© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста Петра Николаевича Свистунова.


Письма декабриста Петра Николаевича Свистунова.

Posts 21 to 30 of 37

21

21. А.Н. де Мальвирад*

[Курган,] 9 (21) марта 1839

Что за проклятая лихорадка держит тебя так долго в твоём заточении, моя добрая Алина? Постарайся от неё отделаться, но и не относись к ней легкомысленно, прошу тебя. В связи с этим я вспомнил, что в детстве ты ей была подвержена. Необходимо тебе было бы посоветоваться с хорошим врачом, дабы выбрать оптимальный режим, который надлежит соблюдать.

Ничто так не подрывает здоровье, как продолжительные лихорадки, за которыми обыкновенно следуют разные неприятные запоры, что располагает к ипохондрии. Да хранит тебя от всего этого Господь. Прошу тебя, успокой меня. Я быстро прихожу в беспокойство из-за нездоровья тех, кого люблю, особенно с той поры, когда состояние моего здоровья начало меня самого беспокоить. Среди всех душевных радостей первое - хорошо чувствовать себя.

Мне кажется, что все небольшие провинциальные городки похожи друг на друга, что приводит в уныние таких перелётных птиц, как мы. Моя виолончель «выделывает кренделя», как говорится на музыкальном жаргоне. Нет ничего забавного, как эта виолончель, которая тянет такую канитель. Глубокое звучание этого инструмента и самый его объём делают его похожим на толстощёкого человека, надувшегося от важности и произносящего разные глупости. Однако мне нравятся неизбежные шероховатости в любительском концерте. Хотя они и дают повод для насмешек, тем не менее я благодарен таким концертам.

Не следует от этих нестройностей приходить в уныние, тем более что это домашние, а не профессиональные концерты. Удовольствие исполнять всем вместе музыкальное произведение совершенно иное, чем слушать хорошую музыку. Когда я нахожусь в положении пассивного слушателя, я беспощаден к любому промаху, нарушающему очарование от музыки и заставляющему вас спуститься с небес на землю. Но как только смычок оказывается в моей руке, то в моей душе начинает действовать более интеллектуальная, нежели эмоциональная сторона. Вот чем я могу объяснить снисходительность к собственному музыкальному исполнению и требовательность к исполнению другими.

Каким бы для меня было удовольствием аккомпанировать тебе, дорогой друг! Я охотно пожертвовал бы тебе своё фортепьяно, которое я так люблю, и вновь взялся бы за виолончель, до которого не дотрагивался с тех пор, как стал жить один. Одна только мелодия ещё не может удовлетворить музыканта. Самые прекрасные богатства заключены в гармонии. Но как раз её одному невозможно добиться. Эти мысли вызывают у меня досаду и заставляют страдать, когда я им предаюсь, ибо они нарушают покой моей души.

Ты пишешь мне о своём пресыщении сельской жизнью. Рискуя вызвать в тебе также и пресыщение музыкой, всё же я хочу поговорить с тобой о Шопене1, мазурк которого я тебе рекомендую, если ты с ними ещё не знакома. Нет ничего оригинальнее, чем они. Он применяет генерал-бас с педалью, который длится несколько тактов и который предназначен для того, чтобы побудить корнемюз** придать этой мелодии национального танца ещё более народный характер. Сейчас это обязательно для любой мазурки. Не следует, чтобы французская фамилия автора вызвала бы у тебя недоверие к мазуркам. Он родился в Польше, где провёл всю свою молодость. Я знаю об этом от одного поляка, который был его школьным товарищем.

Я разобрал этюды Бертини2, на которые ты обратила моё внимание. Они прелестны, и я думаю над ними поработать. Но его «капризы», как мне сказали, несравненно красивей. Из произведений Герца3, которые ты мне рекомендовала, я разобрал вариации на <...>***, которые мне не показались трудными. Я играю вариации на вальс Вебера4, которые признаю особенно «затруднительными» (как выражается повар в одном из водевилей).

Не подумай, что я превосходно играю, я ещё не начал их исполнять с цифрой на метрономе и с желаемой скоростью, к тому же я вообще сносно ничего не играю по той причине, что мне, не хватает терпения довести свою игру до совершенства. Это общий недостаток у всех, кто занимается самостоятельно и нерегулярно. Кстати, о метрономе, пользуешься ли ты им? Я считаю, что он необходим для занятий. Обычно всегда кажется, что ты уже прекрасно знаешь произведение, и только метроном может вывести тебя из этого заблуждения. Честное слово, я написал целый трактат о музыке и никак не могу его кончить, подобно влюблённому, рассказывающему о своих страданиях.

Итак, завершу свой рассказ ещё о балладах Шуберта5, которые я по твоему совету просил моего брата мне прислать. Ни одну из них я не пою, так как ему пришла в голову фантазия прислать их мне с немецкими словами, которые, будучи положенными на музыку, плохо звучат, что мне напомнило господина Лейбига, певца в Петербурге, и я пришёл бы в отчаяние, если бы ему уподобился. Позже я, может быть, стану более уступчивым и примирюсь с этим.

Мне известны «Письма» Жакемона6, полные веселья и остроумия. Я согласен с тобой, что они вызывают неприятное чувство своей недостоверностью. Тем более это грустно, что в конце второго тома в момент кончины героя у него и у присутствовавших при ней нет мысли ни о Боге, ни о спасении души. Отсутствие этого - ужасная вещь. Эта ложная философия извратила целые поколения. Но я верю в милосердие Господа, который говорил: «Прости их, Господи, они не ведают, что творят».

Самое лучшее, что я могу сказать тебе о себе, это то, что одиночество меня более не угнетает, и даже более того, в конце концов я его полюблю. Бывают моменты, когда я по-настоящему счастлив, и этими моментами я обязан милости Божией. Вообрази себе, что моё смирение, за которые вы все наперебой меня расхваливаете, мало что значит; оно тут же покидает меня при малейшей неприятности.

Аглая тебе напишет о судьбе шарфа для Леониды, получение которого она мне подтвердила. Нежно обнимаю тебя, милая и добрая сестрица. Кланяйся от меня детям твоим и мужу. Благодарю тебя за письма. Ты можешь положиться на мою аккуратность с ответами на них, но более всего на мою неизменную к тебе нежность.

Пьер С.

*Подлинник на франц. яз.

**Волынку.

***Одно слово неразборчиво.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 26-27.

1 Шопен Фридерик (1810-1849), польский композитор и пианист. Расширил выразительность и технические возможности фортепьянной игры. Опоэтизировал патриотические, национальные формы польской музыки (мазурки, полонезы, вальсы). С 1831 г. жил в Париже.

2 Бертини Анри Жером (1798-1867), французский композитор и пианист.

3 Герц Анри (1806 - после 1865), французский композитор и пианист, выходец из Австрии, поселился во Франции с семьёй с 1816 г.

4 Вебер Карл Мария фон (1786-1826), немецкий композитор, дирижёр и музыкальный критик, основоположник немецкой романтической оперы.

5 Шуберт Франц (1797-1828), австрийский композитор, создатель романтической песни-романса.

6 Жакмон Виктор (1801-1832), французский учёный-естествоиспытатель и путешественник. Широкую известность получила изданная в 1834 г. его переписка с родными.

22

22. А.Н. де Мальвирад*

[Курган,] 6 (18) апреля 1839

Милая и добрая сестрица! От всего сердца благодарю тебя за твоё письмо от 13 февраля, которое пришло в самый день Пасхи, в тот самый момент, когда мне было очень грустно находиться в одиночестве, когда обычно другие люди собираются в этот день вместе, чтобы предаваться веселью. Я никогда не упускаю в этот день сказать самому себе: «Ах, если бы я вновь мог стать ребёнком или превратиться в народ - это древнее дитя». Вот у тебя большое семейство, и ты, несомненно, часто сетуешь на крики и шум, а также и на огорчения, которые тебе причиняют дети. Ты и не знаешь, как я завидую твоему удовольствию, которое ты получаешь от детей. Его не заменит никакая другая радость.

Я обнимаю Леониду и благодарю её за то, что она помнит обо мне. Через год или два она уже получит достаточные знания, чтобы покинуть пансион и вернуться к тебе. Она будет для тебя поддержкой, к тому же если приобретёт вкус к чтению и занятиям, то с тобой и с хорошими книгами узнает гораздо больше, чем в пансионе. Как видишь, я настаиваю на своём мнении: я не люблю школу. Если послушать меня, можно подумать, что я только что вчера покинул её.

