Ф.Г. Сафронов. «Декабристы в Якутской ссылке».

Page: 1 2 »

Posts 1 to 10 of 11

Share12016-04-20 22:04:30

Декабристы в Якутской ссылке

Ф.Г. Сафронов, кандидат исторических наук

К 130-летию со дня восстания декабристов.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvOHVGNzlBRjBUTGVMOFJvLTItVHdESnhqR1JTS3RwcVdTSWpwMncvT3diSGZuZ0JNWkEuanBnP3NpemU9MTIzNHg1NjImcXVhbGl0eT05NSZzaWduPWFiMjQyMTliNzg4YTExNmY0OWM3ZmY0YTI0M2Q1MDMzJmNfdW5pcV90YWc9ajJ2ekMtajRCVmd6TDBfczVRVkFHZVF0b2d1TExZT2l4WkVGZzFfT3VTZyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

26 декабря 1955 г. исполнилось 130 лет со дня восстания декабристов.

В.И. Ленин в свое время писал о трех главных этапах освободительного движения в России. К первому этапу он относил период дворянской революционности (с 1825 по 1861 г.), ко второму - период разночинской или буржуазно-демократической революционности (с 1861 по 1895 г.) и к третьему, начавшемуся с 1895 г., период - пролетарской революционности. Декабристов он относил к первому, дворянскому, периоду освободительного движения, причем считал их «самыми выдающимися деятелями» этого периода. Таким образом, декабристы явились зачинателями освободительного революционного движения против царизма.

Само восстание декабристов, рожденное коренными историческими задачами Времени и отражавшее внутренние потребности русского общественного процесса, было действительно первым в России открытым революционным движением против крепостного права и самодержавия. «В 1825 году, - писал В.И. Ленин, - Россия впервые видела революционное движение против царизма».

Декабристы боролись против прогнившей общественной системы и намечали широкие преобразовательные планы. Однако дворянский характер их революционности наложил определенную печать на их движение. Они боялись «ужасов революции» и открытого выступления крепостного крестьянства против помещиков. Боязнь «междоусобной войны» в, стране привела их к разработке плана «военной революции» совершаемой лишь армией и дарующей народу уже преобразованную Россию.

В этом сказывалась их классовая ограниченность, обусловленная дворянским происхождением подавляющего большинства декабристов. Тем не менее, они содействовали движению нашей родины вперед и выдвинули такие лозунги борьбы с крепостничеством, которые вдохновляли будущих борцов революции. Поэтому В.И. Ленин писал, что декабристы «разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом».

Благородные образы декабристов - первых русских революционеров, оставивших неизгладимый след в истории революционного движения России, вечно живы в памяти советского народа. Советский народ гордится тем, что насилия крепостников вызывали отпор из среды его предшественников, «что эта среда выдвинула Радищева, декабристов».

Отпор декабристов против насилия крепостников, вылившийся в конечном счете в вооруженное восстание 14 декабря 1825 г., потерпел поражение. И «лучшие люди из дворян», вдохновляясь передовыми идеями эпохи, восставшие под революционными лозунгами свержения самодержавия и ликвидации крепостного права, понесли жестокую кару со стороны царского правительства. К следствию, происходившему в строгой тайне, было привлечено, кроме солдат, 579 человек, из которых 456 человек принадлежали почти исключительно к офицерскому составу. Остальные состояли из гражданских чиновников, неслужащих дворян и людей разного звания.

Из 579 человек, привлеченных к следствию, царским судом было осуждено 289 человек. Идейные вожди и вдохновители декабристов П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, П.Г. Каховский и К.Ф. Рылеев, постав ленные «вне разрядов», были повешены, 88 человек осуждены в общей сложности на 1200 лет каторжных работ, 18 чело век - на поселение в Сибирь, 1 человек - на житье в Сибирь, 4 человека - к крепостным работам, 15 человек - к разжалованию в солдаты, 4 человека - к высылке за границу, 124 человека - к переводу в другие полки или на другую службу. Умер в тюрьмах еще до суда 21 человек, осталась неизвестной судьба. 9 человек.

Из числа осужденных на сибирскую каторгу и ссылку было сослано 108 декабристов, из которых 59 человек умерли здесь, вдали от родины и знакомых, 17 человек были переведены впоследствии в кавказскую действующую армию, остальные, за редким исключением, прожили на месте поселения до общей амнистии, объявленной лишь в августе 1856 года.

Небольшая группа ссыльных декабристов попала в далекую Якутию, считавшуюся тогда гиблым местом. Они прожили здесь недолго, но, как и другие политические ссыльные, оставили заметный след в истории этого края. Они изучали жизнь, быт и культуру незнакомого им народа, в меру своих сил и возможностей принимали участие в местной общественной жизни.

Центральный орган нашей партии газета «Правда» писала: «Политические ссыльные, особенно семидесятых годов и затем в начале XX века, сыграли большую роль в деле культурного и политического развития широких народных масс якутского народа. Разве можно забыть, что в якутской ссылке были декабристы А. Бестужев-Марлинский, Муравьев-Апостол, были Н.Г. Чернышевский и такие выдающиеся деятели большевистской партии, как Серго Орджоникидзе, Ем. Ярославский».

В этой связи интересно восстановить, хотя бы в общих чертах, картину жизни и деятельности декабристов в Якутском крае.

Share22018-12-08 06:49:25

Якутская область во времена движения декабристов представляла собой огромный край. Ее границы доходили на юге до Приамурья, на севере до Ледовитого океана, на западе до верховьев Лены и на востоке до Охотского моря На этой территории жили народности, находившиеся на различных ступенях общественного развития: якуты, тунгусы, ламуты, юкагиры, чукчи, коряки, камчадалы.

Якуты занимали центр края - бассейны Средней Лены, Олекмы, Алдана и Вилюя. Здесь существовал более благоприятный по сравнению с Крайним севером комплекс условий для развития материальной жизни общества, что и обусловило более высокий уровень общей культуры якутов по сравнению с их тунгусскими и палеоазиатскими соседями. Тем не менее, и якуты жили в-условиях отсталого патриархально-феодального общества, когда важнейшими средствами производства являлись сенокосы, пастбища и скот, находившиеся почти в. монопольном владении тойонов.

Основная масса непосредственных производителей материальных благ, т. е. рядовых улусных якутов, имевшая небольшое количество голов скота, или совсем была лишена сенокосных участков или же владела клочками угодий на дальних речках. В результате этого якутская беднота вынуждена была в лучшее время года работать на земле тойонов, на их пастбищах и сенокосах, в их летних и зимних усадьбах, на их скотных дворах.

Всевозможные формы эксплуатации, связанные с этими работами, часто выступали в замаскированной форме ввиду наличия у якутов элементов первобытных форм полупатриархального-полуфеодального быта. Несмотря на это, в якутской деревне тех времен шло обострение классовых противоречий и классовой борьбы. Временами происходившие в некоторых улусах стихийные волнения и возмущения бедняков сопровождались «воровством» и «разбойничеством», налетами на тойонские усадьбы.

В крае, где почти все население занималось скотоводством, рыболовством и охотой, крайне слабо была развита городская жизнь. Города того времени лишь по названию были городами. Даже в главном городе области, Якутске, в 1823 г. насчитывалось всего 530 казенных и обывательских домов. В этом городе на 4204 человека населения обоего пола имелось лишь одно училище, зато соборов, церквей и монастырей было 7, питейных домов.

О Якутске Бестужев-Марлинский писал: «Город наш весь деревянный, только один каменный дом белеет... Домы старинной постройки и не обшиты снаружи, а про внутреннее расположение и говорить нечего: везде окна или двери или печи. Там печот, здесь дует - и я, право, не знаю, какой изобретательный гений умудрился так искусно изрезать стены, что в большом доме не найдете местечка усесться. Впрочем, вновь строимые домы по плану гораздо удобнее. Улицы широки и прямятся. Церквей 6. Незавидной архитектуры. Жители богомольны, но нравственностью не лучше других. Гостиный двор - обширный квадрат. Лавок много, товаров мало».

Гор. Вилюйск, по воспоминаниям М.И. Муравьева-Апостола, записанным А.П. Беляевым, «нельзя было назвать ни городом, ни селом, ни деревней; была, впрочем, деревянная двухэтажная церковь, кругом которой расставлены в безпорядке и на большом расстоянии друг от друга якутские юрты и всего четыре деревянные небольшие дома... Юрты эти - четырехугольные строения из крупных лиственных бревен, крыша деревянная, пол досчатый и образует двухсаженный квадрат...

Осенью, до наступления морозов, стены - снаружи обмазываются густым слоем глины, смешанным с пометом, а в начале зимы обкладываются снегом на сажень вышины. В чувале, как зовется безобразный татарский камин, дрова горят целый день и над крышею выведена дымовая труба, которая закрывается льдинами». Вилюйск действительно трудно было назвать городом: в 1823 г. в нем имелось только 54 дома, главным образом якутских юрт, а население состояло из двухсот-трехсот человек.

Не лучше выглядел город Олекминск. По данным »Якуте кого областного управления за 1823 г.,в нем насчитывалось 76 домов. Учебных заведений не было совсем, а церквей было 2, питейных домов 9. Численность населения не достигала и одной сотни. «Олекминск - место пустое и безлюдное... и самое прожитие в нем сопряжено со множеством неудобств», - писал Н. Чижов.

