22. А.Н. де Мальвирад*

[Курган,] 6 (18) апреля 1839

Милая и добрая сестрица! От всего сердца благодарю тебя за твоё письмо от 13 февраля, которое пришло в самый день Пасхи, в тот самый момент, когда мне было очень грустно находиться в одиночестве, когда обычно другие люди собираются в этот день вместе, чтобы предаваться веселью. Я никогда не упускаю в этот день сказать самому себе: «Ах, если бы я вновь мог стать ребёнком или превратиться в народ - это древнее дитя». Вот у тебя большое семейство, и ты, несомненно, часто сетуешь на крики и шум, а также и на огорчения, которые тебе причиняют дети. Ты и не знаешь, как я завидую твоему удовольствию, которое ты получаешь от детей. Его не заменит никакая другая радость.

Я обнимаю Леониду и благодарю её за то, что она помнит обо мне. Через год или два она уже получит достаточные знания, чтобы покинуть пансион и вернуться к тебе. Она будет для тебя поддержкой, к тому же если приобретёт вкус к чтению и занятиям, то с тобой и с хорошими книгами узнает гораздо больше, чем в пансионе. Как видишь, я настаиваю на своём мнении: я не люблю школу. Если послушать меня, можно подумать, что я только что вчера покинул её.

Как ты огорчаешь меня, дорогая Алина, тем, что твоя отвратительная лихорадка так долго тебя терзает. Эта болезнь превращается в настоящее мучение, когда она так долго длится, но, несомненно, в этом есть и твоя вина. По-видимому, ты не щадишь себя и ведёшь себя неблагоразумно. Нездоровье влияет на настроение, и ты бы не предавалась печали, если бы чувствовала себя хорошо. Я это испытываю на себе каждый день. Поверишь ли, когда я здоров, то нахожу удовольствие в своём одиночестве и в своём воображении дохожу до того, что появись в этот момент даже самая добрая фея, которая предложила бы мне исполнить все мои желания, я оказался бы в затруднении и попросил бы оставить меня в покое. Но, спохватившись и поверив в её всемогущество, я всё же попросил бы её вызволить меня отсюда и дать возможность вновь увидеть вас всех, кого я так люблю, и кроме этого желания, у меня нет никакого другого.

Напротив, когда я болен, не зная, что со мной, то всё вижу в совершенно чёрном цвете и вследствие этого настолько теряю здравый смысл, что становлюсь смешным. Именно в это время я особенно ощущаю нужду в небольшом обществе, причём в обществе более интимном и для меня подходящем. Именно этого мне здесь больше всего не хватает.

Ты ошибаешься, дорогой друг, насчёт княгини Трубецкой, что отсутствие у неё воображения заставляет её довольствоваться лишь материальным благосостоянием. Не понимаю, почему ты составила о ней такое плохое представление. Действительно, у неё нет должного вкуса к изящным искусствам, но во всём остальном она обладает развитым умом. Она прекрасно может вести беседы обо всём, много читает, и её подчёркнутое нежелание к передвижениям нисколько не влияет на её душевную активность. Она счастлива в семье, у неё есть узкий круг друзей, с которыми часто видится, когда хочет, а кроме того, она обладает тем качеством, что называют «счастливой натурой», которая заставляет её во всяком положении видеть всё с хорошей стороны и этим быть глубоко удовлетворённой, никогда не огорчаясь ни на минуту. В этом ей очень помогает её благочестие.

У тебя есть и ещё одно заблуждение, которое я должен рассеять, а именно, что Сибирь и её климат благотворно влияют на способность женщин к деторождению. Я не видел бы ничего плохого в том, чтобы это убеждение широко распространилось. Тогда бы высший свет, который теперь направляется в Карлсбад, Мариенбад и в Германию, направился бы вереницей к нам, и тогда компании молодых женщин и денди (как неизбежный хвост кометы) внесли бы оживление в уныние нашего уединённого края.

