, соединяющая нас, должна победить то страшное расстояние, которое нас разделяет. У меня много недостатков, но нет такого, как неблагодарность, и каждый знак памяти от тебя увеличивает мою к тебе признательность. Нежность, которую я к тебе питаю, неизменна. Прощай, обнимаю тебя.

Твой брат Пьер**.

* Подлинник на франц. яз.

** В конце письма приписка: «Закончено 21-го».

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 11-13.

1 Эльслер Фанни (1810-1884), австрийская артистка балета, в 1848-1851 гг. выступала в России.

2 Гизо Франсуа (1787-1874), французский писатель, историк, издатель журнала Ревю Франсез» (с 1828 г.), политический деятель.

3 Ершов Пётр Павлович (1815-1869), русский поэт, автор знаменитой сказки в стихах «Конёк-Горбунок» (1834), род. в с. Ишим, Тобольской губ. По окончании Петербургского университета в 1836 г. выехал в Тобольск, где служил учителем, затем инспектором гимназии. Познакомился со многими декабристами, жившими в Западной Сибири.

4 Речь идёт о М.А. Назимове, переведённом в 1837 г. из Кургана в действующую армию на Кавказ. Дом его в Кургане был куплен Свистуновым.

5 Имеются ввиду Флегонт Миронович Башмаков и Александр Фёдорович Бриген.

6 Свечина Софья Петровна, урожд. Соймонова (1782-1857).

7 Брюллов Карл Павлович (1799-1852), русский живописец. Свистунов здесь имеет в виду его получившую широкий резонанс картину «Последний день Помпеи» (1830-1833).

8 «Маленькая Муравьёва» - дочь Н.М. Муравьёва Софья (Нонушка, 1829-1892).

16. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 12 (24) августа 1838

Я ответил на твоё февральское письмо, милая и добрая Алина, но предполагаю, что этот мой ответ не дошёл до тебя, как и посланный шарф для Леониды. Впрочем, я уже как-то писал тебе, что мною куплен другой, в Иркутске. К счастью, мой портрет не пропал, потому что мой брат взял его себе, чтобы снять с него копию. Сегодня я подтверждаю получение твоего письма за № 2 от апреля месяца, которое доставило мне большое удовольствие.

Я вполне понимаю тебя, с каким сожалением тебе придётся покидать Париж! Теперь это уже совершилось, и ты вновь в Мальвираде живёшь воспоминаниями. Я так же, как и ты, придаю большое значение хорошей музыке при совершении богослужения; здесь её отсутствие для меня особенно ощутимо. Одним из недостатков греческого обряда богослужения является отсутствие органа, о чём я всегда сожалею. Церковный хор из красивых голосов - предмет большой роскоши, возможный лишь в столицах, в то время как орган можно было бы приобрести с меньшими затратами, и каков бы он ни был, он вполне может заменить хор, что гораздо лучше, чем монотонное протяжное пение псалмов певчими, которыми приходится ограничиваться в селе или в таком городе, подобно нашему.

Ничто так не может отвлечь меня от молитвы, как нестройность голосов и эти фальшивые квинты**, которые позволяют себе наши церковные дилетанты. За отсутствием хороших певчих любители церковного пения, чьё усердие скорее достойно похвалы, чем порицания, устраиваются перед аналоем и заставляют вас испытывать настоящую муку, сами не подозревая этого. Со своей стороны, я лишь огорчаюсь этому отсутствию вкуса, душевному спокойствию, какие присущи здешним жителям. Если бы у них была хоть крупица музыкального чутья, они бы уже давно воздали бы по заслугам этим самозванцам, которые захватили места в хоре и своими нестройными руладами так искажают столь прекрасное и естественное пение греческого богослужения. Надо надеяться, что это не продлиться вечно.

Государственное обучение, являющееся предметом особой заботы правительства в течение уже многих лет, делает успехи и обещает ещё большие в будущем. Как только здесь в школе будет введено обучение пению и оно будет существовать повсюду, во всех классах, то и церковное пение в свою очередь станет более совершенным и благородным. Что нам особенно не хватает, так это слушателей, способных к восприятию красоты гармонии, а также больше поставленных голосов. Но этого придётся ещё долго ждать.