Еще более убогий вид имели далекие северные «города» Верхоянск и Средне-Колымск. В первом имелось только 11 домов, во втором - 134.

Ссыльные декабристы обязаны были жить в этих городах или в других населенных пунктах под строгим надзором властей. В инструкции, составленной иркутским губернатором Цейдлером, точно определялось, что было дозволено и что воспрещалось «государственным преступникам». Им разрешалось переписываться с родственниками, получать от них через гражданского губернатора средства на обзаведение и содержание, приобретать и строить для себя дома и избирать занятия, «приличествующие поселянам».

Вместе с тем инструкция предлагала исправникам, городничим и старостам «внушать преступникам, чтобы вели себя тихо я скромно, двусмысленных речей и разговоров не имели, также никаких связей ни с кем не заводили, у себя или в другом месте сборищ или собраний не имели, из места пребывания не отлучались и непременно каждую ночь ночевали в квартире».

Малейшее отступление от этих правил должно было вызвать взыскание или даже отдачу под суд. Даже находясь в далекой Якутии, декабристы вызывали страх и опасение у высших властей царской России. Поэтому последние вменили в обязанность местной администрации ежемесячно отправлять военному министру донесения об их образе мыслей и поведении.

В таких условиях должны были жить сосланные в Якутскую область декабристы.

Share32018-12-08 06:50:03

III

Якутскую ссылку отбывало всего 10 декабристов. Приведем их краткие биографические данные.

Бестужев-Марлинский Александр Александрович - родился в 1797 г. в семье литератора радикального направления, передового и вольнодумствующего дворянина. Родной брат декабристов Михаила, Николая и Петра Бестужевых. Штабс-капитан гвардии драгунского полка. Эскадрон, в котором он служил, находился в Петергофе, недалеко от дворца Марли, отсюда и его литературный псевдоним Марлинский.

Виднейший участник вооруженного восстания 14 декабря, друг А.С. Пушкина и А.С. Грибоедова, единомышленник и помощник К. Рылеева - вождя радикальной части декабристов. Вместе с последним в 1823-1825 гг. издавал один из лучших альманахов того времени «Полярную звезду», являвшуюся литературным органом декабристов и объединявшую передовых представителей русской литературы 20-х гг. XIX в. Он написал ряд очень сильных агитационных песен для солдат, игравших роль своеобразных прокламаций. В январе 1824 г. вступил в «Северное общество», в ко тором, став одним из его активнейших членов, примкнул к радикальному крылу, высказывался за искоренение царской фамилии и утверждение республиканской формы правления.

В день восстания он вместе со своим братом Михаилом и офицером Щепин-Ростовским первым вывел на Сенатскую площадь Московский полк и выстроил его в каре. Затем к восставшим присоединился гвардейский морокой экипаж под командой другого брата Бестужева - Николая. Когда к восставшим «для увещевания» подскакал петербургский генерал-губернатор граф Милорадович, то по приказанию братьев Бестужевых «нижние чины стреляли по нем, а равно и по кавалерии, когда оная наезжала на каре».

Во все время восстания Бестужевы «возбуждали нижних чинов к буйству, к уклонению от присяги и доверенности ко всем начальникам». Только поздним вечером, когда восстание было подавлено, Бестужев-Марлинский ушел с площади, собрав с братом Николаем «несколько десятков человек, чтобы в случае натиска конницы сделать отпор и защитить отступление».

«Комиссия, избранная для основания разрядов» сформулировала следующий окончательный вывод о виновности Бестужева-Марлинского: «По собственному признанию: умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии; возбуждал к тому других; соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии. Участвовал в умысле бунта привлечением товарищей и сочинением возмутительных стихов и песен. Лично действовал в мятеже и возбуждал к оному нижних чинов».

До вынесения окончательного приговора по этому обвинению, то-есть до июня 1826 г., Бестужев-Марлинский сидел «под строжайшим арестом» в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а затем в 1826-1827 гг. - в крепости «Форт Слава» в Финляндии.

Находясь в Алексеевском равелине, Бестужев-Марлинский написал и в январе 1826 г. представил Николаю I обширную записку «Об историческом ходе свободомыслия в России», представляющую собой образец политической публицистики. В ней он дал яркую картину существовавших в России порядков и развивал планы реформ, осуществить которые призывал царя. При этом он подчеркивал жестокость крепостников, ужасающее положение крестьян и городских низов.

Во время заточения в Финляндии он написал историческую повесть в стихах «Андрей, князь Переяславский», в которой мы видим ту же идею любви к отечеству, которая характерна для прежних произведений писателя.

Приговор, вынесенный Верховным уголовным судом, был жесток. Отнесенный к первому разряду, Бестужев-Марлинский был приговорен к смертной казни путем отсечения головы. Вскоре однако казнь была заменена 20-летними каторжными работами с лишением чинов и дворянства. Царский указ от 22 августа сократил срок каторги до 15 лет с тем, чтобы потом «обратить на поселение в Сибири». Последнее «облегчение» участи состоялось осенью 1827 г., когда Бестужев-Марлинский, освобожденный от каторжных работ, был определен на поселение в г. Якутск.

Из «Форта Славы» жандармы его вывезли в конце октября. Прибыл в Якутск 24 декабря 1827 г., преодолев в повозке долгий путь через Ярославль, Вятку, Пермь, Екатеринбург, Тобольск, Тару, Красноярск и Иркутск.

В Якутске Бестужев-Марлинский пробыл по июнь 1829 г., т. е. полтора года, затем получил разрешение перевестись рядовым на Кавказ для участия в боевых действиях против горцев. Покинув г. Якутск в июне, в сентябре 1829 г. был уже на Кавказе.

До 1830 г. Бестужев-Марлинский жил в Тбилиси, затем был переведен в Дербентский гарнизонный округ, в котором провел четыре года. В 1834 г. тяжелая жизнь гарнизонного солдата сменилась еще более тяжелой походной жизнью. В течение 1834-1837 гг. он участвовал во многих походах на Кавказе, терпя в то же время постоянные преследования и травлю со стороны начальства. В июне 1837 г. был зарублен в Абхазии черкесами близ мыса Адлер на Черноморском берегу. Его тело найти не смогли. Так Бестужев-Марлинский, став жертвой мстительного царского правительства, разделил трагическую судьбу своих великих друзей Пушкина, Грибоедова и Рылеева.

Муравьев-Апостол Матвей Иванович - подполковник в отставке, сын дипломата, родился в 1793 г. Один из основателей «Союза Спасения» и «Союза Благоденствия», член «Южного общества» декабристов. Активный участник восстания Черниговского полка на юге в январе 1826 г., во главе которого стоял его брат Сергей Иванович, повешенный в числе пяти главарей восстания. Сидел под арестом в Петропавловской крепости.

Ввиду тяжести совершенного «преступления» был отнесен к первому разряду осужденных, которым смертная казнь при конфирмации (т.е. при утверждении приговора) была заменена пожизненной каторгой в нерчинских рудниках. Однако приговор этот был смягчен: вначале ему была назначена 20-летняя каторга, а затем состоялось решение о лишении всех прав состояния и ссылке на поселение в южную часть Якутской области. На этом основании генерал-губернатор Восточной Сибири А.С. Лавинский приказал водворить его в г. Вилюйск.

Из «Форта Славы» Муравьева-Апостола везли в Якутск вместе с Бестужевым-Марлинским. В Якутске он прожил с 24 декабря 1827 г. до 6 января 1828 г., а затем был направлен к месту назначения. О своем путешествии в далекий Вилюйск он впоследствии вспоминал: «Из Якутска выехали во время крестнаго хода на Иордан и, проехавши с лишним 700-верстное расстояние, добрели до Вилюйска, на берегу реки Вилюя, значительного притока реки Лены.

Путешествие это верхом, при расстоянии между станциями от 90 до 100 верст, к удивлению моему, вынес я бодро и без утомления. Может быть способствовало тому покойное английское седло, принадлежавшее областному начальнику г. Мягкову, который был так обаятелен, что не только предложил мне воспользоваться его седлом до Вилюйска, но и разрешил служившему у него молодому чиновнику, брату вилюйского комиссара, сопутствовать мне до места назначения для свидания с братом. Он же позаботился снарядить меня надлежащим костюмом, на заячьем меху, с ног до головы, против грозного мороза, с коим предстояла мне отчаянная борьба».

Муравьев-Апостол прибыл в Вилюйск 14 января 1828 г. и прожил здесь до начала июня 1829 г., не беспокоя никого просьбами о переводе. «Я как-то свыкся с своим положением. - вспоминал он, - так что и уединение мое было мне не в тягость». Распоряжение Николая I о переводе его на поселение в пограничную Бухтарминскую крепость Омской области было вызвано прошением сестры Екатерины Ивановны, никак не выносившей мысли, что ее брат всю долгую зиму жил в комнате, окна которой заменялись льдинами. Указ императора, состоявшийся в марте, Муравьев-Апостол получил в начале якутского лета и сразу выехал в Якутск, куда прибыл 11 июня 1829 г.

В Якутске он с прискорбием узнал, что нетерпеливо ждавший его Бестужев-Марлинский выехал в Иркутск только на кануне. Через два дня в сопровождении хорунжего он отправился дальше вверх по Лене в небольшой почтовой лодке до Калуга, а затем на телегах до Иркутска.