Если бы нашли способ заинтересовать Ганемана1, обладающего даром убеждения, в распространении этого нового лечебного средства, это было бы великолепной услугой, которая могла бы быть оказана ссыльным, тем более что этот совершенно девственный край имеет также и свои термальные воды. В окрестностях Байкала есть серные и кислые источники, посещаемые редкими направляющимися туда паломниками, исполненными верой в них, и, возвращаясь оттуда, рассказывают о них чудеса. Слава об этих источниках расходится таким образом на тысячи вёрст, если можно говорить о славе в этом пустынном крае. Известность, стоголосая слава - это всего лишь слова, лишённые всякого смысла в Сибири, как и в пустыне Сахаре.

Вернёмся к особе, о которой идёт речь. Она поведала о своём горе доброму врачу2, который находился с нами в тюрьме. Для нас он был ангелом-хранителем, ибо оказал не одну услугу своим товарищам по ссылке. Он определил своей пациентке подходящий ей режим, которому она строго следовала в течение почти двух лет. Благодаря этому она выздоровела. Это настолько было поразительно, что по сравнению с ним Жигону нечем было бы похвастаться. Прошу прощение за не очень неподходящее сравнение. Вот отгадка, вот чудодейственное свойство, которое ты приписываешь сибирскому климату.

Нет, разумеется, я не знаю никого, кто бы хвалил этот климат. Действительно, есть немало людей, которые приезжают сюда по доброй воле, но это те, кто стремиться разбогатеть. Этот край с его неисчерпаемыми россыпями ценных металлов когда-нибудь затмит Перу. Леса и горы золотоискатели избороздили в разных направлениях, но если они уносят с собой золото, то оставляют там своё здоровье.

Когда ты рассказываешь об обществе Марманда3, со всем тем, что мне о нём известно, то должен признать, тебе повезло немного больше, чем мне. По крайней мере, у тебя больше оснований для утешения. Здесь же таковых совсем не имеется. Надо думать о том, как оставаться самим собой. Судя по твоим словам, тебя хорошо принимают и ценят, и это меня примиряет с добрыми людьми твоего города. Здесь же я слыву за нелюдима, и меня обвиняют в гордости и скупости. Мне стало известно, что моё добровольное уединение их оскорбляет, но мне ничего не остаётся, как к этому привыкнуть и не мешать им заниматься пересудами. У всех у нас всевышний судия, единственный, кто справедлив и кого следует бояться.

Я стараюсь вести себя таким образом, чтобы заслужить уважение. Заставить себя любить иногда не самое главное. Счастливы те, которые могут заслужить не только любовь, но и уважение. Ты недовольна музыкой, которую вынуждена играть. Но та, которую я исполняю, во сто крат, могу с тобой поспорить, хуже, и, кроме того, вот уже несколько дней, как мною овладело уныние. Я более не открываю фортепьяно. Однако пусть тебя это не беспокоит, ибо такие приступы длятся недолго, пока мне не встретится человек, знающий толк в музыке. Ничто меня так не приводит в отчаяние, как суждения профанов. Играть перед невеждами - профанация сама по себе, это всё равно, что открыть тайну своего сердца равнодушному человеку.

Общей чертой Марманда и Кургана - наваждение нищих, но у нас есть ещё и нечто другое, о чём вы не имеете представления. Представь себе, что у нас существуют бездельники, у которых есть повозки с лошадьми; на них они объезжают деревни и собирают в виде милостыни зерно, муку, печёный хлеб, яйца, масло; часть из этого продают; кроме того, имеют и свой запас провизии не менее как на пару месяцев. Это показатель двух вещей: неверного представления народа о милосердии, а также изобилия, в котором здешний народ живёт.

В Англии, например, помощь от прихода получают только работающие, и при условии, если плата поденщику недостаточна для того, чтобы нормально прожить. Здесь же если человек захочет трудиться хоть самую малость и благоразумен в своих поступках, по истечении уже нескольких лет он будет жить в достатке, наслаждаясь даже некоторым благосостоянием и становясь настоящим хозяином. Это сравнение не в пользу гордого Альбиона, который со всеми своими достижениями в политике не смог предохранить себя от язвы пауперизации.