Оркестр, который я слушал в Тобольске, уже совершенно не тот, каким он был несколько лет тому назад. Он потерял много хороших музыкантов, которых некем было заменить, а партии соло представлены вообще слабо. В исполнении простых музыкальных произведений у них достаточно стройности, но им совершенно не удаётся более серьёзная музыка, например в стиле фуги. Но каков бы ни был этот оркестр, он всё же смог исполнять Мейербера1 - редкое явление для Сибири, о чём приезжающие из России люди даже не подозревают.

И всё же это нисколько не говорит в пользу вкуса городской публики к искусству. Государство расходует на это средства, а полковая музыка может быть плохой или хорошей в зависимости от расположения местных властей, более или менее желающих её поддерживать. Несомненно врождённая способность русских всё воспринимать с покорностью по предписанию начальства. Здесь взяли молодых солдат и молодых казаков с границы, не спрашивая их, имеют ли они какое-либо отношение к искусству, заставили их приложить к устам кларнеты и гобои, полагая, что через год они составят оркестр, из чего вряд ли получится толк.

Ты просишь меня подробно написать о городе, в котором я живу. Полагаю, что ранее достаточно об этом писал. Он находится в 450 верстах к югу от Тобольска и расположен среди равнины, покрытой лесами. Вокруг него озёр хоть отбавляй, но гораздо меньше болот, чем в окрестностях Тобольска, поэтому климат здесь лучше для здоровья. Население его состоит из мелких торговцев, мещан и крестьян, разных ремесленников, роты солдат и разных чиновников, некоторые из них уже в отставке, другие служат; в итоге, полагаю, две тысячи душ. Есть также два-три помещика, которые философски проедают свой незначительный доход, чуждые как демону честолюбия, который ими не интересуется, так и фимиаму славы, однако не винным парам.

Кроме того, здесь есть уездная школа, где я присутствовал на экзамене, торжественность которого превзошла все мои ожидания. В городе есть кроме моего ещё два фортепьяно, три скрипки и флейта, сбившиеся с такта, под музыку которых танцует здешняя молодёжь на свадьбах и других увеселительных собраниях, приуроченных к какому-либо случаю. Здешние Штраусы - слуги русских или польских господ, сосланных сюда за разного рода мелкие преступления; таким образом, большое искусство здесь не представлено. Да и по своей природе сибиряк мало музыкален. Описанный мною оркестр обычно приглашают на парадные обеды. Считается хорошим тоном считать его плохим и переносить как необходимость этикета и приличия.

Мужчины читают здесь официальную газету, интересуясь коммерческими объявлениями, а прекрасный пол - один-два журнала и переводы нескольких бесцветных и пресных романов мадам де Музольер. Битва классиков и романтиков здесь нам так же чужда, как крестовые походы или Пунические войны. Железные дороги и паровые машины, слухи о которых наконец дошли и до нас, ещё у многих вызывают недоверие. Их расценивают как некую любопытную забаву вроде фейерверка или автоматического шахматного игрока. И вообще в их представлениях обо всём этом масса путаницы. Быстро и хорошо воспринимают всё то, что касается моды. В этом заключается контакт с Европой.

Рынок спроса на модные вещи здесь испытывает те же колебания, что и в Старом Свете, лишь с опозданием на несколько месяцев. Шляпки мало согласуются с колебаниями моды, так как операция с их стиркой смешивает все стили и искажает их форму до такой степени, что становится неуловима художественная идея, положенная в их создание. На балах пока танцуют вальс. Контрданс безраздельно уже господствует в Тобольске, а здесь о нём знают лишь по названию. Также неизвестны здесь ни галоп, ни жига, ни камарго.