Оставив пределы Якутской области, вначале, до 1835 г., он жил в Бухтарминске, затем был переведен в Ялуторовск Омской же области, где жил около 20 лет. Только после амнистии 1856 г. смог вернуться на родину. В 1857 г. поселился в деревне Зыковой Московской губернии, впоследствии переселился в Москву, где жил до самой смерти Умер он в глубокой старости, в феврале 1886 г.

Чижов Николай Алексеевич - родился в 1803 г. в семье помещика Тульской губернии. По образованию моряк. Служил в Кронштадте во втором флотском экипаже, в чине лейтенанта. Член «Северного общества». 14 декабря вывел на Сенатскую площадь часть восставшего гвардейского флотского экипажа. Был обвинен в принадлежности «к тайному обществу, с знанием цели оного, и соглашался на мятеж». Как «государственный преступник» 8 разряда осужден вначале к вечному поселению в Сибири и лишению чинов Впоследствии срок ссылки был сокращен до 20 лет.

Местом его поселения был определен Олекминск, куда прибыл в сентябре 1826 г. Прожил он там до 1833 г., т.е, более 6 лет.

Выехав из Олекминска, в ноябре 1833 года прибыл в Александровский Завод, избранный Лавиноким местом для его поселения. Распоряжение генерал-губернатора о переводе его туда было сделано по повелению Николая I, последовавшему по прошению самого Чижова, ссылавшегося «на пошатнувшееся здоровье». Это было, между прочим, второе его прошение. Первое ходатайство им было сделано еще в 1829 г., когда он, прося перевести на Кавказ, изъявил желание «пламенным рвением служить отечеству». Однако в этом ему тогда было отказано.

В Александровском Заводе Чижов не прожил и года, гак как по ходатайству матери в том же году был зачислен рядовым в войсковую часть, расположенную в Тобольске Там он прожил до 1839 г., а затем вместе со штабом Сибирского корпуса, в котором стал служить, переехал в Омск. В 1843 г. был уволен в отставку с разрешением жить в родовом имении, где и умер в 1848 г.

Андреев Андрей Николаевич - подпоручик лейб-гвардейского Измайловского полка, член «Северного общества». За принадлежность «к тайному обществу, с знанием цели оного» и за возбуждение к мятежу был лишен чинов и, как «преступник» 8 разряда, вначале приговорен к вечному поселению в Сибири. В августе 1826 г. срок ссылки сокращен до 20 лет.

Прибыл в Якутск 16 сентября 1826 г. и на другой же день был отправлен в Жиганск, куда доставлен 7 ноября. Затем, ввиду получения распоряжения царского правительства от 6 сентября 1826 г. о переводе его в Олекминск, 1 декабря был вывезен из Жиганска и в январе 1827 г. доставлен в болезненном состоянии в Олекминск, где стал жить вместе с Чижовым.

Живя в Олекминске, в 1829 г., одновременно с Чижовым, возбуждал ходатайство о переводе его рядовым на Кавказ, но получил отказ. После этого начал просить областного начальника разрешить ему «вступить в услужение к частным лицам», мотивируя это «необеспеченностью и невозможностью ввиду дороговизны всех потребностей в Олекминске снискать себе пропитание». Однако царь, к которому областной начальник переслал просьбу ссыльного, нашел это желание «неблагонадежным» и распорядился перевести его в другое место, где жизнь была бы подешевле. На этом основании иркутский генерал-губернатор Лавинский в августе 1831 г. решил перевести его в Верхне-Удинск.

Получив это распоряжение, А. Андреев сразу же выехал из Олекминска, где прожил около пяти лет. Но доехать до нового места назначения ему не удалось вследствие преждевременной трагической смерти. Случилось это в Верхоленске, в конце сентября, в комнате незадолго перед тем поселенного там после каторги декабриста Репина, у которого он остановился. Ночью в доме вспыхнул пожар, и утром пораженные жители нашли лишь обгорелые останки Андреева и Репина.

Чернышев Захар Григорьевич - родился в 1797 г., граф, ротмистр кавалергардского полка. Член «Северного общества». Осужден по 7 разряду за то, что «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу с знанием цели». Вначале был приговорен к 4-м годам каторжных работ с последующим поселением в Сибири. При конфирмации приговора 10 июля 1826 г. этот срок был сокращен до 2-х лет. Новое смягчение приговора последовало 22 августа того же года по случаю коронации, когда срок каторги был определен в 1 год.

По отбытии годичной каторги в Чите Чернышев был доставлен в г. Якутск, куда прибыл на поселение 23 июня 1828 г. Однако прожить здесь ему пришлось недолго, всего около 8 месяцев. По прошению его самого и его престарелого отца было разрешено зачислиться рядовым в один из полков Отдельного Кавказского корпуса, и в феврале 1829 г. выехал в Иркутск.

На Кавказе он служил до 1837 г., когда был уволен в отставку в чине поручика, с обязательством жить в имении сестры в Волоколамском уезде Московской губернии. В связи с амнистией в августе 1856 г. был восстановлен в правах, с возвращением титула. Умер в Риме в мае 1862 г.

Бобрищев-Пушкин Николай Сергеевич - родился в 1800 г. в семье небогатого помещика. Служил в Тульчине, в квартирмейстерской части штаба Южной армии, в чине поручика. Член «Южного общества», республиканец, единомышленник Пестеля. Осужден по 8 разряду за участие в «умысле бунта принятием на сохранение бумаг Пестеля» и приговорен к вечной ссылке на поселение. В августе 1826 г. арок ссылки был сокращен до 20 лет.

В Якутск прибыл 21 сентября 1826 г. и сразу же был отправлен к месту назначения в Средне-Колымск. Прибыл туда 5 ноября, прожил там до 13 декабря, затем был возвращен в Якутск, а оттуда 10 января 1827 г. отправлен в Туруханск.

Таким образом, Бобрищев-Пушкин находился в Якутской области очень недолго, меньше 4 месяцев, проведя почти все это время в дороге.

Однако и за это короткое время он успел «ознакомиться» с теми ужасными условиями, в которые были поставлены декабристы. Когда его привезли в Средне-Колымск, то исправник Тарабукин, поселив его в одной из комнат дома казака В. Бережнова, приказал «порядочно закрыть досками кругом, где из двух одно окно заглушить крепко, внутри той оставить столик, один стул и кровать».

Для наблюдения за ним он приставил двух казаков, которые обязаны были «в тот дом никого не допускать к личному с ним свиданию без позволения, а тем паче к письменному с кем-либо сношению». В Средне-Колымске он жил на кормовые деньги, получая от казны по 17 коп. в день. Это был полуголодный паек, и Бобрищев-Пушкин питался главным образом теми рыбными припасами, которыми его снабжали местные жители.

Переезды и непривычно трудные условия существования подорвали его здоровье, в результате этого в 1827 г. в Туруханске он сошел с ума и его водворили в глухой монастырь, где проживало всего 4 монаха. Вскоре оттуда был переведен в Енисейский монастырь и наконец в Красноярский дом умалишенных. В 1833 г. его взял к себе брат Павел, после каторги прибывший на поселение в Красноярск. Затем в течение 1839-1856 гг. оба они в большой бедности жили в Тобольске, а после амнистии перевелись в Тульскую губернию, где поселились в с. Покровском у сестры. Николай Бобрищев жил там еще 15 лет, временами «страдая от сильных припадков.

Веденяпин Аполлон Васильевич - родился в 1803 г., подпоручик 9-й артиллерийской бригады, член «Общества соединенных славян». Обвинялся по 8 разряду в согласии «на умысел бунта» и в знании о подготовке «к военному мятежу». Был лишен чинов и осужден к ссылке на поселение в Якутскую область.

Прибыл в Якутск 16 сентября 1826 г., и уже на следующий день был отправлен в Верхне-Вилюйск. Достигнув Вилюйска, был временно оставлен вследствие наступившей распутицы. Здесь его застало распоряжение о переводе в Киренск, куда он и был отправлен в ноябре 1826 г.

В Киренске Веденяпин прожил безвыездно 15 лет, до 1841 г. О своей здешней жизни он писал: «На основании манифеста от 22 августа 1826 г., состоя в разряде государственных преступников, определенных к ссылке на поселение на 20 лет, мне очевидно должно усвоить себя в месте жительства навсегда; но какие средства для жизни в городе малолюдном, в стране бесплодной, хотя с 1835 г. определено мне по 200 рублей вспоможения и земля для пашни. Что же касается до землепашества, то по бесчисленным причинам я не могу иметь от этого предполагаемой правительством пользы.

Не говоря о бесплодии края, о физических неудобствах местности, я смею сказать только 1-е, что я одинок, обработка наймом требует издержек, а у меня нет ни денег, ни семян, ни даже орудий. 2-е, главнейшее: - сам собою я и не умею и по болезни моей не способен к земледельческой работе. Мол плуг и рало - перо. Быть может в городе большелюдном я бы мог заняться ремеслами, но [не] в Киренске, где все население занято или торговлею или приобретает средство на пристанях».

Начиная с 1841 г. Веденяпин находился на гражданской службе сначала в Иркутске, а потом в Енисейске. После амнистии 1856 г. возвратился в Тамбовскую губернию, где и умер в 1872 г.

Заикин Николай Федорович - родился в 1801 г. в семье видного курского помещика, губернского предводителя дворянства. Подпоручик квартирмейстерской части 2-й армии, член «Южного общества». «Участвовал, - как говорится в обвинительном заключении, - в умысле бунта принятием поручений от общества и привлечением одного товарища».