Я замечаю, что говорю с тобой без всякой связи и порядка обо всём, что мне приходит в голову. Но эта непринуждённость в переписке мне очень приходится по вкусу, и, не желая извиняться в этом перед тобой, прошу со мной не стесняться. Твои письма мне безмерно нравятся. Всего тебе наилучшего, моя любимая сестрица, привет от меня твоему мужу и много-много поцелуев твоим детям. Обнимаю тебя и люблю всем сердцем.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 28-29.

1 Ганеман Самуэль (1755-1843), немецкий врач, основатель гомеопатии.

2 Имеется в виду Ф.Б. Вольф, член Южного общества, отбывавший каторгу в Чите и Петровском заводе, затем находившийся на поселении в с. Урике, Иркутской губернии, в 1845 г. переведён в Тобольск, где в 1854 г. и умер. Занимался лечебной практикой на каторге и в ссылке, лечил безвозмездно своих товарищей и окрестных жителей.

3 Марманд - небольшой старинный городок на р. Гаронне, близ которого находилось фамильное владение графа де Мальвирада.

24. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 2 (14) ноября 1839

Вот наконец я и вернулся в свою хижину, моя добрая и милая Алина. Прошу тебя не сердиться за то, что я задержался с ответом на твои письма за № 9 и № 10. Это не из-за моей лени, не по небрежности или забывчивости, совсем не поэтому. Я ожидал момента, когда по возвращении в свои пенаты буду один, чтобы ничто меня не беспокоило и не отвлекало. Да простит мне Господь, что я забыл тебе написать о моём отсутствии более чем месяц. Впрочем, Аглая должна была тебе об этом написать. Я перенёс много неприятностей в дороге: мокнул под дождём, замерзал от холода и думал, что не вылезу из грязи, доходившей до оси колеса. В Тобольске я увиделся с некоторыми людьми и вновь встретился со своими бывшими знакомыми, которые проявили ко мне самые дружеские чувства.

Много следовало бы тебе о них рассказать, ведь мы не виделись уже несколько лет. Это мои старые друзья по Петровскому - господин и госпожа Фонвизины1. Какая добрая и достойная эта женщина! С тех пор как я её увидел вновь, уже, по правде говоря, более не осмеливаюсь жаловаться на свою судьбу. Живя в течение 12 лет в разлуке со своими детьми и матерью, она, с расстроенным здоровьем, постоянно страдая от болей, лишённая каких бы то ни было развлечений, она сохранила доброту и безропотность, временами даже весела, если болезнь на время отпускает её.

Совсем в ином характере княгиня Трубецкая, которую ты знаешь. У неё есть одно ценное преимущество, заключающееся в том, что она лишена воображения. У Фонвизиной же, наоборот, этого очень много, и она всю жизнь борется с этим качеством. Что стало бы с бедной женщиной в таком состоянии, если бы Бог не дал ей веру, чтобы утолить жажду этой страстной души?

Тобольск построен на болоте, солнце появляется там весьма редко, туман как в Лондоне, улицы пустынны, как в любом другом городе, население которого убывает; словом, очень унылое место. С моими привычками отшельника мне не хватает лишь небольшого общества. К этому надо ещё, чтобы небо мне улыбалось и чтобы я мог свободно дышать воздухом. По возвращении в мою прежнюю обитель первым делом было извлечение из сундука дорогих мне портретов. Я тотчас окружил себя изображениями тех, кого люблю, обо чувствую себя одиноким и печальным. Я боюсь резкого перехода от оживлённого к спокойному существованию по своём возвращении.

Однако мне недостаточно было трёх дней, чтобы войти в русло своих обычных дел, которыми я занимаюсь с терпеливым упорством. Что же касается моего здоровья, то я не получил из моей поездки той пользы, на которую рассчитывал. Врач, у которого я консультировался, хотел удержать меня, чтобы обследовать меня на досуге. Но за это время что стало бы с моим хозяйством в Кургане? Мне необходимо было вернуться, чтобы найти всё в том порядке, в каком я его оставил, и чтобы, по крайней мере, не застать мою лошадь искалеченной, а дом без крыши, - настолько мои люди не внушают мне доверия. Однако я ещё их должен благодарить за то, что они что-то делают, притом с таким важным видом и представляясь самыми честными людьми в мире.