Как ты огорчаешь меня, дорогая Алина, тем, что твоя отвратительная лихорадка так долго тебя терзает. Эта болезнь превращается в настоящее мучение, когда она так долго длится, но, несомненно, в этом есть и твоя вина. По-видимому, ты не щадишь себя и ведёшь себя неблагоразумно. Нездоровье влияет на настроение, и ты бы не предавалась печали, если бы чувствовала себя хорошо. Я это испытываю на себе каждый день. Поверишь ли, когда я здоров, то нахожу удовольствие в своём одиночестве и в своём воображении дохожу до того, что появись в этот момент даже самая добрая фея, которая предложила бы мне исполнить все мои желания, я оказался бы в затруднении и попросил бы оставить меня в покое. Но, спохватившись и поверив в её всемогущество, я всё же попросил бы её вызволить меня отсюда и дать возможность вновь увидеть вас всех, кого я так люблю, и кроме этого желания, у меня нет никакого другого.

Напротив, когда я болен, не зная, что со мной, то всё вижу в совершенно чёрном цвете и вследствие этого настолько теряю здравый смысл, что становлюсь смешным. Именно в это время я особенно ощущаю нужду в небольшом обществе, причём в обществе более интимном и для меня подходящем. Именно этого мне здесь больше всего не хватает.

Ты ошибаешься, дорогой друг, насчёт княгини Трубецкой, что отсутствие у неё воображения заставляет её довольствоваться лишь материальным благосостоянием. Не понимаю, почему ты составила о ней такое плохое представление. Действительно, у неё нет должного вкуса к изящным искусствам, но во всём остальном она обладает развитым умом. Она прекрасно может вести беседы обо всём, много читает, и её подчёркнутое нежелание к передвижениям нисколько не влияет на её душевную активность. Она счастлива в семье, у неё есть узкий круг друзей, с которыми часто видится, когда хочет, а кроме того, она обладает тем качеством, что называют «счастливой натурой», которая заставляет её во всяком положении видеть всё с хорошей стороны и этим быть глубоко удовлетворённой, никогда не огорчаясь ни на минуту. В этом ей очень помогает её благочестие.

У тебя есть и ещё одно заблуждение, которое я должен рассеять, а именно, что Сибирь и её климат благотворно влияют на способность женщин к деторождению. Я не видел бы ничего плохого в том, чтобы это убеждение широко распространилось. Тогда бы высший свет, который теперь направляется в Карлсбад, Мариенбад и в Германию, направился бы вереницей к нам, и тогда компании молодых женщин и денди (как неизбежный хвост кометы) внесли бы оживление в уныние нашего уединённого края.

Если бы нашли способ заинтересовать Ганемана1, обладающего даром убеждения, в распространении этого нового лечебного средства, это было бы великолепной услугой, которая могла бы быть оказана ссыльным, тем более что этот совершенно девственный край имеет также и свои термальные воды. В окрестностях Байкала есть серные и кислые источники, посещаемые редкими направляющимися туда паломниками, исполненными верой в них, и, возвращаясь оттуда, рассказывают о них чудеса. Слава об этих источниках расходится таким образом на тысячи вёрст, если можно говорить о славе в этом пустынном крае. Известность, стоголосая слава - это всего лишь слова, лишённые всякого смысла в Сибири, как и в пустыне Сахаре.

Вернёмся к особе, о которой идёт речь. Она поведала о своём горе доброму врачу2, который находился с нами в тюрьме. Для нас он был ангелом-хранителем, ибо оказал не одну услугу своим товарищам по ссылке. Он определил своей пациентке подходящий ей режим, которому она строго следовала в течение почти двух лет. Благодаря этому она выздоровела. Это настолько было поразительно, что по сравнению с ним Жигону нечем было бы похвастаться. Прошу прощение за не очень неподходящее сравнение. Вот отгадка, вот чудодейственное свойство, которое ты приписываешь сибирскому климату.

Нет, разумеется, я не знаю никого, кто бы хвалил этот климат. Действительно, есть немало людей, которые приезжают сюда по доброй воле, но это те, кто стремиться разбогатеть. Этот край с его неисчерпаемыми россыпями ценных металлов когда-нибудь затмит Перу. Леса и горы золотоискатели избороздили в разных направлениях, но если они уносят с собой золото, то оставляют там своё здоровье.

Когда ты рассказываешь об обществе Марманда3, со всем тем, что мне о нём известно, то должен признать, тебе повезло немного больше, чем мне. По крайней мере, у тебя больше оснований для утешения. Здесь же таковых совсем не имеется. Надо думать о том, как оставаться самим собой. Судя по твоим словам, тебя хорошо принимают и ценят, и это меня примиряет с добрыми людьми твоего города. Здесь же я слыву за нелюдима, и меня обвиняют в гордости и скупости. Мне стало известно, что моё добровольное уединение их оскорбляет, но мне ничего не остаётся, как к этому привыкнуть и не мешать им заниматься пересудами. У всех у нас всевышний судия, единственный, кто справедлив и кого следует бояться.

Я стараюсь вести себя таким образом, чтобы заслужить уважение. Заставить себя любить иногда не самое главное. Счастливы те, которые могут заслужить не только любовь, но и уважение. Ты недовольна музыкой, которую вынуждена играть. Но та, которую я исполняю, во сто крат, могу с тобой поспорить, хуже, и, кроме того, вот уже несколько дней, как мною овладело уныние. Я более не открываю фортепьяно. Однако пусть тебя это не беспокоит, ибо такие приступы длятся недолго, пока мне не встретится человек, знающий толк в музыке. Ничто меня так не приводит в отчаяние, как суждения профанов. Играть перед невеждами - профанация сама по себе, это всё равно, что открыть тайну своего сердца равнодушному человеку.

Общей чертой Марманда и Кургана - наваждение нищих, но у нас есть ещё и нечто другое, о чём вы не имеете представления. Представь себе, что у нас существуют бездельники, у которых есть повозки с лошадьми; на них они объезжают деревни и собирают в виде милостыни зерно, муку, печёный хлеб, яйца, масло; часть из этого продают; кроме того, имеют и свой запас провизии не менее как на пару месяцев. Это показатель двух вещей: неверного представления народа о милосердии, а также изобилия, в котором здешний народ живёт.

В Англии, например, помощь от прихода получают только работающие, и при условии, если плата поденщику недостаточна для того, чтобы нормально прожить. Здесь же если человек захочет трудиться хоть самую малость и благоразумен в своих поступках, по истечении уже нескольких лет он будет жить в достатке, наслаждаясь даже некоторым благосостоянием и становясь настоящим хозяином. Это сравнение не в пользу гордого Альбиона, который со всеми своими достижениями в политике не смог предохранить себя от язвы пауперизации.

Я замечаю, что говорю с тобой без всякой связи и порядка обо всём, что мне приходит в голову. Но эта непринуждённость в переписке мне очень приходится по вкусу, и, не желая извиняться в этом перед тобой, прошу со мной не стесняться. Твои письма мне безмерно нравятся. Всего тебе наилучшего, моя любимая сестрица, привет от меня твоему мужу и много-много поцелуев твоим детям. Обнимаю тебя и люблю всем сердцем.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 28-29.

1 Ганеман Самуэль (1755-1843), немецкий врач, основатель гомеопатии.

2 Имеется в виду Ф.Б. Вольф, член Южного общества, отбывавший каторгу в Чите и Петровском заводе, затем находившийся на поселении в с. Урике, Иркутской губернии, в 1845 г. переведён в Тобольск, где в 1854 г. и умер. Занимался лечебной практикой на каторге и в ссылке, лечил безвозмездно своих товарищей и окрестных жителей.

3 Марманд - небольшой старинный городок на р. Гаронне, близ которого находилось фамильное владение графа де Мальвирада.

23

23. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 27 июня (8 августа) 1839

Милая, добрая Алина! Всякая весть о плохом состоянии твоего здоровья сильно огорчает меня. По-видимому, болезнь серьёзная, если она так долго у тебя не проходит. Ты пишешь мне о лихорадке, о гастрите, о неврозах, всё это следует у тебя одно за другим, и отсюда я делаю вывод, что учёный доктор, который тебя лечит, напрасно трудится, возможно, он лечит не то. Желудок слишком важный орган в нашем организме, чтобы относится к нему без должного внимания. Полумеры здесь недостаточны. Придумывание всяких мудрёных названий болезням не способствует выздоровлению. Если каждый месяц меняют название болезни, которой страдает человек, то это равносильно тому, что не знать её вовсе. Чтобы её излечить, необходимо её распознать, т. е. поставить правильный диагноз. Досадно, что ты не воспользовалась своей поездкой в Париж, чтобы там посоветоваться с каким-нибудь известным врачом.

Недавно я читал неудобоваримую дребедень под наименованием «Мемуары мадам д'Абрантес»1, которая страдала болью нижней части желудка. Некий доктор Порталь, по своей классификации не лучше врачей Бордо и Марманда, со спокойной совестью прописывал ей какие-то болеутоляющие лекарства, хотя и безвредные, но совершенно бесполезные. И только потом она и её муж уже стали сомневаться в компетентности дорогого доктора. Они пригласили Корвизара2, вынужденного прибегнуть к героическим усилиям, чтобы её спасти, ибо болезнь уже достигла крайней степени.