Вот приблизительно все этнографические и прочие сведения, какие мне удалось собрать. Для того, кто обрёк себя на одиночество домашней жизни, ты, вероятно, найдёшь меня довольно осведомлённым, а это первобытное состояние здешнего общества даст тебе понять, что я ничего не теряю, лишая себя общения с ним. Я пришлю тебе, дорогая сестрица, что-нибудь из своей музыки, когда напишу что-либо новое. Ту, которую я сочинил давно, нахожу неприятной. Не буду больше упрекать тебя за то, что ты (о чём я писал ранее), уезжая [в Париж], оставила Леониду в Бордо, и всё же не могу не удержаться ещё раз не сказать тебе, что во время этого путешествия она узнала бы больше, чем за год в пансионе. Англичане говорят о travelled girl***, что звучит как похвала.

Вообще, неправильно представление о том, что всё наиболее важное должны узнавать на школьной скамье. Образование заканчивается в 18-летнем возрасте, и молодые люди, окончившие школу, мнят себя уже настоящими мужчинами и совершеннолетними. Я провёл всё лето в своём саду, поливал цветы и овощи, дыни и арбузы. Лето было холодное и дождливое, а осень, близость которой уже ощущается, внушает мне опасение, что мои арбузы замёрзнут, не успев созреть. Прощай, моя добрая сестрица, продолжай мне писать - чем чаще, тем для меня лучше. Привет от меня твоему мужу и тысяча нежностей твоим детям. Обнимаю тебя миллион раз.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

**Музыкальные интервалы.

***Девушка, которая путешествует (англ.).

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. хр. 18, л. 16-17.

1 Мейербер Джакомо (Якоб Либман Бер, 1791-1864), композитор, жил во Франции, Италии и Германии. Создал жанр героико-романтической оперы.

18. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 13 (25) октября 1838

Моя добрая сестрица! Ещё до твоего письма за № 4 от августа месяца я получил два других, посланных тобою из Парижа, но среди них нет того, которое ты мне написала, находясь у дядюшки Лафоре. Ты мне доказала свою правоту, почему не взяла с собой Леониду. Твои доводы достаточно основательны, но они мне не были известны. Я тебя порицал тогда, только исходя из тех доводов, о которых ты мне писала и которые я считал неосновательными, а именно - опасение нарушить курс обучения в пансионе. А эти магические слова «курс обучения» для меня не имели особого значения. Вся жизнь - вот наш «курс обучения», единственный, который я признаю. Я хорошо представляю себе, как её, бедное дитя, ты могла огорчить, ибо самые основательные доводы не могут утешить не только малого ребёнка, но и взрослых детей.

Я был очень рад твоему письму, милая и добрая Алина. Прежде всего ты не поленилась подробно всё описать, а я люблю длинные письма. Кроме того, ты меня как бы перенесла в жизнь большого города. Я повсюду следовал за тобой, запыхавшись, считая, как и ты, дни слишком короткими, чтобы, например, посетить Ботанический сад, находящийся слишком далеко. Ты заставила меня проделать бегом всю прогулку по всему Парижу. Я прочитал столько описаний Парижа, буквально тысячи, и всё же они не заставили бы меня подняться из своего кресла. Но когда об этом пишет тот, которого сильно любишь, воображение живо переносит в описываемые места, и я восхищался, смеялся и плакал от волнения вместе с тобой.

Прошу понять и поверить мне, что это было истинно так, и если представится случай, я буду смотреть на Париж совершенно также, как ты, как всякий другой, кто приезжает из провинции. Не следует тебе на это обижаться, ибо я ещё более провинциален, нежели ты. Мне хорошо известно, что особое очарование города представляет то, что отличает его от других городов, - его общество. Но такое удовольствие доступно лишь тем, кто пускает там корни, да и в том случае, если бы твой муж захотел сам сопровождать тебя при выходах в свет, например в такие избранные и изысканные салоны мадемуазель Марс или мадемуазель Гриси.

Чтобы не иметь вида человека, свалившегося с луны, надо предварительно как следует обо всём заранее осведомиться, поразмыслить над афишами и объявлениями, внимательно присмотреться к светским львам и знаменитостям, быть в курсе всех событий за прошедшие месяцы. Как только своё мнение обо всём этом будет составлено, ты можешь почувствовать себя во всеоружии, чтобы выйти в свет. Ранее делать этого не следует, ибо это непредусмотрительно и опасно. Однако у тебя едва ли хватило бы времени, чтобы ко всему этому приготовиться. Как видишь, я не разделяю твоего разочарования. Произошло всё то, как и должно было бы произойти, и ленность твоего мужа здесь совершенно ни при чём. Конечно, не то чтобы я его совсем оправдывал. Я не до такой степени сибиряк, чтобы доказывать тебе правоту мужей.