Проезжая через Ялуторовск (небольшой город, находившийся на моём пути), я встретил своего старого товарища2. Он увлечён ботаникой и травами и столько рассказывал мне об удовольствии их собирать, что я решил делать то же самое, что и он. Он был настолько добр, что одолжил мне несколько книг по ботанике и подарил свой гербарий из 333 экземпляров трав, собранных им вокруг города. До того как Алексей не вышлет мне всего того, чтобы мне стать ботаником, у меня теперь есть всё необходимое, которое вооружит меня знаниями для того, чтобы иметь возможность в ближайшую весну отправиться в поле.

Ах! Если бы я смог приобрести любовь к растениям! Возможно, она превратится даже в манию. У меня бы тогда была бы цель обходить поля и леса и не считать число вёрст, которые прохожу. Нужна любовь к жизни, и вот появилось то, что мне недоставало и к чему я получаю охоту среди прочих занятий. Я люблю музыку, однако не настолько, как бы мне этого хотелось. И затем, как заставить себя слышать её по-настоящему? Та же, которую я исполняю все дни, меня волнует не более как трезвон. Научные занятия, чтение - всего лишь времяпровождение, но не моя склонность к ним.

Пробовал охотиться, но это занятие оказалось не для меня. Вообрази себе удовольствие, которое я должен был испытать, пройдя пятнадцать вёрст через болота, с тяжёлым ружьём на плечах, думая совершенно о другом, но не о дичи, замечая птицу лишь в пределах недосягаемости, промахиваясь без всякого сожаления и скорее испытывая при этом чувство облегчения, чем что-либо иное, ибо имею сочувствующую душу травоядного. Наконец, возвращаясь домой, измученный от усталости и спрашивая себя, не лучше ли было взять с собой книгу или трость, чем эту смертоносную трубу, от которой у меня совершенно раздавлено плечо. Ты, вероятно, можешь подумать, что я представляю собой странного охотника, не правда ли? Итак, чтобы попробовать делать что-либо другое, я в апреле или скорее в мае будущего года начинаю собирать травы и буду тебе об этом писать. Быть может, эта безобидная «охота» мне лучше удастся?

Я рассказывал тебе, мой добрый друг, только о себе. Хотелось бы тебе сказать, что налёт грусти, который я чувствую в твоих письмах, меня очень огорчает. Не пренебрегай ничем, прошу тебя, чтобы поправить своё здоровье; ради бога, заботься о нём, ибо именно от этого, к несчастью, тебе в голову приходят самые мрачные мысли. Спасибо тебе за всё, что ты мне рассказываешь о себе и о твоих детях. Прощай, дорогая сестрица. Я напишу тебе совсем скоро и гораздо больше, чем сегодня. Обнимаю тебя тысячу раз и с неизменной нежностью. Передавай поклон твоему мужу.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 33-34.

1 Фонвизин Михаил Александрович (1787-1854), отставной генерал-майор, член Союза спасения и Союза благоденствия, участник подготовки восстания в Москве в декабре 1825 г. Осуждён по IV разряду и по конфирмации приговорён к 12-летней каторге. В 1832 г. обращён на поселение в Енисейск, затем переведён в Красноярск, в 1837 г. - в Тобольск. Его жена Наталья Дмитриевна (урожд. Апухтина), последовала за мужем в Сибирь.

2 «Старый товарищ» - И.Д. Якушкин, с 1836 г. живший в Ялуторовске.

26. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 8 (20) декабря 1839

Алина! Милая и добрая моя сестрица! Я больше не верю в эффективность всех этих термальных вод, о которых ты мне пишешь. Люшон, Бигон и все эти источники мне представляются такими же целебными, как вода в реке. Твои прогулки верхом и пешком в горах, по моему мнению, для тебя более целебны. Однако я должен предупредить тебя об одном: не стоит утомляться, ибо это может повредить здоровью так же, как отсутствие моциона. Умеренность во всём и всегда - вот высший закон, чтобы хорошо себя чувствовать. Я знаю, что иногда это очень надоедает, но что поделаешь?