Осужден по 8 разряду и по конфирмации 10 июля 1826 г. приговорен к ссылке на вечное поселение в Сибирь, сокращенной до 20 лет.

В Якутск прибыл 16 сентября 1826 г., затем был направлен на житье в далекую Гижигу, на берегу Охотского моря. В начале февраля 1827 г. добрался до Охотска, откуда поехал дальше. Однако увидеть места ссылки ему не удалось. В Ольском селении, в 230 верстах от Охотска, его нагнал нарочный с распоряжением царя ехать обратно на поселение в Витим. По этой причине Заикин все короткое время своего пребывания в Якутии провел только в дороге. Умер в Витиме от тифа 22 июня 1833 г.

Краснокутский Семен Григорьевич - родился в 1787 г. в семье статского советника, обер-прокурор Сената, член «Южного общества», герой Бородинского боя, награжденный золотой шпагой. В приговоре по делу декабристов говорилось, что он «принадлежал к тайному обществу, с знанием цели в ограничении самодержавной власти посредством Сената и знал о приготовлении к мятежу 14 декабря 1825 г.». Лишен дворянства, чина действительного статского советника и осужден на поселение в Якутскую область сроком на 20 лет.

Прибыл в Якутск в декабре 1826 г. и должен был ехать в Верхоянск, но ввиду получения нового царского распоряжения от 6 сентября оставлен в Якутске. Осенью 1827 г. был переведен в Минусинск, откуда впоследствии переселен в Красноярск.

Здоровье Краснокутского было разрушено в первые же годы ссылки. В 1830 г. заболел параличом обеих ног - результат ревматизма, нажитого в тюрьме. С тех пор до самой смерти лежал без движения. Несмотря на это, никакие ходатайства местных властей и родных об отправке его для лечения на (кавказские воды не имели успеха. Самое большее, на что согласился Николай I, это на перевод в Тобольск, состоявшийся в 1838 г. Через 2 года больной там и умер.

Назимов Михаил Александрович - родился в 1801 г. в семье уездного предводителя дворянства Псковской губернии, штабс-капитан лейб-гвардейского конного эскадрона, член «Северного общества».

Участвовал «в умысле бунта принятием в тайное общество одного товарища», за что по 8 разряду был осужден на поселение в Якутскую область, с лишением чинов.

В Якутск прибыл 21 сентября 1826 г., в тот же день отправлен в Верхне-Колымск, куда доставлен 13 ноября. В Верхне-Колымске он жил до 3 декабря под строгим надзором. Местный урядник имел задание «строго наблюдать за всеми действиями его и поведением, и в ночное время, в квартиру ту приходя, смотреть не спит ли и... с вечера, дверь заборкой закрывая, запирать примерным припором хотя деревянным, с прихожей стороны, и самому и караульному быть у места». На этом основании верхне-колымские казаки заперли его в одну из юрт и отправили в Якутск специального гонца с донесением, что ссыльный «заболел и им нечем его кормить, а вяленую рыбу он не ест».

Так Назимов жил в Верхне-Колымске до тех пор, пока по указу от 6 сентября 1826 г. не был возвращен в Якутск (29 января 1827 г.) и вскоре отсюда отправлен в Витим.

В 1830 г. по ходатайству матери был переведен в Курган Тобольской губернии, где прожил до 1837 г., когда ему разрешили отправиться рядовым на Кавказ. В 1846 г. был уволен в чине поручика, с разрешением проживать в Пскове, где за ним был установлен секретный надзор. Умер в том же городе в 1888 г.

Из изложенного ясно видно, что мстительное царское правительство, испытывая страх перед декабристами, отправляя их даже в далекую и малонаселенную Якутию, умышленно рассредотачивало в разных населенных пунктах, вдали друг от друга. И только разные обстоятельства внесли поправки в этот план распределения ссыльных декабристов по обширной территории Якутии.

По этой причине связь большинства ссыльных декабристов с краем и его населением оказалась кратковременной. Заметный след от своего пребывания в Якутии могли оставить лишь некоторые декабристы: А.А. Бестужев-Марлинский, М.И. Муравьев-Апостол, Н.А. Чижов и А.Н. Андреев, долее всех прожившие в местах своих поселений.

Share42018-12-08 07:51:40

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTgudXNlcmFwaS5jb20vaW1wZy92NFVXd0xpdTlPYXBaZXJaQWY1YTYtMWVPTzI3WGVEUFJXRzJIUS9QNnhjTzMxR184VS5qcGc/c2l6ZT0xMjIweDQ2NyZxdWFsaXR5PTk1JnNpZ249ZGE3ZGFjOGE4YjJmNzc3OTllMDUyNTY3Njc4MDQ0ZjQmY191bmlxX3RhZz11aHcxczZGdU5kWjlhZHNxSUpnQW9vNm1VUjV0YzhFSm5XUC1XbGtNSW1nJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Поселенный в Якутск А. Бестужев-Марлинский жил в наемной квартире и легко переносил жестокие морозы. Своей сестре Елене Александровне он писал: «Я не такой зяблик, как вы думаете, и самые жестокие морозы не заставили меня желать шубы... Я хожу в теплой шинели и нисколько не терплю холода. Не знаю теплых сапогов и теплых перчаток». Одиночество, которое временами он чувствовал, прекратилось 23 июня 1828 г., когда в Якутск прибыл декабрист 3.Г. Чернышев.

Приезд товарища чрезвычайно обрадовало его. «Одиночество мое кончилось, - писал он, - теперь довольно будет книг и разсеяния». Друзья стали жить вместе. На Никольской улице они сняли под общую квартиру целый дом из двух половин, в каждой из которых были чулан, прихожая, буфет, зал в два окна и спальня в одно окно. Хозяйство они вели также общее и жили одной семьей. Теперь у Бестужева-Марлинского было «с кем потолковать о старине, о Петербурге, о словесности» и т.д. Товарищество это освежило мысли его, «которые начинали было ржаветь от одинокой жизни».

Однако совместная жизнь продолжалась недолго. Уже в начале января 1829 г. 3. Чернышев, охваченный тоской и тяжелыми думами, перебрался на отдельную квартиру, я через месяц совсем выехал из Якутска. Бестужев-Марлинский снова стал одиноким и продолжал жить до своего выезда в своем теплом доме, у которого однако зимой углы мокли, промерзая.

Жизнь в далеком, маленьком и отрезанном от остального мира морозном Якутске была непривычной, скучной и непривлекательной, а порой и трудной. Бестужев-Марлинский в своих письмах к братьям Николаю и Михаилу в Читу, матери и сестрам не раз жаловался на тоску и однообразие, лень и одиночество. Это наложило известную печать на его настроение и деятельность в тот период.

Тем не менее, жизнь его в Якутске нельзя считать состоявшей только из лишений и горя, как склонны делать некоторые исследователи. М.И. Семевский, издавший в свое время часть писем Бестужева-Марлинского к родным, писал, что его пребывание в Якутске было «одним из самых мрачных периодов его кратковременной жизни». Исследователь Н. Котляревский, давший подробное описание жизненного пути Бестужева-Марлинского, писал, что «ссыльные декабристы не находили себе места в обществе», что жизнь их «была не из веселых... скучная и томительная». Представление о слишком мрачной картине жизни Бестужева-Марлинского в Якутске встречается иногда и в советской литературе. Г. Прохоров, например, писал, что «во время пребывания в Якутске Бестужев, за исключением нескольких лирических стихотворений, почти ничего не писал».

Такие представления являются ошибочными. Сильный по натуре Бестужев-Марлинский, несмотря на все неудобства его жизни, сохранял бодрое и жизнерадостное настроение. «Покой обитает во всех климатах, и я не знаю того уголка земли, где бы человек мыслящий не мог найти приятных минут», - писал он из (Якутска к матери и сестрам. О том, что Бестужев-Марлинский, живя в г. Якутске, не впадал в уныние и апатию, свидетельствует немецкий ученый Эрман, который в апреле 1829 г. несколько дней жил в Якутске, занимаясь астрономическими наблюдениями. Бестужев-Марлинский поделился с ним некоторыми своими мыслями, а потом впоследствии завязал переписку.

Доктор Эрман хранил память о своем мимолетном знакомом и когда ему представился случай написать книгу о своем путешествии, то набросал живую картину о жизни Бестужева-Марлинского в г. Якутске. Он писал: «Однажды вечером, когда в присутствии многих якутов я производил мои астрономические наблюдения, меня в темноте поразили французские слова и вопрос одного человека, который спросил меня, пожелаю ли я повидать его, хотя он и зовется Бестужевым? Я разсеял его сомнения, ответив ему казацкой поговоркой «гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется», и затем в моем одиноком жилище я имел возможность насладиться очень занимательным разговором.

В человеке, который звуками цепей и в тюрьме был пробужден ото сна свободы, который затем, ожидая позорной смерти, как благодеяние принял изгнание, - в таком человеке я мог бы ожидать встретить известную черствость или стоическое равнодушие. Здесь же был предо мною человек, который в чертах лица, в словах и фигуре сохранил всю свежесть юности и блеск благотворного таланта. Он признался мне, что веселость настроения в нем против воли всегда заново зарождается; что тяжесть прошлого и безнадежность будущего должно было бы естественно давить его, но что в нем все таки достаточно любви к настоящему и смелости, чтобы ими пользоваться».