А теперь по порядку о том, что ты меня спрашиваешь, дорогая сестрица. Я нахожу, что ты очень добра, полагая, что я в течение шести лет барабанил на расстроенном фортепьяно. Боже мой! Уже давно в наказание за свои грехи я его сам настраиваю, и это далеко не прекраснейшая сторона искусства. Это подобно тому, как растирать краски, что совсем невесело. Но эта трудность, которую необходимо преодолеть, не так важна, более всего необходима страсть к музыке, чтобы смириться с этой тяжкой работой. Всякий раз, как фортепьяно расстраивается, я много занимаюсь ремеслом мастера струнных инструментов, ибо путешествие, которое оно совершило по земле и по воде, было для него не без происшествий.

Кстати, о музыке Листа, которую ты находишь трудной, слишком трудной. Я только получил из Петровского его «Видения» и поэтические гармонии. Этот любезный сюрприз мне сделал один из моих собратьев по искусству. Я теперь упражняюсь в разборе нот. Мне кажется, что эту музыку труднее разбирать, чем исполнять, после того как ты уже с ней ознакомился, что довольно странно и оригинально (не знаю, что из двух), пока и не буду знать, до тех пор, пока не буду бегло её читать. Я попрошу брата прислать романсы, которые ты мне рекомендуешь, а также музыкальные пьесы, которые играет Леонида. По ним я увижу, на каком уровне находится Леонида и какое пение ты любишь. Я буду иметь двойное удовольствие - играть и петь эти произведения.

Я сейчас думаю, что ты уже убедилась, почему мой портрет не дошёл до тебя. Алексей написал мне, что оставил его у себя, чтобы заказать с него копию (если только он не захотел скрыть факта его гибели). Полагаю, что он и ты мне сообщите, в чём дело. Что же касается шарфа, то ты напрасно думаешь, что мне пришлось понести большие расходы, чтобы его купить. Моя единственная заслуга состоит лишь в том, что мне пришлось немного похлопотать, дабы его достать, поскольку это не совсем обычный предмет здешней торговли. Алексей не дозволяет мне ни в чём не испытывать нужду, даже иметь достаток, с той поры, как я нахожусь в Сибири. Уверяю тебя, что я уже сделал не один подарок. Не будучи самым богатым на поселении, я благодаря ему был одним из самых обеспеченных. Отсюда моя мания делать подарки, а потом ты должна знать, что это один из верных признаков болезни старого холостяка.

Мне ещё не хватает убелённых сединой висков, а она не замедлит появиться, и вот тогда я буду совершенно в своей роли. Он, вероятно, тебе уже сообщил о другом шарфе, который я купил до пропажи первого (первый уже кажется теперь мне некрасивым). Таким образом, у Леониды будет второй шарф. Уверяю тебя, моя дорогая сестрица, что ты огорчаешь меня, напрасно сетуя на мою бедность. Это правда, что я, будучи уже не таким здоровым и становясь старше, стал более дорожить удобствами, чем раньше, но и с этой стороны я удовлетворён свыше всех своих ожиданий. Зато я не подвержен никаким расходам, связанным с тщеславием, - единственным, что действительно разоряет и не имеет пределов. Хочешь этому поверить или нет, но я не считаю его отсутствие лишением. Живя в настоящее время в городе, или, скорее всего, в некоем его подобии, я в какой-то степени вынужден следить за своей одеждой, что может быть повод для сожаления о деревне, которая, разумеется, недостойна сожаления.

Ты подумаешь, что я философствую. Мы живём уже не во времена Диогена1. Но по правде сказать, мне хотелось бы иметь побольше тщеславия. Это неиссякаемый источник удовольствий и в данном случае доступный самым наименее счастливым избранникам судьбы. Я считаю, что Сибирь слишком рано сделала меня рассудительным, по крайней мере в этом плане, что меня весьма огорчает. Прибавь ко всему этому, что в нашем городе-мышеловке нет ни оперы, ни выставки, ничего, что создало искусство, чтобы обольщать и разорять людей, и ты убедишься, что я гораздо богаче тебя и Алексея.