Твоя надежда на излечение вызывает во мне радостное чувство, дорогой друг. Хоть бы господин Ларси не ошибся, как другие! Пусть это будет в Виши или в Париже, где ты будешь лечиться, лишь бы я знал, что ты избавишься от страданий, которые терпишь так давно. Какой бы большой радостью стала для меня эта весть! Ты доставляешь мне большое удовольствие, касаясь нас троих (вместе с Аглаей), что невозможно, чтобы мы все перестали друг друга любить, хотя в этом нисколько не сомневался. Тем не менее мне необходимо, чтобы мне повторяли эти утешительные слова.

Всякий раз, как мне случается думать о моей будущей жизни, которую я бы себе избрал, вы обе представляетесь мне необходимым условием для моего счастья. Несмотря на разлуку в течение стольких лет, я уверен, что касается чувств, воспоминаний и представлений, я оказался бы с вами в полном согласии, гораздо более, чем с теми, которых знаю. В самом деле, слишком долго испытывает нас Небо, но так как Оно всемогуще, почему сомневаться мне в Его милосердии и терять надежду? Кроме веры и надежды нам остаётся помочь страданиям души.

Письмо Леониды мне показалось милым, а её почерк красивым. Прошу тебя, похвали её от моего имени и поблагодари за доставленное мне удовольствие. Я рассчитываю непременно ей ответить, но не сегодня, за недостатком времени. Знаешь, её письмо произвело на меня странное впечатление. Я представлял её всегда ребёнком, не знаю даже почему, ибо мне легко сосчитать, сколько ей лет. Вдруг она явилась передо мной совсем взрослой. И вот я, сосчитав, сколько лет прошло, обнаружил, что я сам старше, чем думал. Но мы все таковы и совершенно неисправимы. И как бы мы ни замечали, что время летит с такой быстротой, мы не хотим этому верить.

Кстати, по этому поводу ты сетуешь, что тебе, дорогой друг, не хватает времени, но ты и не подозреваешь, что это состояние самое благоприятное для тебя. Что же касается меня, то считаю себя счастливым, находясь в таком же положении, что и ты. День мне кажется слишком коротким для всего того, что мне надо сделать, а так как я знаю, что времени всегда или слишком много, или слишком мало, я предпочитаю, чтобы мне его не хватало, чем следить за ленивой стрелкой часов, - пренеприятное занятие, на которое я был много раз обречён за свои грехи, и воспоминание о нём меня приводит в ужас.

Я знал одного человека, а провёл с ним под одной крышей около десяти лет, который постоянно спешил, при этом не делал ничего особенно важного, всегда занятого то тем, то другим, торопясь опередить наступление определённого часа, всегда весь в делах, всегда жалуясь на то, что не имеет ни одной свободной минуты, и когда наступала ночь, он сожалел, подобно Титу1, ещё об одном потерянном дне. Я находил его несколько странным в этом бесконечном возбуждении, но чем более я размышлял, тем более считал его счастливым смертным и поистине достойным зависти. По правде говоря, что может быть счастливее, чем иметь возможность создавать себе по желанию обязанности, дела, в значимость которых слепо веришь, предан им душой и телом и ими увлечён?

За исключением небольшого числа избранных, известно ли тебе, что только дети и молодые люди обладают этим ценным преимуществом? В этом возрасте лишь бы дали вам волю, время всегда кажется коротким. Но когда позже наступает разочарование и безразличие, то да берегись скуки! Однако я не разделяю мнения мадам Сталь, которая утверждает, что разочарование, как она его называет, якобы болезнь незаурядных людей. Пока человек не ограничивает своё мышление заботами мирской жизни, перед ним всегда стоит великая и прекрасная задача - нравственного самоусовершенствования и спасения своей души, если он имеет счастье быть верующим. Тот, кто не любит Бога и добродетель более всего остального, далёк от того, чтобы быть незаурядным. Он попадает в разряд заурядных, даже весьма заурядных людей.