Скажу тебе, что был у нас в Петровском один хороший врач3, который спас жизнь некоторым из нас. Теперь он живёт на поселении около Иркутска, пользуется там большой репутацией и имеет многочисленную клиентуру. Его же собратья в этом крае - врачи смеха ради. Так вот, этот человек, весьма искусный в своём деле, имеет тот недостаток, что к любой болезни относится с сомнением и принимает её всерьёз лишь в том случае, когда опасность уже налицо. Тогда, чтобы отвратить эту опасность, он весь отдаётся душой и телом больному, проводит ночи без сна, не ест, не пьёт, пока не спасёт своего пациента, но иногда это бывает слишком поздно.

Эти господа, применяющие всевозможные «чудодейственные» средства лечения, в случае неожиданного и не зависящего от них выздоровления пациента добиваются для себя известности. Но ты, мой добрый друг, болеющая уже давно, бесполезно тратишь свои силы, что вынуждает тебя выжидать, прежде чем принять какое-либо решение. Существует бесчисленное множество желудочных болезней - от колик из-за объедания, которые можно быстро вылечить настоем ромашки, до воспаления кишок, которое приводит к смерти через 24 часа. Достаточно не обратить внимания на какой-либо симптом, чтобы ошибиться в диагнозе болезни.

Я говорю, что ты уже слишком долго болеешь, чтобы заблуждение твоего врача не было для меня доказано. Я даже предпочёл бы, чтобы он прямо сказал тебе, что твоя болезнь неизлечима, тогда бы ты и твой муж решили бы проконсультироваться у какого-нибудь известного врача. Я так близко к сердцу принимаю твоё состояние, добрая моя сестрица, не только из нежности к тебе, но и в уверенности (как я наблюдал во многих случаях), что коварство болезни часто заключалось в том, что обычно сначала она  как будто не представляет ничего опасного или тревожного. Отсюда нередко и легкомысленное сначала к ней отношение. Опасность становится очевидной лишь тогда, когда организм уже основательно подорван длительной и протекающей незаметно болезнью. Врач, не умеющий распознать в начале эту болезнь, обычно отделывается от вас словами, заявляя, что «это пустяк».

Ваши друзья полагают, что болезнь носит хронический характер, и в конечном счёте более о вас не беспокоятся. Среди них всегда найдутся и такие, которые для очистки своей совести вас будут обвинять в наличии некой навязчивой идеи, рассматривать её как «болезнь воображения», а ты будешь продолжать страдать, пока не выбьешься из сил. Ты, вероятно, считаешь, что твой муж воспротивится тому, чтобы ты поехала для лечения в Париж. Однако я так не считаю. Наоборот, продолжительность и серьёзность твоей болезни будут для него свидетельством необходимости такой поездки.

У тебя есть ещё возможность, хотя её и недостаточно, обратиться с письмом к какому-нибудь медицинскому светилу, сообщив ему историю своей болезни и рассказав ему о лечении и режиме, которому ты следовала. Заклинаю тебя, сестрица, ничем не пренебрегать ради восстановления твоего слабого здоровья, которое меня так сильно беспокоит. В нашем крае нет ослиц, чтобы пить их молоко, хотя нет недостатка в ослах - замечание ни благосклонно, ни изысканно, но я слишком досадую на сибиряков, чтобы отказать себе пусть даже в этой злой шутке на их счёт.

Поздравляю свою крестницу с её первым причастием. Я знаю, что это важное событие в её жизни, которое неизвестно в греческом обряде. Оказывается, её способность игры на фортепьяно гораздо значительна, чем я представлял; кроме того, она играет, по твоим словам, сложные вещи, так что можешь рассчитывать на то, что она действительно станет хорошей пианисткой, а я в восторге от этого и за неё, и за тебя. Наконец, маменька была так добра, взявшись передать ей вязаный шарф, который мною давно уже был обещан, и полагаю, что вы его получите раньше этого письма. Что же касается моего портрета, то я о нём уже писал Алексею, и он мне подтвердил, что он у него, и он должен непременно послать его к тебе после того, как закажет с него для себя копию и рамку. Хотелось бы, чтобы маменька и его тоже взяла с собой.

От описаний твоих апельсиновых деревьев у меня текут слюнки. Однако я полагаю, хотя плодов они не приносят, аромат их цветов и красивая листва - это что-то восхитительное. И к тому же ваши персиковые деревья, виноград и каштаны - всё это для меня то же, что запретный плод. Об одной мысли об апельсинах меня иногда охватывает сильное волнение, но чтобы успокоиться, я внушаю себе: если бы у меня были эти чудесные плоды хотя бы на несколько дней, я обращал бы на них не больше внимания, чем на хлеб насущный. Ты, может быть, мне скажешь, что это эпикурейский довод, но я от всего сердца хочу показать тебе средство, каким образом, будучи поглощённой разными мелочами жизни, можно найти путь к преодолению неприятностей.

Не сетуй, добрый друг, на знойное небо Гаскони. Наша снежная зима с её ездой на санях хороша не более как в течение двух недель, а вот в продолжение её шести месяцев вряд ли возможно сохранить удовольствие от этого. Я тоже всё это лето злословил по поводу этого прекрасного здесь времени года. Оно было далеко не прекрасно, и я даже жаждал возвращения зимы. Но вот теперь, когда начали желтеть листья, я уже жалею о зелени, которая прощается с нами, и упрекаю себя за ропот и неблагодарность.

Ты меня спрашиваешь, сухой или влажный наш климат. Мы окружены солончаковыми озёрами и болотами, но яростный ветер, дующий не переставая ни на минуту, разгоняет туман и высушивает землю, которая всегда бывает покрыта тонкой пылью. Мне более подходил климат в окрестностях Иркутска, расположенного на весьма высоком плато. Без сомнения, дорогая Алина, я примирился бы с жизнью в Марманде (мне было бы всё равно - в городе или деревне), лишь бы у меня был небольшой круг близких мне людей, которых бы я любил. Мне достаточно было бы трёх или четырёх человек, не более, и если бы у меня был выбор, то я избрал бы их из своей семьи и из друзей моего детства.

Моя горячо любимая сестрица! Если бы только у меня была уверенность, что когда-нибудь я вновь тебя увижу, чтобы тебя обнять, я сумел бы не роптать; с каким мужеством я переносил бы всё в ожидании этого желанного момента! Но да будет на то воля Божия. Провидение существует для всех, и что было бы с нами, бедными, слабыми, каковы мы есть, если бы у нас не было веры в Провидение. Прижимаю тебя к своему сердцу, обнимаю детей твоих и поручаю себя любезной памяти и благосклонности твоего мужа. Пусть он на меня не сердится за рекомендуемые мною рецепты и путешествия.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 30-32.

1 Мадам д'Абрантес Лаура (1784-1838), гр., известная своими салонами в Париже. Автор мемуаров с разоблачением скандальных подробностей из жизни аристократического мира Франции. Наиболее известны её «Исторические мемуары о Наполеоне, Директории, Консульстве, Империи и Республике» (Париж, 1831-1834, 18 т.), продолжение их - «Мемуары о Реставрации, Революции 1830 г. и первых лет правления Луи-Филиппа» (Париж, 1836, 6 т.). Её перу принадлежит «История салонов Парижа при Людовике XVI и Директории» (Париж, 1837-1838), а также серии исторических романов, в том числе и о российской императрице Екатерине II.

2 Корвизар Жан Николя (1775-1821), французский медик, профессор Коллеж де Франс.

3 Речь идёт о Ф.Б. Вольфе.

24

24. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 2 (14) ноября 1839

Вот наконец я и вернулся в свою хижину, моя добрая и милая Алина. Прошу тебя не сердиться за то, что я задержался с ответом на твои письма за № 9 и № 10. Это не из-за моей лени, не по небрежности или забывчивости, совсем не поэтому. Я ожидал момента, когда по возвращении в свои пенаты буду один, чтобы ничто меня не беспокоило и не отвлекало. Да простит мне Господь, что я забыл тебе написать о моём отсутствии более чем месяц. Впрочем, Аглая должна была тебе об этом написать. Я перенёс много неприятностей в дороге: мокнул под дождём, замерзал от холода и думал, что не вылезу из грязи, доходившей до оси колеса. В Тобольске я увиделся с некоторыми людьми и вновь встретился со своими бывшими знакомыми, которые проявили ко мне самые дружеские чувства.

Много следовало бы тебе о них рассказать, ведь мы не виделись уже несколько лет. Это мои старые друзья по Петровскому - господин и госпожа Фонвизины1. Какая добрая и достойная эта женщина! С тех пор как я её увидел вновь, уже, по правде говоря, более не осмеливаюсь жаловаться на свою судьбу. Живя в течение 12 лет в разлуке со своими детьми и матерью, она, с расстроенным здоровьем, постоянно страдая от болей, лишённая каких бы то ни было развлечений, она сохранила доброту и безропотность, временами даже весела, если болезнь на время отпускает её.