Находясь на Кавказе, обманутый в своих надеждах, Бестужев-Марлинский добрыми словами вспоминал Якутск. В 1831 г. с Кавказа он писал историку Н.А. Полевому: «Накануне 1828 г. я прибыл в место вам знакомое - Якутск, в место, назначенное для моего жительства. Там я отдохнул душой, ожил новой жизнью. Все краткое лето провел я на воздухе, рыща на коне по полю, скитаясь с ружьем по горам. Бывало, по целым часам лежал я над каким-нибудь озером, в сладком забытье, вкушая свежий воздух - отрада, неизвестная для других». И не раз с «неприветливого» Кавказа писал он родным о том, что почел бы за счастье, получив разрешение вернуться в Сибирь.

Живя в «царстве хлада», Бестужев-Марлинский не оставался в стороне от местных интересов жителей и, по его собственным словам, «бодро переносил судьбу свою». В новом краю, где все было для него ново, он нашел пищу для любознательного и впечатлительного ума своего и усиленно знакомился с бытом, языком и культурой населения.

Участь Бестужева-Марлинского была облегчена сочувственным к нему отношением со стороны местного населения. Жители г. Якутска встретили его радушно и участливо отнеслись к его судьбе. Невольный обитатель этого города вскоре завел знакомства и стал бывать в некоторых домах. Зажиточные хозяева приглашали его на свои семейные торжества. Бестужев-Марлинский стал своим человеком в домах управляющего местным откупом Ф. Колосова, начальника солеваренных заводов А.П. Злобина и других. Бывая в «именитых» домах, «заштатный поэт» писал поздравительные стихи в день именин хозяев, влагая в них «слова нелестного привета».

Квартиру «невольного гостя в краю чужбины» часто посещали якутяне. Их бесхитростные, непринужденные разговоры напоминали Бестужеву-Марлинскому, как он сам выражался, «о незабвенной стороне». Жители (Якутска не довольствовались приглашением декабристов на семейные празднества, балы и званые обеды, они стремились разнообразить их жизнь организацией разного рода развлечений. Бестужев-Марлинский иногда один, а чаще всего с якутянами, бродил с ружьем по окрестностям города. Вместе с ними он выезжал в ближайшие якутские наслеги и посещал якутские национальные праздники-ысыахи.

Все это подтверждается не только письмами и произведениями самого Бестужева-Марлинского, но и свидетельством очевидца Эрмана, который писал: «Здесь в Якутске Бестужев, сам о том не стараясь, расположил к себе все сердца живостью своего ума, красотой, энергичным лицом и фигурой. В доме губернатора каждый сожалел, что только редко можно видеть этого самого интересного из жителей Якутска.

Сибиряки и якуты, для которых все европейские события проходят бесследно, и они не стеснялись выказывать свою симпатию к этому новому их согражданину. Они ему давали лошадей, чтобы он мог съездить на охоту или в соседние леса к близ-лежащим юртам. Эта доля свободы была предоставлена ссыльному, которому в случае его бегства грозила бы участь несравненно более тяжкая, чем та, в которой он обретался».

Исследователь сибирского периода жизни декабристов Б. Кубалов, основываясь на документах, писал: «Радушный прием и участливое отношение встречали невольные путники не только среди поселян, но и со стороны самого начальника области, Н. Мягкого». Николай Иванович Мягков служил областным начальником в Якутске с июня 1826 до декабря 1831 г. Человек с либеральными замашками, он усердно старался привести в порядок дела по управлению краем; запущенные его предшественником - дряхлым стариком Рудаковым.

В лице чиновников Тарабукиных, Кривошапкиных и им подобных Мягков «обнаружил явных притеснителей общественных и весьма вредных для тамошнего края людей» и, отстранив их от должностей, выслал из Якутска. Чиновники эти, обиженные резкими мерами нового начальника, стали писать на него в высшие инстанции один донос за другим.

В числе прочих фактов указывалось на покровительственное отношение Мягкова к декабристам. Якутский городничий Слежановский, например, в своем доносе генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому писал: «На случающие у Мягкого балы, где быв они (декабристы - Ф.С.) в полной мере г. Мягким в виде знаменитых особ уважаемы, и играя они недозволенную ролю, занимали первые места и танцевали с приглашенными на бал дамами». Также они приглашались Мягковым «в числе штаб и обер-офицеров и также почтеннейших граждан к обеденному столу в высокоторжественные дни».

Доносы о том, что областной начальник вместо строжайшего надзора сам участвовал «в шайке содружества» явились одной из причин отзыва Н.И. Мягкова из Якутска. Этот начальник области действительно принял декабристов с сочувствием и старался облегчить условия их пребывания в Якутии. В декабристах он видел образованных, культурных людей, потому действительно приглашал их на все устраиваемые им балы и торжественные обеды. «Он запросто приглашал их к себе в дом и частенько посещал их квартиры, просиживая с изгнанниками за непринужденной дружеской беседой немалое время». Своим человеком в доме Н.И. Мягкова был и Бестужев-Марлинский.

Этот «опасный государственный преступник», конечно, никак не ожидал, что в далеком Якутске он встретит сочувственное отношение со стороны населения, а тем более со стороны высшего представителя местной власти. Факт этот безусловно оглаживал острые углы в настроении Бестужева-Марлинокого и сделал его пребывание в Якутске сравнительно сносным.

Изучение жизни «якутского пустынника», как иногда называл себя Бестужев-Марлинский, показывает, что в Якутске он провел небесполезную жизнь. Пользуясь относительной свободой, предоставленной либеральным областным, начальником, и окруженный сочувственным отношением местного населения, он, человек по натуре живой и веселый, стремился разнообразить свое пребывание в Якутске. Он много гулял, бродил около города. Заманчивым развлечением была охота. Но все это его не удовлетворяло.

Пытливый ум молодого Бестужева-Марлинского стремился к чему-то более важному, и он принялся за проведение опытного посева. Пусть опыт этот был ничтожным но интересна была сама мысль о том, возможно ли выращивать культурные растения в стране приполярья. О серьезности задуманного им плана свидетельствует его письмо матери Прасковье Михайловне, написанное 9 января 1828 г., в котором он просил прислать «для полезности» «Агрономию» Тера. Уже в апреле 1828 г. принялся садить цветы в своем доме и одновременно думал о грядах. В мае месяце у него появились грядки с огурцами.

Судьба огорода его беспокоила всерьез. В конце мая он писал сестре Елене Александровне: «Пред сим с неделю стояли дни даже жаркие, но зелени почти вовсе нет доселе. Теперь снова поднялись вихри, и я с нетерпением жду дождя на свои гряды, а то земля до сих пор не протаяла полуаршина. Цветы мои (горшков 8) вышли, но за недостатком солнца, ибо я живу на запад, худо поднимаются». К сожалению, других известий об успехах занятия огородничеством не сохранились.

Одновременно Бестужев-Марлинский «пристально» изучал физиологию, терапию, хирургию, «не для практики, конечно, а для науки», и с каждым листом уверялся в том, «сколь ничтожное и ломкое создание человек по своей физике; но зато сколь великое по духу и разуму!» Однако занятия медициной пригодились и для практики. Весною 1828 г. в городе вспыхнула лихорадка, свалившая с ног множество людей. Заболел лихорадкой и мальчик, живший у Бестужева-Марлинского. Его он лечил «довольно успешно» и вылечил.

Бестужев-Марлинский некоторое время занимался и педагогической деятельностью, хотя она строго запрещалась декабристам. Некоторые местные жители приглашали его в свои дома для обучения детей. Он давал уроки, например, детям начальника солеваренных заводов А.П. Злобина.

Оригинальная северная природа с ее контрастами вызывала живой интерес Бестужева-Марлинского. Наиболее поразительным для него явилось северное сияние, и он углубляется в изучение доступной ему литературы по данному вопросу. Его интересуют и проблемы земного магнетизма. В экспедиции Эрмана, занимавшейся этим вопросом, он принимает посильное участие. В течение нескольких дней, проведенных Эрманом в г. Якутске, Бестужев-Марлинский оказал ему деятельную помощь, составляя метеорологические таблицы для сравнения высоты местностей.

Затем Бестужев-Марлинский помогал его сотруднику, лейтенанту Дуэ, также занимавшемуся изучением земного магнетизма. Он проводил с ним немалое время, «просиживая за листами», за книгами. Впоследствии об этих занятиях с Дуэ декабрист писал Эрману: «Между нами не было размолвок, если не включать туда небольших вспышек за то, что по обыкновенной своей рассеянности я иногда заставлял магнитную стрелку танцовать с собой матлот - вспышек, которые называл я магнитными бурями».

Но не опытными науками больше всего интересовался Бестужев-Марлинский. Отдавая большую часть досуга самообразованию, он читал много книг, главным образом, по литературе. В письме к матери и сестре он сообщал: «Чтение, но больше всего воображение - мои союзники». Свои умственные занятия он считал столь же необходимыми, как воздух человеку. Благодаря стараниям родных и друзей Бестужев-Марлинский, живя в Якутске, создал солидную библиотеку. «Книг у меня куча, времени хоть мост мости - была бы охота учиться», - писал он к матери в июне 1828 г.