Мои размышления, возможно, излишне пространны. Я предаюсь им, может быть, с излишним удовольствием, они не очень занимательны, не правда ли, добрая сестрица? Я и сам так полагаю, и согласно твоему желанию было бы лучше, если бы я рассказал тебе что-нибудь нового о своей жизни. Но что рассказать тебе о себе, о чём не было бы тебе уже давно известно? Пока всё то же самое. Всё то же растительное существование, которое я веду. Однако вот уже несколько месяцев, как я с увлечением занимаюсь ботаникой, и я перестал жаловаться на то, что доведён до растительной жизни. И возможно ли это, здраво рассуждая, когда я изучаю бесконечное множество существ, гораздо более интересных и полезных, чем я, обречённых на растительное существование ещё худшее, чем моё, когда с наступлением зимы они умирают или засыпают, чтобы пробудиться лишь весной, в то время как я, слава богу, живу, бодрствую, чтобы любить и надеяться?

Поэтично ли всё это, о чём я говорю тебе? Доказательство того, что 30 градусов холода в эти дни ещё не заморозили ни моего сердца, ни воображения, - самое успокаивающее известие, которое я тебе сообщаю. Прошу тебя, не воображай, что ты так легко потеряешь свой красивый голос. Дар, ниспосланный свыше, не приобретается и не теряется так быстро. Напиши мне, подаёт ли кто-нибудь из твоих дочерей надежду унаследовать твоё контральто. Кланяйся от меня барону де Мальвираду, тысячи поцелуев моей крестнице, а тебе вся нежность и любовь моего сердца.

Твой брат Пьер С.

P. S. Получил твой ответ за № 11 от 15 октября.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 37-38.

1 Тит (39-81), римский император с 79 г. Прославился мудростью и благожелательностью к людям. Свистунов имеет в виду свидетельство римского историка Светония: «Однажды за обедом он (Тит. - ред.) вспомнил, что за целый день не сделал никому ничего хорошего, и произнёс свои знаменитые слова, памятные и достохвальные: «Друзья мои, я потерял день!»

28. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 29 марта (10 апреля) 1840

Дорогая Алина! Ты пишешь, что получила моё письмо от 9-го, но какого месяца? Мне кажется, судя по твоему ответу, это письмо за № 6-м от 17 [ноября 1839]. Однако я написал тебе также под № 5-м 2 нояб[ря]. Я прошу тебя на будущее время указывать мне №, нежели дату, и таким образом, если не все мои письма доходят до тебя, а это несчастье, перед которым мы бессильны и с которым надобно смириться, то, по крайней мере, ты будешь для меня вести счёт тех из них, которые потеряются в пути.

Когда я говорю, что ты должна вести для меня счёт письмам, я нисколько не имею в виду, что писать тебе письма - жертва для меня или моя обязанность. Я совсем далёк от этого. Наоборот, я хочу, чтобы ты знала: писать для меня истинное удовольствие, и, конечно, я хотел бы писать чаще, если бы кто-нибудь захотел взять на себя заботу о моём хозяйстве. Оно отнимает у меня не только время, но и спокойствие духа, в котором я так нуждаюсь, ибо я взял себе за правило писать вам о себе лишь в благоприятный для меня момент. Иначе на том расстоянии, которое нас разделяет, и из-за вашего неведения о многих подробностях моего здешнего существования писать вам о себе, находясь в плохом настроении или раздражении, значило бы создать у вас преувеличенное, а следовательно, и ложное представление о моём положении.

Я без стеснения пишу обо всех моих мелких неприятностях вам, а также и маменьке, но для этого я жду, чтобы шквал плохого настроения прошёл, иначе рассудок, потерявший равновесие, будет нести всякий вздор. Этот приём выжидания делает мой рассказ не столь драматичным, но с тех пор, как драму сделали предметом рассуждения, то и этого сейчас достаточно, и даже более чем достаточно. Когда-то я искал волнений подобно парижанке. Я их жаждал повсюду, само собой не обнаруживая их в той обстановке, в которой нахожусь. Из-за этого я чувствовал себя весьма достойным жалости, покоряясь необходимости, что можно жить, и не вызывая волнения в своей крови, и что в силу этого только лучше себя чувствуешь.