Совсем в ином характере княгиня Трубецкая, которую ты знаешь. У неё есть одно ценное преимущество, заключающееся в том, что она лишена воображения. У Фонвизиной же, наоборот, этого очень много, и она всю жизнь борется с этим качеством. Что стало бы с бедной женщиной в таком состоянии, если бы Бог не дал ей веру, чтобы утолить жажду этой страстной души?

Тобольск построен на болоте, солнце появляется там весьма редко, туман как в Лондоне, улицы пустынны, как в любом другом городе, население которого убывает; словом, очень унылое место. С моими привычками отшельника мне не хватает лишь небольшого общества. К этому надо ещё, чтобы небо мне улыбалось и чтобы я мог свободно дышать воздухом. По возвращении в мою прежнюю обитель первым делом было извлечение из сундука дорогих мне портретов. Я тотчас окружил себя изображениями тех, кого люблю, обо чувствую себя одиноким и печальным. Я боюсь резкого перехода от оживлённого к спокойному существованию по своём возвращении.

Однако мне недостаточно было трёх дней, чтобы войти в русло своих обычных дел, которыми я занимаюсь с терпеливым упорством. Что же касается моего здоровья, то я не получил из моей поездки той пользы, на которую рассчитывал. Врач, у которого я консультировался, хотел удержать меня, чтобы обследовать меня на досуге. Но за это время что стало бы с моим хозяйством в Кургане? Мне необходимо было вернуться, чтобы найти всё в том порядке, в каком я его оставил, и чтобы, по крайней мере, не застать мою лошадь искалеченной, а дом без крыши, - настолько мои люди не внушают мне доверия. Однако я ещё их должен благодарить за то, что они что-то делают, притом с таким важным видом и представляясь самыми честными людьми в мире.

Проезжая через Ялуторовск (небольшой город, находившийся на моём пути), я встретил своего старого товарища2. Он увлечён ботаникой и травами и столько рассказывал мне об удовольствии их собирать, что я решил делать то же самое, что и он. Он был настолько добр, что одолжил мне несколько книг по ботанике и подарил свой гербарий из 333 экземпляров трав, собранных им вокруг города. До того как Алексей не вышлет мне всего того, чтобы мне стать ботаником, у меня теперь есть всё необходимое, которое вооружит меня знаниями для того, чтобы иметь возможность в ближайшую весну отправиться в поле.

Ах! Если бы я смог приобрести любовь к растениям! Возможно, она превратится даже в манию. У меня бы тогда была бы цель обходить поля и леса и не считать число вёрст, которые прохожу. Нужна любовь к жизни, и вот появилось то, что мне недоставало и к чему я получаю охоту среди прочих занятий. Я люблю музыку, однако не настолько, как бы мне этого хотелось. И затем, как заставить себя слышать её по-настоящему? Та же, которую я исполняю все дни, меня волнует не более как трезвон. Научные занятия, чтение - всего лишь времяпровождение, но не моя склонность к ним.

Пробовал охотиться, но это занятие оказалось не для меня. Вообрази себе удовольствие, которое я должен был испытать, пройдя пятнадцать вёрст через болота, с тяжёлым ружьём на плечах, думая совершенно о другом, но не о дичи, замечая птицу лишь в пределах недосягаемости, промахиваясь без всякого сожаления и скорее испытывая при этом чувство облегчения, чем что-либо иное, ибо имею сочувствующую душу травоядного. Наконец, возвращаясь домой, измученный от усталости и спрашивая себя, не лучше ли было взять с собой книгу или трость, чем эту смертоносную трубу, от которой у меня совершенно раздавлено плечо. Ты, вероятно, можешь подумать, что я представляю собой странного охотника, не правда ли? Итак, чтобы попробовать делать что-либо другое, я в апреле или скорее в мае будущего года начинаю собирать травы и буду тебе об этом писать. Быть может, эта безобидная «охота» мне лучше удастся?

Я рассказывал тебе, мой добрый друг, только о себе. Хотелось бы тебе сказать, что налёт грусти, который я чувствую в твоих письмах, меня очень огорчает. Не пренебрегай ничем, прошу тебя, чтобы поправить своё здоровье; ради бога, заботься о нём, ибо именно от этого, к несчастью, тебе в голову приходят самые мрачные мысли. Спасибо тебе за всё, что ты мне рассказываешь о себе и о твоих детях. Прощай, дорогая сестрица. Я напишу тебе совсем скоро и гораздо больше, чем сегодня. Обнимаю тебя тысячу раз и с неизменной нежностью. Передавай поклон твоему мужу.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 33-34.

1 Фонвизин Михаил Александрович (1787-1854), отставной генерал-майор, член Союза спасения и Союза благоденствия, участник подготовки восстания в Москве в декабре 1825 г. Осуждён по IV разряду и по конфирмации приговорён к 12-летней каторге. В 1832 г. обращён на поселение в Енисейск, затем переведён в Красноярск, в 1837 г. - в Тобольск. Его жена Наталья Дмитриевна (урожд. Апухтина), последовала за мужем в Сибирь.

2 «Старый товарищ» - И.Д. Якушкин, с 1836 г. живший в Ялуторовске.

25

25. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 17 (29) ноября 1839

Дорогая и горячо любимая сестрица! Я только что снова перечитал два твоих последних письма от июля месяца. В них я вижу, что ты так добра и так нежна ко мне, но вместе с тем так печальна, что даже не могу порадоваться этим свидетельством твоей дружбы ко мне. Моя добрая Алина! Если бы я смог передать тебе хоть часть своего здоровья! Почему я не врач? Я прочитал столько бесполезных и пустых книг, но если бы вместо них я изучил медицину, я смог бы тебе теперь подать какой-нибудь полезный совет. В твоём возрасте нельзя безвозвратно утратить своё здоровье. Необходимо, чтобы кто-нибудь основательно изучил твою болезнь, которая тебя терзает, дабы глубоко проникнуть в её сущность. Я посвятил бы всего себя этому, и каким было бы для меня счастьем помочь тебе.

Но в людях этой профессии врача нет сострадания. После того как они заставили тебя пройти весь курс их лечения, теперь они утверждают, что у тебя поражена печень. Я же уверяю, что они невежды, недостойные заниматься прекрасной профессией Бруссэ1 и Гафеланда2. Держу пари, что единственная причина твоих болезненных симптомов, следующих непрерывно один за другим, заключается в твоём больном желудке. Если этот орган работает плохо, а это главная причина, которую они могли установить, то и весь организм должен испытывать следствие этого, и именно приведением желудка в нормальное состояние они и должны были бы заняться прежде всего.

Я знаю, что бы я ни говорил, это ни к чему не приведёт, но уверяю тебя, если бы мне попался хоть один из этих господ, я бы без лишних разговоров так бы расспросил о твоей болезни, что в конце концов он бы мне рассказал, как обстоят дела, или бы искренне мне признался, что ничего в этом не понимает. Недоверие к медицине у многих людей возникает не потому, что врачи ничего не могут, а потому что они редко хотят сделать так, как должно. Занимаясь своей профессией, им следовало бы иметь немного больше совести. Конечно, если ты будешь продолжать плохо себя чувствовать, я в конце концов возненавижу их, как покойный Мольер3. К несчастью, в наш болезненный век нет больше сил их поучать, а потом есть несколько знаменитостей, своим авторитетом покрывающих эту братию.

Как я понимаю, дорогая Алина, ты испытала огорчение, когда вновь увидела Люшон, не найдя там Аглаю. Печальна наша участь! Вечно в разлуке со своими сердечными друзьями мы проводим свою жизнь почти в безнадёжном стремлении друг к другу. Таков крест, который мы все несём каждый в нашей семье, а для меня он самый тяжёлый. По своему опыту знаю теперь, что могу привыкнуть к любому лишению. Но к этому (разлуке) не привыкну никогда. Если даже бы и мог, но не хотел бы, ибо тогда надо перестать любить, а это ещё печальнее, чем страдать.

Решилась ли ты в конце концов принять участие в концерте, на который тебя приглашали? Напиши мне о своём успехе. Участие в концерте - это так весело и так развлекает. Мне нравится ваша 50-летняя дама, которая поёт перед публикой. Но в её возрасте было бы приличнее от этого воздержаться. Я говорю так не из-за своего чрезмерно строгого к ней отношения. Я нахожу, что поступать так - иметь недостаток вкуса, подобно тому, как приделать бархатный бант к соломенной шляпе. В этом есть некое нарушение гармонии, по крайней мере, певица не должна себе этого позволять. Пусть она ещё поёт у себя в гостиной или у подруги, среди своих, но не в другом месте.

Ты, возможно, считаешь меня отсталым с моими представлениями о приличии. Конечно, во многих вещах для меня было бы невозможно идти в ногу с веком, но когда Бернар4 нам предложил бы 50-летнюю женщину, столь же обольстительную, как его жена в 40 лет, я бы от этого не отступился. Нинон Лакло, которая возбуждала страстную любовь в 60 лет, остереглась бы петь. Мадемуазель Марс5, нашедшая способ всю жизнь оставаться молодой, может играть роли наивных девушек сколько ей угодно, но я ручаюсь, что она не может быть примадонной в её возрасте.