Нужные ему книги по его заказу присылали в Якутск не только мать, сестра, но и друзья. Среди книг Бестужева-Марлинского преобладали мировые классики в оригиналах: произведения Байрона и Шекспира, Шиллера и Гете, Данте и др. В качестве приложения к ним он имел словари немецкий, итальянский, французский, так как, живя в Якутске, решил основательно изучить иностранные языки. Больше читал по-немецки, но также усердно занимался английским, итальянским и французским языками.

О своих занятиях по изучению языков 25 июня 1828 г. он писал матери: «За латынь примусь зимой. В 26-м году я страстно желал заняться этим языком, читал Саллуста с французским переводом и перевел с подлинника Каталину почти всего. Но как тогда не было у меня никаких к этому средств, то по времени утихла к учению охота и теперь нужно будет подогреть ее... Я возобновлю английский разговор, который начинал было изглаживаться из памяти, напечатлен на ней будучи слегка».

Труд Бестужева-Марлинского не был напрасным. Читая многих авторов в оригинале, он за короткое время усвоил европейские языки в совершенстве. Это видно из его письма к матери от декабря 1828 г.: «Сижу безвыходно дома и с утра до позднего вечера читаю Шиллера и Гете. С первым чувствую, с другим мыслю. Я до сих пор не знал довольно основательно немецкого языка, чтоб понимать высокий слог, и теперь мне открылось в нем новое наслаждение, новый мир душ.

Я давно собирался впиться в германскую словесность, но вихорь света и поток обстоятельств несли меня вперед и вперед. Теперь досуг есть и расположение, и я пользуюсь обоими: читаю медленно, чувствую глубоко». Бестужев-Марлинский читал на европейских языках не только художественную литературу, но и статьи по словесности, эстетике. Он увлекался историей, изучая произведения Томаса Мора и историю герцогов Бургонских.

Бестужев-Марлинский, по его словам, являлся горячий ненавистником «немецкого космополитизма, убивающего всякое благородное чувство отечественности, народности». И конечно, такой ненавистник космополитизма и горячий патриот родины, даже будучи закинут в далекий Якутск, живо интересовался событиями в России, новостями в мире литературы. В своих письмах он постоянно просил родных и друзей держать его в курсе событий. Благодаря стараниям последних он имел возможность, находясь в ссылке, читать только что вышедшие тогда 3,4 и 5 главы «Евгения Онегина», получал альманахи, прогрессивный журнал «Московский Телеграф» и несколько отечественных газет.

Бестужев-Марлинский, как и другие декабристы, побывавшие в Якутии попал в совершенно новый для него край,, населенный «инородцами», как тогда называли коренных народностей. Необычайны были их своеобразные нравы, обычаи, верования и культура. Оригинальной казалось и их страна с ее суровой природой. Все это было так ново, интересно, что он с жаром принялся изучать край и его обитателей. «И все дико, и все тихо», - писал он о природе Якутии. Но в этой дикой и тихой природе Бестужев-Марлинский находил много очаровательного и величавого.

В письме к Эрману он воспел девственную красоту северной природы, «не забрызганной чернилами», гольцы Алданского хребта, прозаический берег Охотского моря. Водопад Станового хребта вызывает в нем поэтическое вдохновение, и он пишет стихотворение «Шебутуй». Но самое искреннее восхищение вызывала красавица Лена с ее безбрежными весенними разливами и разнообразными, картинными берегами, вдоль которых бесконечной лентой тянутся причудливые громады гор. «Вы ничего не видали, - писал он Эрману, - не видев Лены весною: это прелесть! За каждой излучиной новая картина, новое очарование».

И совсем не такое восхищение вызывало окружавшее Бестужева-Марлинского привилегированное общество, в обычаях, нравах и культуре которого он находил много непривлекательных черт. В письмах в Читу к братьям о жителях Якутска писал: «Здесь ум и чувства людей в какой-то спячке; движения их неловки и тяжелы, речь однозвучна и протяжна; сидеть есть величайшее их удовольствие и молчать - не труд, даже женщинам. Здесь движутся только желчные страсти: корысть, зависть, тщеславие». По его же словам якуты «любопытны, как французы», «ябедники в высочайшей степени», «неопрятны так, что, конечно, воображение городского жителя не могло бы постигнуть их грязности».

Но, будучи вдумчивым и наблюдательным, Бестужев-Марлинский подметил не только эти пороки и недостатки, порожденные господствовавшими в то время общественными отношениями и чрезвычайной отсталостью далекой, колониальной Якутии, но и положительные черты в характере и обычаях местного населения. «Якуты весьма понятны в рукодельях и не лишены способностей умственных», - писал он матери и сестрам.

В быту и культуре местного населения Бестужев-Марлинский находил много интересного и своеобразного, достойного внимания я изучения. И он усердно берется за этнографическое изучение края. «Что касается до нрава жителей, то я поговорю о том когда-нибудь попространнее», - обещал он родным в письме от 10 апреля 1828 г. То же обещал и в письме от 10 декабря 1828 г.: «В одной из следующих писулек моих пришлю что-нибудь об обычаях якутов».

О том большом интересе, который проявлял Бестужев-Марлинский к изучению местного края, свидетельствует Эрман. По его словам, «Бестужев утешал себя также наблюдениями той удивительной обстановки, в которой он очутился. Многие нравы якутов он записал и изобразил в рисунках и помышлял конец своей жизни посвятить изучению языка якутов и тем этнографическим вопросам, которые с их бытом связаны».

Бестужев-Марлинский - один из передовых людей своего времени, человек разносторонне образованный, обладавший проницательным и любознательным умом, интересовался широким крутом вопросов. Его разностороннее образование и широкий умственный кругозор прекрасно иллюстрирует то место его показаний, данных в 1826 г. следственной комиссии по делу декабристов, где он говорил: «По званию своему я следил военные науки, для забавы занимался литературою, но по наклонности века наиболее прилежал к истории и политике.

Впрочем, смело могу сказать, что я не оставил ни одной ветви наук без теоретического или практического изучения, и ни одно новое мнение о науках умозрительных, ни одно открытие в химии или механике от меня не уходило». Так и здесь, в Якутске, помимо занятий литературой и этнографией, он изучал экономическое положение края, рынок, пути сообщения, и, как это и было тогда в действительности, находил их состояние жалким.

В то же время, с проницательностью передового человека своей эпохи, декабрист отмечал, что «сама природа указала Сибири средство существования и ключи промышленности. Схороня в горах ея множество металлов и цветных камней, дав ей обилие лесов и вод, но, между тем, заградив ее от Европы, явно дает знать, что Сибирь должна быть страной фабрик и заводов».

Бестужев-Марлинский изучал образ жизни, быт, нравы не только якутов, но и тунгусов, этих «мирных звероловцев Восточной Сибири». Все обращало его пристальное внимание: и занятия населения, и их жилища, и пища, и платья, и нравы. Знакомился он и с языком якутов, с устным их творчеством.

Не имея возможности путешествовать по Якутии, разнообразные сведения по всем этим вопросам Бестужев-Марлинский собирал через своих знакомых из числа городских жителей. Последние, как правило, отлично знавшие якутский язык, который тогда среди купцов и чиновничества г. Якутска был господствующим, действительно сообщали ему правдивые и интересные сведения.

Вместе с тем в рассказах суеверных и темных насельников края были и такие моменты, которые иногда заставляли Бестужева-Марлинского усомняться в их правдивости. Об этом он писал Эрману однажды так: «Рассказывали мне жители Якутска о чудесах и удальстве, о приворотах и порчах колымских и камчатских волшебниц!.. От одного воспоминания у меня становятся дыбом усы. Можно ли не верить словам людей состоятельных и классных-свидетелей, не отвергаемых ни в каком суде? Сначала (что таить греха) я было дерзнул кое о чем усомниться, но, когда меня чуть-чуть не разжаловали в безбожники за то, что не верил в черта, я отступился от своего, как они говорили, непроученого бесами разума».

Бестужев-Марлинский часто беседовал с зверопромышленниками и купцами, торговавшими с Колымой и Охотско-Удским краем. Эти «благодетели человечества», движимые жаждой наживы, ежегодно совершали поездки в отдаленные северо-восточные уголки огромно/л области и потому хорошо были знакомы с жизнью и культурой обитателей окраин. Именно через них Бестужев-Марлинский получил те важные и разносторонние этнографические сведения о жителях Севера и Востока, которые легли в основу его очерка «Рассказы о Сибири».

Если представлялась хоть малейшая возможность, Бестужев-Марлинский вместе с горожанами совершал поездки в подгородние якутские наслеги и сам непосредственно собирал там интересующие его сведения. Так он бывал на праздниках начатков кумыса и обновления природы - ысыахах.

Бестужев-Марлинский в Якутске пробыл недолго - полторы зимы и одно лето. Поэтому ему. и не удалось осуществить далеко идущие планы по изучению языка и быта якутов. Тем не менее, он все же успел собрать довольно значительный материал, представляющий несомненный научный интерес. Все виденное и слышанное, по обыкновению, он записывал, а иногда делал и зарисовки, которые посылал матери и сестрам.

В письме от 10 апреля 1828 г. он приложил небольшой рисунок, изображающий якута «в праздничном платье». «Я, - писал он тогда, - рисовал его наскоро и самодельною кистью: извините, что плохо. В следующих письмах буду посылать их в разных видах». Письмо от 9 марта 1829 г. заканчивалось словами: «Посылаю вам два рисунка: один изображает благословение кобылы шаманом, описание чего я вам пошлю, другой - якутскую торговлю щепным товаром. Пошлите первый в Читу».