Во всём том, что я говорю, нет ничего парадоксального. Это сущая правда. Я, например, совсем иначе восприму твой подарок, что ты мне готовишь. Я далёк от того, чтобы растрогаться тем трудом, который он мог тебе стоить; даже если это будет труд Пенелопы2, я приму его с радостью, но без примеси озабоченности и тысячу раз буду тебе благодарен за то, что ты будешь думать, какое удовольствие он может мне доставить. У меня есть подушка работы маменьки, а также домашние туфли работы Аглаи, и я их бережно храню.

Мне хотелось бы удовлетворить твою любознательность о городе, в котором я живу. Но что сказать о застывшем в оцепенении городе с его ископаемым населением, подобно жителям Помпеи? В одном из своих писем я немного познакомил тебя с местными нравами и обычаями. Местного колорита здесь хватает, но он бесцветен и лишён всякого интереса. Я к этому ещё вернусь, когда сделаю какие-нибудь новые открытия. В городе нельзя найти улицу, которая не была бы заполнена мальчишками, играющими в мяч или запускающими бумажные змеи. Воздух буквально наполнен этими змеями. А поскольку каждый день здесь дует ветер, от чего теряешь терпение, тем более довольны в это время мальчишки. Для них улица - обетованная земля.

Кроме того, дни и ночи проводят на улице стада гусей, стоя на часах, как на Капитолийском холме. Изредка проезжающие какие-нибудь дрожки нарушают покой улиц. И только по воскресеньям или по праздникам, в часы церковной службы или после полудня, улицы оживают. Появляются лошади, добрые и красивые животные, а что касается экипажей, то забавно видеть разъезжающие чинно эти допотопные повозки.

Ты пишешь, милая и добрая Алина, что мои письма тебе очень нравятся. Надо тебе знать, что я беседую и шучу непринуждённо лишь с добрыми и настоящими друзьями. Всё наше тесное общество здесь состоит из двух товарищей по ссылке. У каждого из них свой конёк: один беседует со мной о философии, другой о медицине. Всё это забавно, но не весело. Помимо этого, недостаточно быть знающим человеком, иногда надо уметь и посмеяться над наукой. Но это привилегия истинно ей посвящённых. Послушаешь меня, можно подумать, что я кладезь знаний, но ты знаешь, что я не это хочу тебе сказать.

Княгиня Трубецкая ещё в Петровском, который должна покинуть будущим летом. У неё две дочери и два сына, трое младших очень красивые дети. Заботы о них и воспитание старшей отнимают у неё всё время. Я не знаю, каким образом она устраивается, чтобы всё успеть, не покидая своей кушетки, так как лежит постоянно на ней в своей величественной позе. Но в хозяйстве полный порядок благодаря деятельности её мужа, встающего на свои ходули и измеряющего ими пространство подобно жителю ланд. Княгиня чувствует себя счастливой, так как её запросы весьма умеренны. Можно сказать, что она создана специально, чтобы находиться в этом положении. У неё есть какие-то надежды, что она сможет переехать и сюда и здесь обосноваться, подобно семье Анненковых, чего я ей желаю от всей души.

Мне досадно, что ты мне ничего не пишешь о Вареньке. О ней у меня ещё меньше известий, нежели какими располагаешь ты. Я забыл тебе сказать, что я так и не услышал здесь соловья. Это останется на будущую весну. Всего наилучшего тебе, дорогая сестрица. Да сохранится твоя дружба ко мне, как и моя к тебе.

Твой брат Пьер С.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 20-21.

1 Диоген Синопский, древнегреческий философ, отличался крайним аскетизмом, по преданию, жил в бочке (пифосе).

2 Жена Одиссея Пенелопа в ожидании своего мужа, чтобы оттянуть время от притязаний женихов, в течение трёх лет ткала, а ночью распускала готовую ткань.