Я по твоему совету попросил Алексея прислать мне ноктюрны Шопена. Этого композитора я очень люблю, потому что он полон новых идей. Нет ничего более скучного, чем длинноты и штампы для того, кто слышал много музыки. Это подобно людям, которые много говорят, чтобы ничего не сказать. Я предпочитаю тех, кто молчит.

Нашла ли ты «капризы» Бертини, о которых я тебе говорил? Говорят, что они гораздо красивее его этюдов. Бедный Лафон6 и бедный Герц7, которые остались с одной рукою. Особенно последний, лишённый средств к существованию. Правда, он также и фортепьянный мастер, а потом он может заняться и композицией, но сколько радости, сколько упоительных волнений отнято у него в жизни. Эта публика, которую он заставлял трепетать от наслаждения и душу которой он держал в плену своими десятью пальцами, будет теперь смотреть на него с холодным равнодушием, как он будет проходить мимо. Самое большее, если на него обратит сочувственный взор, в котором никогда не отказывают калеке.

Сам я никогда не спрашиваю для себя совета, но ему бы посоветовал заняться ни более ни менее как ботаникой. Пока что это мой конёк, и я предлагаю его всем. Самое худшее, что с ним может случиться, - стать аптекарем. Однако, если эта профессия не особенно всеми одобряется, зато она очень выгодна, а также это способ отомстить публике за неблагодарность, продавая ей ревень. Горечь за горечь - таков закон возмездия.

Ты мне задаёшь вопрос, дорогая сестрица, на который я не ответил. А так как он серьёзен, я несколько смущён моей историей с аптекарем. Суть заключается  в том, что священники, которых я имел случай видеть, мало способны оказать помощь страждущей душе. Будучи заняты материальной стороной своей жизни, они не придают особого значения душевным страданиям. К тому же у них особое образование. Их предназначают для отправления богослужения, а не для того, чтобы печься о душах. Только в больших городах можно найти священников, которые в состоянии понять всю значимость своей миссии. Однако милосердием обладают и самые обыкновенные священники. Наделённые этой прекрасной добродетелью, они ещё многое могут сделать.

Нежно обнимаю тебя, добрый друг. Поклон твоему мужу и тысяча поцелуев детям твоим, но особенно моей крестнице.

Твой брат Пьер.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 35-36.

1 Бруссэ Франсуа Жозеф Виктор (1772-1838), французский медик, специалист по внутренним заболеваниям.

2 Гафеланд - установить его личность не удалось.

3 Мольер (Жан Батист Поклен, 1622-1673), выдающийся французский комедиограф XVII в., актёр и театральный деятель.

4 Бернар Леон (1784-1856), французский актёр, выступал в «Комеди Франсез».

5 См. о ней прим. 4 к п. 20.

6 Лафон Пьер (1801-1873), французский драматург.

7 См. о ней прим. 3 к п. 21.

26

26. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 8 (20) декабря 1839

Алина! Милая и добрая моя сестрица! Я больше не верю в эффективность всех этих термальных вод, о которых ты мне пишешь. Люшон, Бигон и все эти источники мне представляются такими же целебными, как вода в реке. Твои прогулки верхом и пешком в горах, по моему мнению, для тебя более целебны. Однако я должен предупредить тебя об одном: не стоит утомляться, ибо это может повредить здоровью так же, как отсутствие моциона. Умеренность во всём и всегда - вот высший закон, чтобы хорошо себя чувствовать. Я знаю, что иногда это очень надоедает, но что поделаешь?

Твоя надежда на излечение вызывает во мне радостное чувство, дорогой друг. Хоть бы господин Ларси не ошибся, как другие! Пусть это будет в Виши или в Париже, где ты будешь лечиться, лишь бы я знал, что ты избавишься от страданий, которые терпишь так давно. Какой бы большой радостью стала для меня эта весть! Ты доставляешь мне большое удовольствие, касаясь нас троих (вместе с Аглаей), что невозможно, чтобы мы все перестали друг друга любить, хотя в этом нисколько не сомневался. Тем не менее мне необходимо, чтобы мне повторяли эти утешительные слова.

Всякий раз, как мне случается думать о моей будущей жизни, которую я бы себе избрал, вы обе представляетесь мне необходимым условием для моего счастья. Несмотря на разлуку в течение стольких лет, я уверен, что касается чувств, воспоминаний и представлений, я оказался бы с вами в полном согласии, гораздо более, чем с теми, которых знаю. В самом деле, слишком долго испытывает нас Небо, но так как Оно всемогуще, почему сомневаться мне в Его милосердии и терять надежду? Кроме веры и надежды нам остаётся помочь страданиям души.

Письмо Леониды мне показалось милым, а её почерк красивым. Прошу тебя, похвали её от моего имени и поблагодари за доставленное мне удовольствие. Я рассчитываю непременно ей ответить, но не сегодня, за недостатком времени. Знаешь, её письмо произвело на меня странное впечатление. Я представлял её всегда ребёнком, не знаю даже почему, ибо мне легко сосчитать, сколько ей лет. Вдруг она явилась передо мной совсем взрослой. И вот я, сосчитав, сколько лет прошло, обнаружил, что я сам старше, чем думал. Но мы все таковы и совершенно неисправимы. И как бы мы ни замечали, что время летит с такой быстротой, мы не хотим этому верить.

Кстати, по этому поводу ты сетуешь, что тебе, дорогой друг, не хватает времени, но ты и не подозреваешь, что это состояние самое благоприятное для тебя. Что же касается меня, то считаю себя счастливым, находясь в таком же положении, что и ты. День мне кажется слишком коротким для всего того, что мне надо сделать, а так как я знаю, что времени всегда или слишком много, или слишком мало, я предпочитаю, чтобы мне его не хватало, чем следить за ленивой стрелкой часов, - пренеприятное занятие, на которое я был много раз обречён за свои грехи, и воспоминание о нём меня приводит в ужас.

Я знал одного человека, а провёл с ним под одной крышей около десяти лет, который постоянно спешил, при этом не делал ничего особенно важного, всегда занятого то тем, то другим, торопясь опередить наступление определённого часа, всегда весь в делах, всегда жалуясь на то, что не имеет ни одной свободной минуты, и когда наступала ночь, он сожалел, подобно Титу1, ещё об одном потерянном дне. Я находил его несколько странным в этом бесконечном возбуждении, но чем более я размышлял, тем более считал его счастливым смертным и поистине достойным зависти. По правде говоря, что может быть счастливее, чем иметь возможность создавать себе по желанию обязанности, дела, в значимость которых слепо веришь, предан им душой и телом и ими увлечён?

За исключением небольшого числа избранных, известно ли тебе, что только дети и молодые люди обладают этим ценным преимуществом? В этом возрасте лишь бы дали вам волю, время всегда кажется коротким. Но когда позже наступает разочарование и безразличие, то да берегись скуки! Однако я не разделяю мнения мадам Сталь, которая утверждает, что разочарование, как она его называет, якобы болезнь незаурядных людей. Пока человек не ограничивает своё мышление заботами мирской жизни, перед ним всегда стоит великая и прекрасная задача - нравственного самоусовершенствования и спасения своей души, если он имеет счастье быть верующим. Тот, кто не любит Бога и добродетель более всего остального, далёк от того, чтобы быть незаурядным. Он попадает в разряд заурядных, даже весьма заурядных людей.

Мои размышления, возможно, излишне пространны. Я предаюсь им, может быть, с излишним удовольствием, они не очень занимательны, не правда ли, добрая сестрица? Я и сам так полагаю, и согласно твоему желанию было бы лучше, если бы я рассказал тебе что-нибудь нового о своей жизни. Но что рассказать тебе о себе, о чём не было бы тебе уже давно известно? Пока всё то же самое. Всё то же растительное существование, которое я веду. Однако вот уже несколько месяцев, как я с увлечением занимаюсь ботаникой, и я перестал жаловаться на то, что доведён до растительной жизни. И возможно ли это, здраво рассуждая, когда я изучаю бесконечное множество существ, гораздо более интересных и полезных, чем я, обречённых на растительное существование ещё худшее, чем моё, когда с наступлением зимы они умирают или засыпают, чтобы пробудиться лишь весной, в то время как я, слава богу, живу, бодрствую, чтобы любить и надеяться?

Поэтично ли всё это, о чём я говорю тебе? Доказательство того, что 30 градусов холода в эти дни ещё не заморозили ни моего сердца, ни воображения, - самое успокаивающее известие, которое я тебе сообщаю. Прошу тебя, не воображай, что ты так легко потеряешь свой красивый голос. Дар, ниспосланный свыше, не приобретается и не теряется так быстро. Напиши мне, подаёт ли кто-нибудь из твоих дочерей надежду унаследовать твоё контральто. Кланяйся от меня барону де Мальвираду, тысячи поцелуев моей крестнице, а тебе вся нежность и любовь моего сердца.