К сожалению, рисунки декабриста остались неизвестными, а результаты его наблюдений дошли до нас главным образом в виде его литературных работ - писем, рассказов и стихотворений. В некоторых из них встречаются неточности, преувеличения, порой и ошибки. Не всегда в них можно найти точное воспроизведение жизни «инородцев». Вместе с тем, современный читатель найдет в работах Бестужева-Марлинского много важных сведений, прямо взятых из жизни. Сведения эти иногда настолько важны (особенно в его очерках «Сибирские нравы. Ысыах»), что самые требовательные этнографы, изучая отдельные стороны жизни местного населения прошлых времен, не обходятся без них и в наше время.

Говоря о литературном наследстве Бестужева-Марлинского, имеющем отношение к Якутии, прежде всего упомянем его письма к братьям в Читу, матери и сестрам в Россию. В этих письмах, публиковавшихся в журналах с 1860 г. и благодаря этому давно ставших достоянием читателей, дано описание не только жизни самого Бестужева-Марлинского в Якутске, что само по себе представляет огромный интерес, но также нравов, обычаев, быта и культуры местного населения. В них, кроме того, содержится довольно подробное описание города Якутска, - его внешнего вида, окружающей природы, экономической жизни в нем.

Ученые, изучающие историю г. Якутска, в сообщениях Бестужева-Марлинского найдут большой и интересный фактический материал, оставленный умным и наблюдательным очевидцем. Ряд прекрасных страниц он посвятил реке Лене, изумленный «громадами ее берегов, который то отстоят отрубом и угловатостию своею образуют бастионы, то возвышаются подобно минаретам или тесному кладбищу, где тысячи разновидных памятников встают один из-за другого».

Бестужев-Марлинский, имевший разрешение писать «с условием, однако, не писать никакого вздору», живя в (Якутске, а затем находясь на Кавказе, создал ряд стихов и повестей-очерков, в которых центральное место занимает Якутия. Так, наряду с Прибалтийским краем и Кавказскими горами, определенное место в литературном творчестве Бестужева-Марлинского заняла далекая и мало кому тогда известная Якутия.

В. Белинский, отрицательно относившийся к романтическим произведениям Бестужева-Марлинского, хорошо отзывался о его сибирских очерках. Он писал: «С похвалою должны мы упомянуть и о его собственно-литературных статьях, каковы: «Отрывки из рассказов о Сибири», «Шах Гуссейн», «Письмо к доктору Эрману», «Сибирские нравы. Исых» и пр. Во всех сих статьях виден необыкновенно умный, блестяще образованный и талантливый писатель, я почти все они отличаются, в противоположность повестям, языком простым, живым и прекрасным без изысканности».

Среди произведений Бестужева-Марлинского, посвященных (Якутии, по богатству материала первое место занимают «Рассказы о Сибири», написанные на Кавказе. С большим талантом и поразительным знанием дела описаны в этой повести два маршрута: Якутск - Колыма и Якутск - Охотск. Неимоверно трудный и чрезвычайно долгий путь совершают торговые караваны, пока не дойдут до конечного пункта - кочевий чукчей, юкагиров, коряков и тунгусов. Простодушные, честные и доверчивые народы эти на лучшие свои красные, чернобурые лисицы, соболи и песцы выменивают котлы, грубые сукна, китайку и безделушки, вроде бисера. Тяжел удел этих народов. Купцы их обирают. Случайности охоты обрекают их на частый голод. Бесхитростен их быт, незатейливы обычаи и нравы.

Бестужев-Марлинский, ярко обрисовавший все стороны их быта, с большой проницательностью подметил положительные черты их характера. «Тунгус, - пишет он, - беден, но честен и гостеприимен. Живучи день до вечера одною ловлею, он нередко постится дня по три, ничего не убив, но готов разделить последний кусок с спутником». Показ участи народов, закинутых волей истории на крайний северо-восток Азии, их повседневной жизни, состоящей в тяжелой борьбе за существование, дополняется красочным описанием природы, северного сияния, езды на собаках и охоты на диких оленей, на северного барса. Все это создает выдержанную и колоритную картину жизни северных и восточных народов Якутской области. Картина эта полна интереснейших для науки этнографических подробностей.

Важные сведения для изучения местного края содержатся в «Письме к доктору Эрману», также написанном на Кавказе. Письмо это обширное; в нем много подробностей, касающихся жизни и деятельности Бестужева-Марлинского в Якутске. Город Якутск также представлен в нем рядом деталей, иной раз очень любопытных.

Но особый интерес вызывает описание Бестужевым-Марлинским своего «живописного путешествия» по великой реке Лене. В начальную пору проживания на Кавказе Бестужев-Марлинский на свежую память, когда «следы минувшего еще горячи», написал интересную с научной точки зрения статью «Сибирские нравы. Ысыах». Ысыах этот, по его просьбе, местные якуты устроили «по старине, со всеми прежними обрядами».

Бестужев-Марлинский с присущим ему талантом, простым и в то же время живым языком описал весь ход празднества с его шаманскими обрядами, «умилостивительными» возлияниями, угощениями, плясками и «атлетическими» соревнованиями. В статье, явившейся результатом непосредственных наблюдений. и дающей правдивое описание массового национального праздника якутов, имеются, правда, и преувеличения, граничащие с фантазией игривого ума. К ним относятся строки, посвященные описанию «проб объедал» когда будто бы «один съедает едва-ли не четверть быка, другой глотает тридцать фунтов растопленного масла сразу, третий осушает аях ведра в полтора, не отнимая его от губ».

Лучшим поэтическим произведением Бестужева-Марлинского, написанным им в Якутске, является баллада «Саатыыр» (т.е. игривая). Она является переработкой якутской сказки о неверной жене. Содержание баллады и примечания к ней показывают хорошее знакомство автора не только с некоторыми произведениями устного народного творчества, но и с обычаями и суевериями древних якутов. На фоне занимательного фантастического сюжета показаны реалистические картины прошлой жизни якутов, обряда погребения, поминального пира, на который собрались «и девы и жены, и стар и млад». Полные поэтического настроения строки посвящены описанию пейзажа.

Помимо баллады «Саатыыр», Бестужев-Марлинский зл время пребывания в (Якутске написал еще 29 стихотворений. Одни из них являются результатом увлечения красотами северной природы («Осень», «Шебутуй», «К облаку», «Дождь», «Оживление»), другие представляют собою подражание Гёте или перевод его стихов («Юность», «Магнит», «Всегда и везде», «Из Гёте», «Перевод из Фауста» и др.), третьи являются переработкой мотивов из Шекспира и Байрона («Часы», «Череп»). Имеются также стихи, сочиненные к именинам и на смерть новых знакомых («Имениннику», «Надпись над могилой Михалевых в Якутском монастыре», «Тост», «В день именин»). Наконец, до нас дошли и стихи, связанные с интимной, любовной лирикой поэта («Ей», «Алине», «Лиде» и др.).

Бестужев-Марлинский немного занимался в Якутске и литературоведческими вопросами. Зимою 1829 г. он написал «Рассуждение о романтизме», дошедшее до нас лишь частично.

Бестужев-Марлинский много испытал и выстрадал за свою недолгую жизнь, но не сгибался под ударами судьбы, не опускал рук, всегда оставаясь человеком кипучей деятельности. «Горько, но я все снесу: будьте в этом убеждены прежними опытами. Я закален в бедах», - писал он из Дербента к родным. Даже находясь в заключении в крепости «Форт Слава», он не прекратил своей литературной деятельности. «Андрей Переяславский» «написан был, - сообщал он Полевым, - в 1827 г., в Финляндии, где у меня не было ни одной книги; написан был жестяным обломком, на котором я зубами сделал разщеп, и на табачной обвертке, по ночам. Чернилами служил толченый уголь».

Попав в город Якутск, Бестужев-Марлинский также не обрек себя на бездеятельность. И здесь, вдали от родины и друзей, он вел жизнь, полную разнообразных занятий. Научное и литературоведческое значение этих занятий не подлежит сомнению. Бестужев-Марлинский по праву должен занимать место в ряду первых исследователей Якутии, и безусловно верно то, что он является одним из первых русских писателей, введших в русскую литературу тему об Якутии.

Живя в Якутске, Бестужев-Марлинский однажды даже задумал издавать альманах - книжечку, «разнообразием похожую на мать всех нынешних альманахов - Полярную Звезду, в которой проза и стихи будут без исключения писаны» им в возможно занимательной форме. В эти планы он посвящал своих родных (письма от 25 февраля и 9 марта 1829 г.). Однако даль и неизвестность норой убивали его благородные порывы и охлаждали жар к занятиям.

«Мысль, - писал он родным, - что труды мои будут не только напрасны для меня, но, может быть, сделаются добычею мелочного корыстолюбия, чему я уже испытал на себе примеры, останавливает руку и заграждает ум». Не будь всего этого, Бестужев-Марлинский создал бы, конечно, значительно больше и литературное наследство якутского изгнанника было бы более значительным.

В свое время М.И. Семевский писал, что личность Бестужева-Марлинского, «а следовательно и судьба, интересовали всю грамотную, читавшую Россию». То же самое должны сказать и мы, ибо весь советский народ хранит священную память о декабристах - этих первых русских революционерах, разбудивших Герцена и революционных демократов из среды разночинцев.