Треволнения хороши для избалованных судьбой и обществом сынков, сытых и уже пресытившихся удовольствиями, но мы, наш брат, для кого ничто само собой не делается, сами должны хлопотать о том, чтобы иметь суп, истопить печь, заботиться о хлебе насущном. Живя в большем довольстве, чем пролетарий, я, как и он, тружусь в поте лица своего и также жажду отдыха и покоя. Ни на что другое я не претендую, да и не могу этого другого добиться. Таково моё отступление, которое тебе трудно понять. Моё хозяйство и люди с некоторых пор стали доставлять мне немало хлопот, и у меня нет свободного времени, чтобы заниматься ботаникой или чем-либо другим.

Письмо, которое тебе пишу, я вынужден был прервать вчера и продолжаю сегодня. Как только я закончу воспитание нового человека, который поступил ко мне в услужение (если я только этого добьюсь), я вновь с радостью примусь за своё каждодневное дело в размеренном и спокойном ритме и не буду желать каких бы то ни было треволнений.

Я поздравляю тебя с настойчивостью в изучении английского языка. Десять лет тому назад я ревностно занимался им, но не было никого, с кем можно было бы на нём говорить, и он остался для меня мёртвым языком. Наконец, прочитав несколько книг по истории, романов и стихов поэтов-классиков, я его забросил уже давно, что и должно было случиться из-за того, что язык, на котором не говоришь, надоедает.

Ты защищаешь, дорогой друг, графиню Мерлен с такой настойчивостью и с таким жаром, что заставило меня подумать, будто в моих нападках на неё было больше неприязни, чем мне хотелось бы. Но чтобы нам прийти к согласию, скажу тебе, что, если пятьдесят лет значится лишь в выписке о её крещении, тогда как глядя на её молодой облик ей дашь не более тридцати, она счастливая женщина, являющаяся исключением из правила; следовательно, я предоставляю ей полную свободу поступать по своему усмотрению и без всяких возражений с моей стороны.

Что же касается Шопена, т. е. его произведений, то вот что я об этом думаю. Из всех современных пианистов именно у него более всего проявляется новых мыслей и более своеобразия. Иногда ему не хватает вкуса, но он всегда нов. Его мазурки, которых мне известно более десяти, сочинены совсем не по русским мотивам, неизбежно имеют польский характер и отпечаток польской мазурки. Он позволяет себе модуляцию тонов, ибо те жалкие мазурки, которыми восторгается польская братия и которые она называет истинно национальными, держатся лишь на переходящих один в другой вечных аккордах тоники и доминанты. А чернь сделала из этого вывод, что эта бедность гармонии и есть условие conditio sine qua non**, чтобы сохранить в этой мелодии танца его характер. Тут Шопен оказался весьма кстати, чтобы блестящим образом опровергнуть этих профанов.

Быть может, тебе неизвестно, что он родился и провёл свои молодые годы в Польше. Здесь есть один человек, который был его товарищем по школе. Его вариации в ci-dur и полонезы также очень красивы. По твоему мнению, Бертини повторяется; этот недостаток свойственен более или менее всем композиторам. Тем не менее у него есть вдохновение, а также и то, что он сочиняет, несёт на себе печать хорошего вкуса. Я не могу судить о Листе как о пианисте, но как композитор, судя по тому немногому, чем я располагаю, он кажется мне прежде всего странным.

Уже давно, дорогая сестрица, я получил твои рукоделия с вышивкой, нашёл их прелестными и в благодарность за них ещё раз целую твои ручки. Совсем не упомянул о твоей лихорадке, когда наконец она проклятая тебя отпустит? Не могу выразить, до какой степени приводит меня в отчаяние твоё болезненное состояние. Я тоже болел всю зиму, поэтому никто более меня не сможет так сочувствовать твоим болезням. Леонида должна бы была уже получить мой ответ. Передай ей, как и её сёстрам, мой поцелуй, а также и привет от меня твоему мужу. Прощай, добрая сестрица, дорогая моя Алина. Прижимаю тебя со всей нежностью к своему сердцу, которую я к тебе питаю.

Твой брат Пьер С.

*Подлинник на франц. яз.

**Непременное условие (лат.).

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 41-42.