Твой брат Пьер С.

P. S. Получил твой ответ за № 11 от 15 октября.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 37-38.

1 Тит (39-81), римский император с 79 г. Прославился мудростью и благожелательностью к людям. Свистунов имеет в виду свидетельство римского историка Светония: «Однажды за обедом он (Тит. - ред.) вспомнил, что за целый день не сделал никому ничего хорошего, и произнёс свои знаменитые слова, памятные и достохвальные: «Друзья мои, я потерял день!»

27

27. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 1 (13) февраля 1840

Милая и добрая Алина! На днях я получил от тебя много красивых вещиц, которые переслал мне Алексей: домашние туфли, подтяжки и колпак, всё с великолепной отделкой изысканного вкуса. Спасибо, дорогой друг, что ты всё время думаешь обо мне, посвятив мне редкие для тебя моменты свободного времени, которые из-за многих других твоих занятий не часто тебе выпадают. Я весьма тронут этим твоим сердечным вниманием ко мне, и твои памятные подарки буду бережно хранить. Я до сих пор храню шарф, который мне связала Варенька ещё до своей свадьбы. Я пользовался им в течение нескольких зим, но как только распустилась одна петля, я спрятал его в ящик, и таким образом он надолго сохранится и, возможно, переживёт меня.

То же самое было и со свитером, который мне связала Аглая, и домашними туфлями, расшитыми маменькой. Я не хочу доводить их до такой степени, чтобы они были изношены и стоптаны. Это было бы кощунством с моей стороны. Что же касается присланных тобой подтяжек и колпака, я их надену в день своей свадьбы, которая состоится, по-видимому ещё не скоро.

Я присоединяю к этому письму записочку для Леониды. Когда я её перечитал, то она мне показалась несколько педантичной по тону. Мне не хотелось бы произвести на Леониду впечатление сорбоннского пугала для детей. Позаботься объяснить ей, что я не такой людоед, каким могу показаться. По своей натуре я так склонен баловать детей, что из опасения поддаться этой наклонности пытаюсь сдерживать себя, а это делает меня с виду гораздо более строгим, чем этого хотелось бы. Дети настолько достойны уважения, что трудно было бы сказать, как надо за собой следить в их присутствии. Ни одно слово, ни один жест, ни один взгляд не ускользает от них, и всё оставляет след в их юной памяти.

Как бы мы не старались, у нас много недостатков, которые, однако, приходится от детей скрывать, чтобы не нанести ущерба тому влиянию, которое составляет силу слова, ибо оно и руководит первыми шагами в жизни ребёнка. Когда я об этом думаю, то отказываюсь понимать, как столько людей берут на себя нелёгкую ответственность обучать и воспитывать молодое поколение, не имея к этому никакого призвания. Иное дело отец и мать. Здесь диктует необходимость, к тому же недостаток знаний и умения в воспитании восполняет родительское сердце. Но вот за воспитание берётся чужой человек. Мне кажется, лишь святой может достойно с этим справиться. Вот почему я против общественного воспитания.

Впрочем, мне легко об этом говорить, не так ли? Да ещё будучи таким мечтателем, говорящим поучительным тоном, уверенный в том, что не буду подвержен этому воспитанию. Это делал до меня бедный, хорошо известный Жан Жак Руссо, не отступавший ни перед какой теорией. Но и ему, однако, несмотря на его шедевр «Эмиль», я не доверил бы даже и собаку дрессировать. Таким образом, когда мне случается рассуждать о воспитании, так сказать, ex cathedra**, как я сейчас поступаю, тебе следует из этого сделать вывод, что я в состоянии оценить и восхищаться по достоинству теми заботами, которыми ты занята, воспитывая своих детей, за что я тебя люблю ещё больше.

Несмотря на мои утопии, которые не имеют ничего общего с тем, что происходит в действительности, у меня есть уверенность, что твои дети, как и дети Аглаи, будут преуспевать как нельзя лучше вследствие того, что у них добрые и мудрые матери, каковыми вы обе являетесь. Небо приходит к вам на помощь, и всё кончается благополучно.

После твоего письма от 15 октября, мой милый и добрый друг, я не получал от тебя более никаких вестей. Аглая также уже давно мне ничего не сообщает о тебе, а для меня было бы такой радостью узнать, что здоровье твоё поправляется. Моё же, как ты можешь судить об этом из моего письма к твоей дочери, было этой зимой не блестящим и не радовало меня. В этом году, за исключением нескольких очень морозных дней, для Сибири была прекрасная и мягкая зима. У нас температура не опускалась ниже 15°. Каждый день я езжу на санях и испытываю неподдельную детскую радость, жадно вдыхая свежий воздух после столь долгого сиденья дома.

Я ещё не осмеливаюсь ходить пешком столько, как мне этого бы хотелось, и всё из-за своих почек, от которых я так настрадался, но надеюсь, что этим летом мне станет легче. Как только растает снег (это в середине апреля), я начну сбор трав. Вот уже несколько месяцев, как я корплю над книгами по ботанике, и мне не терпится, как ты можешь себе представить, подвергнуть экзамену крохи своих знаний, приобретённых не без труда и усталости. Вместо общества, которого я лишён, я создам себе иное, нарядное, красивое, благоухающее.

До сего дня я воспринимал цветы лишь как украшение. Как только начинаешь их по-настоящему изучать, открываешь совершенно новый мир. Каждый день какая-нибудь крупица их красоты поражает ваше восторженное внимание. Выбираешь какой-нибудь экземпляр, который открыл для тебя какую-то тайну, но вот другой ещё занимает тебя, а там и третий, которого раньше как бы не замечал, обращает на себя внимание. Мне трудно было бы выразить тебе как следует, дорогая сестрица, сколько удовольствий и надежд я связываю с этим занятием. Это пока ещё прекрасная мысль заняться цветоводством, возникшая у меня, или, точнее, мысль, поданная мне моим товарищем по ссылке, которого я видел, когда был в Тобольске.

Конечно, полное одиночество - не подходящее состояние для человека, особенно когда он оказался в нём не по своей воле. Но и в этом случае он должен найти способ извлечь из него пользу, так или иначе свыкнуться с ним, чтобы более не сожалеть об обществе людей, в котором ему отказано. Не так ли? Я становлюсь положительно рассудительным, говорю как по-писаному, но, по сути дела, я рассудителен не более коноплянки. Не поддавайся моим поучениям, высказанным сверх меры. Прошу тебя передать мой привет твоему мужу, а тебя я обнимаю со всей нежностью.

Твой брат Пьер С.

*Подлинник на франц. яз.

**С кафедры (лат.).

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 39-40.

28

28. А.Н. де Мальвирад*

Курган, 29 марта (10 апреля) 1840

Дорогая Алина! Ты пишешь, что получила моё письмо от 9-го, но какого месяца? Мне кажется, судя по твоему ответу, это письмо за № 6-м от 17 [ноября 1839]. Однако я написал тебе также под № 5-м 2 нояб[ря]. Я прошу тебя на будущее время указывать мне №, нежели дату, и таким образом, если не все мои письма доходят до тебя, а это несчастье, перед которым мы бессильны и с которым надобно смириться, то, по крайней мере, ты будешь для меня вести счёт тех из них, которые потеряются в пути.

Когда я говорю, что ты должна вести для меня счёт письмам, я нисколько не имею в виду, что писать тебе письма - жертва для меня или моя обязанность. Я совсем далёк от этого. Наоборот, я хочу, чтобы ты знала: писать для меня истинное удовольствие, и, конечно, я хотел бы писать чаще, если бы кто-нибудь захотел взять на себя заботу о моём хозяйстве. Оно отнимает у меня не только время, но и спокойствие духа, в котором я так нуждаюсь, ибо я взял себе за правило писать вам о себе лишь в благоприятный для меня момент. Иначе на том расстоянии, которое нас разделяет, и из-за вашего неведения о многих подробностях моего здешнего существования писать вам о себе, находясь в плохом настроении или раздражении, значило бы создать у вас преувеличенное, а следовательно, и ложное представление о моём положении.

Я без стеснения пишу обо всех моих мелких неприятностях вам, а также и маменьке, но для этого я жду, чтобы шквал плохого настроения прошёл, иначе рассудок, потерявший равновесие, будет нести всякий вздор. Этот приём выжидания делает мой рассказ не столь драматичным, но с тех пор, как драму сделали предметом рассуждения, то и этого сейчас достаточно, и даже более чем достаточно. Когда-то я искал волнений подобно парижанке. Я их жаждал повсюду, само собой не обнаруживая их в той обстановке, в которой нахожусь. Из-за этого я чувствовал себя весьма достойным жалости, покоряясь необходимости, что можно жить, и не вызывая волнения в своей крови, и что в силу этого только лучше себя чувствуешь.

Треволнения хороши для избалованных судьбой и обществом сынков, сытых и уже пресытившихся удовольствиями, но мы, наш брат, для кого ничто само собой не делается, сами должны хлопотать о том, чтобы иметь суп, истопить печь, заботиться о хлебе насущном. Живя в большем довольстве, чем пролетарий, я, как и он, тружусь в поте лица своего и также жажду отдыха и покоя. Ни на что другое я не претендую, да и не могу этого другого добиться. Таково моё отступление, которое тебе трудно понять. Моё хозяйство и люди с некоторых пор стали доставлять мне немало хлопот, и у меня нет свободного времени, чтобы заниматься ботаникой или чем-либо другим.

Письмо, которое тебе пишу, я вынужден был прервать вчера и продолжаю сегодня. Как только я закончу воспитание нового человека, который поступил ко мне в услужение (если я только этого добьюсь), я вновь с радостью примусь за своё каждодневное дело в размеренном и спокойном ритме и не буду желать каких бы то ни было треволнений.

Я поздравляю тебя с настойчивостью в изучении английского языка. Десять лет тому назад я ревностно занимался им, но не было никого, с кем можно было бы на нём говорить, и он остался для меня мёртвым языком. Наконец, прочитав несколько книг по истории, романов и стихов поэтов-классиков, я его забросил уже давно, что и должно было случиться из-за того, что язык, на котором не говоришь, надоедает.

Ты защищаешь, дорогой друг, графиню Мерлен с такой настойчивостью и с таким жаром, что заставило меня подумать, будто в моих нападках на неё было больше неприязни, чем мне хотелось бы. Но чтобы нам прийти к согласию, скажу тебе, что, если пятьдесят лет значится лишь в выписке о её крещении, тогда как глядя на её молодой облик ей дашь не более тридцати, она счастливая женщина, являющаяся исключением из правила; следовательно, я предоставляю ей полную свободу поступать по своему усмотрению и без всяких возражений с моей стороны.

Что же касается Шопена, т. е. его произведений, то вот что я об этом думаю. Из всех современных пианистов именно у него более всего проявляется новых мыслей и более своеобразия. Иногда ему не хватает вкуса, но он всегда нов. Его мазурки, которых мне известно более десяти, сочинены совсем не по русским мотивам, неизбежно имеют польский характер и отпечаток польской мазурки. Он позволяет себе модуляцию тонов, ибо те жалкие мазурки, которыми восторгается польская братия и которые она называет истинно национальными, держатся лишь на переходящих один в другой вечных аккордах тоники и доминанты. А чернь сделала из этого вывод, что эта бедность гармонии и есть условие conditio sine qua non**, чтобы сохранить в этой мелодии танца его характер. Тут Шопен оказался весьма кстати, чтобы блестящим образом опровергнуть этих профанов.

Быть может, тебе неизвестно, что он родился и провёл свои молодые годы в Польше. Здесь есть один человек, который был его товарищем по школе. Его вариации в ci-dur и полонезы также очень красивы. По твоему мнению, Бертини повторяется; этот недостаток свойственен более или менее всем композиторам. Тем не менее у него есть вдохновение, а также и то, что он сочиняет, несёт на себе печать хорошего вкуса. Я не могу судить о Листе как о пианисте, но как композитор, судя по тому немногому, чем я располагаю, он кажется мне прежде всего странным.

Уже давно, дорогая сестрица, я получил твои рукоделия с вышивкой, нашёл их прелестными и в благодарность за них ещё раз целую твои ручки. Совсем не упомянул о твоей лихорадке, когда наконец она проклятая тебя отпустит? Не могу выразить, до какой степени приводит меня в отчаяние твоё болезненное состояние. Я тоже болел всю зиму, поэтому никто более меня не сможет так сочувствовать твоим болезням. Леонида должна бы была уже получить мой ответ. Передай ей, как и её сёстрам, мой поцелуй, а также и привет от меня твоему мужу. Прощай, добрая сестрица, дорогая моя Алина. Прижимаю тебя со всей нежностью к своему сердцу, которую я к тебе питаю.

Твой брат Пьер С.

*Подлинник на франц. яз.

**Непременное условие (лат.).

РГБ, ф. 513, карт. 1, ед. 18, л. 41-42.

29

29. М.А. Фонвизину*

Курган, 19 апреля 1840

Не знаю, Михаил Александрович, почему моему письму, написанному 1-го марта (а не апреля), понадобилось столько времени, чтобы дойти до вас. В свою очередь, очень благодарен вам за ваше любезное письмо и говорю от глубины сердца «Воистину воскресе»; желаю вам и Наталье Дмитриевне доброго праздника. Как я огорчился, узнав, что она опять больна! Боже мой, какое тяжкое испытание для неё! На небе ей это зачтётся. Да пожалеет её Господь и пошлёт ей здоровья. Ей вовсе не следует полагаться на врачей и на их жалкую науку.

Я тоже не могу похвастаться своим здоровьем. С тех пор как я вас покинул, меня преследуют разные неприятности, как из ящика Пандоры1. Из-за этих неприятностей я до сих пор не могу прийти в нормальное состояние. На этой неделе я не смог ни причаститься, ни быть у пасхальной всенощной, которую, как и все мы, пропустил единственный раз в жизни в 26-м году2. Зато на прошлой неделе имел возможность совершить доброе дело, чем был очень доволен.

Речь идёт о неком Кригере в возрасте 25 лет, которого мне во время его крещения пришлось держать при погружении в купель (ибо наш обряд крещения проводится путём погружения в воду, а не окропления). Вы не можете представить все его гримасы, которые он, настоящий дикарь, делал до такой степени, что сам священник, серьёзный по природе человек, исполненный сознания святости и важности обряда, который свершал, не смог сдержать улыбки. Несмотря на свой возраст, наш новообращённый обладает совершенно первобытной наивностью, однако надеюсь, что он будет хорошим человеком.

Писал ли я вам, что мы договорились с Ив[аном] Семёнов[ичем]3 поселиться в одном доме? В моём доме есть флигель, который я предоставил в его полное распоряжение. Начиная с будущей недели он распорядится там что-то подремонтировать, пристроить, украсить, в общем, сделать всё так, как его душе будет угодно. Я сказал ему, чтобы он устраивался так, как будто это его собственный дом. Живя таким образом бок о бок, я смогу ему помогать и ухаживать за ним, когда у него могут случиться острые приступы болезни, а я со своей стороны, с моим слабым здоровьем, воспользуюсь его большим опытом. Другая выгода быть вдвоём - оказывать взаимную помощь во всём по хозяйству.

Что касается меня, то это занятие является несчастьем для моего существования. Холостяцкое хозяйство в условиях Сибири совершенно невозможно, вместе с тем вы рискуете в таком городке, как наш, оказаться абсолютно одному в четырёх стенах. Никто не хочет здесь быть слугой, все предпочитают быть господами над своими близкими, тем более что у каждого есть своя семья.

Это удивительное обнаружение на почте двух бутылок вина, о чём вы сообщаете, Михаил Александрович, явилось для меня неприятным известием, если это обязывало моего брата оплатить. Я очень тронут милосердием господина губернатора, если он его об этом предупредил, как вы мне сообщаете. Мой брат со своей пунктуальностью не способен совершить этот неосторожный поступок, тем более что он обязан был отправить мне провизию через транспортную контору. Должно быть, это не он, а другой упаковал ящик и должен был оплатить все расходы. Это в высшей степени для меня неприятно, и я жалею моего доброго брата за то затруднительное положение, чему я оказался причиной.

Я не представляю себе одного: почему ящик, отправленный по адресу канцелярии нашего губернатора, мог быть вскрыт на почте? Возможно, это сделано в силу новых правил, ибо в Петровском мне случалось получать по почте одеколон, который приходил, как вам известно, через канцелярию иркутского губернатора и прямо в канцелярию генерала Лепарского. И когда я говорю, что мой брат не рискнул бы так поступить в этот раз, то лишь потому, что однажды в Москве он чуть было не заплатил большой штраф на основании правил, с которыми был незнаком. И он решил в будущем никогда ничего не посылать обычной почтой, минуя канцелярию губернатора.

Мои друзья благодарят вас за привет. Прошу вас передать мой поклон Пушкину4 и Барятинскому5 и особенно моё почтение и уважение вашей супруге. Примите моё уверение в моём глубоком к вам уважении и совершенной преданности, которые я к вам испытываю.

П. Свистунов.

*Подлинник на франц. яз.

РГБ, ф. Фонвизиных, карт. 3, ед. 56, л. 1-2.

1 Пандора - в греческой мифологии первая женщина, созданная Афиной и Гефестом. Увидев в доме мужа сосуд (или «ящик»), наполненный бедствиями, она, несмотря на запрет, открыла его, и все бедствия, от которых страдает человечество, распространилось по земле. «Ящик Пандоры» стал нарицательным выражением для обозначения источника всех бед.

2 Свистунов напоминает о времени, когда он и его товарищи-декабристы находились в Петропавловской крепости под следствием.

3 Повало-Швейковский Иван Семёнович (1787-1845), полковник Саратовского пехотного полка, член Южного общества. Осуждён по I разряду. По указу 10 июля 1839 г. обращён на поселение в г. Курган.

4 Бобрищев-Пушкин Павел Сергеевич (1802-1865), поручик квартирмейстерской части. Член Южного общества. Осуждён по IV разряду. Каторгу отбывал в Чите и Петровском заводе. С 1832 г. - на поселении в Верхоленске, затем в Красноярске, откуда указом 6 декабря 1839 г. вместе с душевнобольным братом Николаем (1800-1871), переведён в Тобольск.

5 Барятинский Александр Петрович (1799-1844), штабс-ротмистр, адъютант главнокомандующего 2-й армией. Член Союза благоденствия и Южного общества. Осуждён по I разряду. В 1839 г. обращён на поселение в Тобольск.

30

30. И.И. Пущину

Курган, 26 апреля 1840*

Посылаю вам, Иван Иванович, Journal des De'bats1, вторую половину за 39-й год от июля до декабря включительно. Что не писал я вам до сих пор, хотя несколько раз принимался, виноват не я, а жалкое состояние здоровья и несчастные хлопоты хозяйственные, от которых избавиться не могу. Они не то чтоб отнимали всё время, грешно напрасно говорить, но заставляют о пустом вздоре думать, а тут и писать стыдно, как голова пуста. Я слышал, что и вы страдаете. В нашем положении особенно ничто не может быть хуже, как расстроенное здоровье. По выражению Ивана Семёновича, это совершенно осенний март, как он говорит; а по-моему, тут-то и надо бодрствовать и крепиться духом, а то далеко ли да постыдного отчаяния? Как не о чём  тужить, не в диковинку быть веселу, но как настигнет горе и недуг, тут начинается борьба, достойная человека, а Бог придаёт силу и самому слабому.

Впрочем, я это говорю для себя, а не для вас, потому что до вас касается, я без лести скажу, что всегда завидовал бодрости вашего духа и хладнокровию. Вы мне говорили, что вы жалели, что вам не досталось быть назначену в Ялуторовск. Меня зовут туда и Муравьёв2, и Ив[ан] Дм[итриевич]3, с которыми мне так приятно было бы разделять время. Но мне это кажется так трудно, что я перестал об этом и думать, а чем долее здесь проживу, тем будет труднее. Каждый год что-нибудь пристроиваешь, а как подумаешь, что на новом месте ожидают вас новые хлопоты, так и двинуться не смеешь.

Я располагал провести лето на чистом воздухе, думал обойти все окрестности, чтобы отыскать новых цветов и трав для Якушкина. Но вряд ли удастся. Началась уже у меня перестройка необходимая, а Ив[ан] Сем[ёнович] со своей стороны переделывает у меня флигель, который я ему отдал в полное распоряжение. Мы, таким образом, будем жить на одном дворе, и как оба одинокие, в случае нужды друг другу поможем.

Я радостей в Кургане не знаю, не потому, что не ищу их в обществе других, но потому, что их точно нет; и искать, так не сыщешь, но должен сказать, что когда здоров, то и не ведаю ни горя, ни скуки, а иногда и один бываешь так весел, что не постигаешь и сам, откуда и почему такое удовольствие. Я полагаю, что вы имеете об наших иркутских товарищах известия посвежее тех, которые доставил мне Ив[ан] Сем[ёнович] по приезде своём. Сутгов4 перешёл в ту деревню и в тот дом, который занимали Юшневские5. Они же находятся в Иркутске самом, подобно Вадковскому6 и Артамону Зах[аровичу]7. Трубецкие8, хотя и начали строить, надеются также перейти в город.

Не знаю, почему Швейк[овский] находит, что ему в Кургане лучше, чем было бы в Иркутске; он говорит, что здесь покойнее, но я бы променял охотно этот могильный покой на удовольствие быть с людьми, которых знал коротко и с которыми сроднила нас десятилетняя общая участь. Прошу Анненкова не сердиться на меня за то, что я ему не пишу с нынешней почтою, я и это письмо насилу доканчиваю. Поясница, которую я вечно простуживаю, не даёт мне отдыха и отымает у меня возможность что-либо делать. Прошу вас засвидетельствовать моё душевное почтение Прасковье Егоровне9 и поцеловать Ваничку10, моего крестника, также и других её детей.

Книг я вам не посылаю, потому что у меня нового ничего нет. Надоела новая литература, и я перестал выписывать французские романы, всё одно и то же. Швейковскому я отдал в полное владение свои парники, и он уже посадил дыни и арбузы, чтобы иметь случай повозиться с ними опять, как в Петровском, хотя здесь они растут и на грядах, и на базар привозят осенью целыми возами. Климат был бы здесь сносен, кабы не вечный ветер, который всю пыль уличную переносит в комнаты. Прошу вас поклониться от меня Василию Петр[овичу]11 и Николаю Василь[евичу]12. Если ваше здоровье исправится, как я надеюсь, то подарите меня, прошу вас, несколькими строками и известите меня об Анненкове и его семействе. Он же писать не охотник. Простите, Иван Иванович.

Остаюсь с полным уважением вам преданный П. Свистунов.

*Помета И.И. Пущина: «Пол[учено] 25-го мая».

РГБ, ф. 243, карт. 4, ед. 13, л. 1-2.

1 Газета, основанная в 1789 г. В годы Империи (1804-1814) - официоз.

2 Муравьёв-Апостол Матвей Иванович (1793-1886), отставной подполковник, один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия и Южного общества, участник восстания Черниговского полка. Приговорён по I разряду к смертной казни, заменённой 20-летней каторгой, но по высочайшему повелению отправлен на поселение в Сибирь. В 1836 г. переведён в Ялуторовск.

3 Якушкин Иван Дмитриевич (1793-1857), отставной капитан. Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия. Осуждён по I разряду к смертной казни, заменённой 20-летней каторгой. В 1836 г. обращён на поселение в г. Ялуторовск.

4 Сутгоф Александр Николаевич (1801-1872), поручик л.-гв. Гренадерского полка. Член Северного общества, участник восстания 14 декабря 1825 г. Осуждён по I разряду к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой. В 1839 г. обращён на поселение в Иркутскую губернию.

5 Юшневские - Алексей Петрович (1786-1844), генерал-интендант 2-й армии, член Южного общества, осуждённый по I разряду к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой, на поселении с 1839 г., его жена Мария Казимировна (1790-1863), отправилась за ним в добровольное изгнание в Сибирь. Свистунов имеет в виду поселение Сутгофа в доме, который некоторое время занимали Юшневские, в слободе Введенщине, Жилкинской волости, Иркутской губернии.

6 Вадковский Фёдор Фёдорович (1800-1844), прапорщик Нежинского конно-егерского пока. Член Южного общества. Осуждён по I разряду к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой. В 1840 г. переведён на поселение в с. Оёк, Иркутской губернии. В конце 1839 - начале 1840 гг. жил в Иркутске.

7 Муравьёв Артамон Захарович (1793-1846), полковник, командир Ахтырского гусарского полка. Член Союза спасения, Союза благоденствия и Южного общества. Осуждён по I разряду к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой. В 1839 г. обращён на поселение в Иркутскую губернию.

8 Трубецкой Сергей Петрович (1790-1860), полковник л.-гв. Преображенского полка, дежурный штаб-офицер 4-го пехотного корпуса. Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия и Северного общества. Осуждён по I разряду к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой. В 1839 г. переведён на поселение в с. Оёк, Иркутскую губернии. В сам Иркутск, Трубецкой с женой Екатериной Ивановной (1800-1854) и детьми, переселились в 1845 г.

9 Анненкова Прасковья Егоровна (Жанетта Поль; Полина Гёбль, 1800-1876), невеста Ивана Александровича Анненкова (1802-1878), добровольно отправившаяся в Сибирь и обвенчавшаяся с ним в Чите. В 1835 г., по отбытии Анненковым каторги, он с семьёй был сначала поселён в с. Бельском, Иркутской губернии, затем в г. Туринске, Тобольской, в 1839 г. переведён в Тобольск.

10 Ваничка - сын Анненковых Иван (1835-1886).

11 Ивашев Василий Петрович (1797-1840), ротмистр л.-гв. Кавалергардского полка, член Союза благоденствия и Южного общества. Осуждён на 20-летнюю каторгу. В 1835 г. обращён на поселение в г. Туринск, Тобольской губернии, где и умер.

12 Басаргин Николай Васильевич (1800-1861), поручик, старший адъютант Главного штаба 2-й армии. Член Союза благоденствия и Южного общества. Осуждён по II разряду к 20-летней каторге. В 1835 г. переведён на поселение в г. Туринск, Тобольской губернии.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма декабриста Петра Николаевича Свистунова.