Share52018-12-08 09:00:00

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTcxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcveHJYcllpcjUzNGdfU3dONzh0emhPMkxKYi1QNlV5ZFJFVngzZ3cvVzhJbFhBSzNEMHMuanBnP3NpemU9MTc3MXgxMTg3JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1kOGJmMzQ0NjZiMzhjNjkwNDFiNzYyYzgzY2MzMDE3YyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

М. Муравьев-Апостол попал в маленький захолустный городок Вилюйск. В этом городе основными постройками были якутские юрты, рубленых домов насчитывалось только четыре; в них жили комиссар, местный врач; торговец мехами и его приказчик.

Комиссар Михайлов, в лице которого Муравьев-Апостол встретил порядочного и гуманного человека, вечно бывал в разъездах по обширному своему комиссарству. Врач Уклонений, окончивший когда-то Московский университет с золотой медалью, хорошо знавший латинский и французский языки, теперь находился в жалком состоянии. Не имея возможности приложить к делу приобретенные знания из-за отсутствия медикаментов и помощников, он погряз в обывательщине, пристрастился к водке и спился.

Таким образом, лишь полдесятком человек ограничивался весь круг образованного «общества» города, в котором Муравьев-Апостол мог иногда проводить время. В течение полуторагодичного пребывания здесь он лишь дважды виделся с приезжими людьми, от которых мог узнать о том, «что делается на белом свете». Летом 1828 г. в Вилюйск, в составе караула грузовой барки, на которой доставляли тогда товары из Якутска, прибыл не надолго разжалованный унтер-офицер лейб-егерского полка, сосланный на поселение в Сибирь. В марте 1829 г. приезжал по делам экспедиции лейтенант Дуэ - член экспедиции Эрмана. В городе он пробыл всего лишь три дня, и все это время проводил вместе с Муравьевым-Апостолом.

О пребывании Дуэ в Вилюйске Муравьев-Апостол впоследствии вспоминал с удовольствием, так как видел в нем приятного собеседника. В память об этой встрече ссыльный декабрист подарил ему челюсть молодого мамонта, самоедский костюм и мешок вилюйских сердоликов, которые Дуэ хотел передать своему столичному музею.

Город Вилюйск, лишенный культурного общества, был буквально оторван от внешнего мира. Почта из Якутска приходила раз в два месяца. Возили ее верхами казаки местной казачьей команды. Продукты для населения - муку, соль и т.д. доставляли раз в год на одномачтовых барках, которые вверх по Вилюю приходилось тянуть бечевою.

В комиссарстве и вокруг города в то время никакого земледелия и огородничества еще не было, и население занималось только скотоводством, охотой и рыболовством. Река Вилюй изобиловала рыбой, и даже городское население ловило осетров, налимов и другую рыбу, пополняя недостаток в продовольствии.

Таково было положение Вилюйска во времена пребывания в нем одного из видных декабристов. Муравьев-Апостол вначале короткое время жил в доме приказчика купца, но вскоре обзавелся собственной юртой, купив ее за 300 рублей. Устройство своей юрты, ничем не отличавшейся от типичной якутской, Муравьев-Апостол считал так разумно приспособленным к суровому климату, что он, по его словам, «не ощущал холода в самые жестокие морозы», хотя почти весь день приходилось сидеть со свечой, так как ледяные окна пропускали тусклый свет. Необходимую мебель он достал у столяра из поселенцев, проживавшего тогда в городе.

Летом 1828 г. Муравьев-Апостол обзавелся второй юртой, построенной по ero заказу. Необходимость этой юрты он объяснял так: «Жирков (местный казак - Ф.С.) держал мою корову, у себя в юрте, но в случае перевода его по службе куда-либо в другое место корова моя лишалась бы приюта; во избежание чего я придумал запастись другой юртой, в которой поместилось бы якутское семейство с обязательством ухода за скотиной и содержания ея в той же юрте, как вообще у тех из них, у которых есть домашний скот».

Недостаток в продуктах питания заставил Муравьева-Апостола сразу же после приезда купить корову, которую держал в своем, помещении упомянутый Жирков. Этот казак оказывал ссыльному декабристу всевозможные услуги: таскал дрова и воду, закупал мясо, а жена стирала его белье и заботилась о приготовлении жареной говядины или дичи. Суп в своем чувале (камине) готовил сам Муравьев-Апостол.

Первую зиму Матвей Иванович страдал от недостатка и однообразия съестных припасов. Это положение несколько было выправлено в начале лета 1828 г., когда с первой же баркой, прибывшей в Вилюйск, он получил продукты питания и посуду, высланные ему из Якутска Бестужевым-Марлинским. Некоторым дополнением к повседневной, преимущественно мясной и рыбной, пище служили дикие ягоды (малина, смородина, морошка и др.), в изобилии поспевавшие в окрестных лесах, которыми его снабжали якуты.

Большим лишением для Муравьева-Апостола, привыкшего к растительной пище, являлось полное отсутствие в городе овощей. В этом отношении характерно одно место из его воспоминаний, в котором говорится: «Областной начальник Мягков был так добр, что прислал мне, в виде лакомства, огромного размера туяз, по нашему бурак, из березовой коры, с замороженными щами. Вид давно забытой капусты напомнил мне родину и былое время».

Муравьев-Апостол тяжело переносил якутское знойное лето и радовался наступлению холодной зимы. Он рассказывал: «Когда стало показываться весеннее солнышко, отсутствующее во всю зиму и под лучами его стал с изумительной быстротой, в конце мая, таять снег, я несказанно порадовался близкому возвращению теплых дней; хотя и предупредили меня, что летом комары одолевают, но я, уже давно знакомый с ними, нисколько этим не опечалился. Наступило, наконец, лето и пришлось мне убедиться, что это настоящий бич, уподобить который можно лишь с египетскими язвами при фараоне.

Страсть моя к купанию в реке заставила меня пренебречь всеми благими предостережениями; я пустился на отчаянный подвиг и в борьбе с насекомыми признал себя побежденным; не только что о купании и думать не приходилось, но даже из юрты нельзя было носа выказать. Целые тучи комаров огромного размера облипают вас с ожесточением... Изобилие насекомых легко объясняется местоположением Вилюйска».

Поэтому, говорил он, «пришлось мне с нетерпением ожидать конца лета и от души порадоваться наступлению холодных утренников, предвещавших возвращение вожделенной зимы». Далее он говорил, что «простой народ называет Сибирь студеным, ледяным краем, ради его жестоких морозов, но кто пожил на крайнем севере, тот благословляет этот спасительный мороз, составляющий ему продолжительный отдых после мучительного лета».

Муравьев-Апостол, как и Бестужев-Марлинский, сохранял в ссылке силу и бодрость духа, благородное желание быть полезным обществу. Большое значение в его вилюйской жизни имели «гигиенические прогулки», совершавшиеся им «во всякую погоду». Во время этих прогулок он часто заходил так далеко, что ему очень хорошо стали известны не только ближние, но и дальние окрестности Вилюйска. Гуляя по берегу реки Вилюя, он собирал сердолики и изучал соляные источники, находившиеся в нескольких верстах от города.

Постоянным занятием Муравьева-Апостола в Вилюйске было чтение имевшихся у него книг и изучение английского языка. По его собственным словам, «русская литература тогда вследствие непомерной цензурной строгости неспособна была удовлетворить любопытство мыслящего человека», поэтому он читал преимущественно литературу на французском языке. Кроме того, воспользовавшись предоставленным ему невольным досугом, он усердно изучал английский язык, просиживая над книгой долгие зимние вечера.

В зимнее время Муравьев-Апостол, «в виде развлечения, могущаго принести пользу и другим, выдумал учить детей грамоте». На его предложение обучать детей грамоте откликнулись приказчик купца и священник, и в юрту декабриста стали ходить два мальчика: сын приказчика и внук попа. Мальчики были снабжены книгами, служившими учебным пособием; занятия происходили в течение определенного времени дня, по правилам практиковавшихся тогда классных занятий. За неимением часов в Вилюйске, учитель придумал оригинальный способ определения начала классных занятий. «Я - вспоминал он, - над своей юртой выкидывал флаг, служивший злаком, что я жду своих учеников, и они на этот немой зов немедля являлись с своей книгой».

Муравьев-Апостол принимал посильное участие в общественной жизни захудалого городка, о чем говорит один пример. К городу прилегало кладбище, с давних пор остававшееся не огороженным, а потому доступное нашествию «не только домашних животных, но и хищных зверей, скрывающихся в окрестном бору». Муравьев-Апостол решил огородить это кладбище и тем самым спасти его от преждевременного разрушения. Он предложил жителям города составить подписку для сбора средств, а затем организовал силу общественности. Вскоре прочная бревенчатая ограда вокруг городского кладбища была готова.

Заслуживает внимания земледельческий опыт, проведенный Муравьевым-Апостолом в Вилюйске летом 1828 г., гак как это был первый в истории города пример выяснения возможности выращивания культурных растений. Он посадил около своей юрты картофель, и эта его «попытка увенчалась полным успехом». Муравьев-Апостол посеял и просо, быстрые всходы которого его порадовали, однако по том были побиты морозом.

В своих воспоминаниях Муравьев-Апостол посвятил ряд страниц быту, положению, вере и нравам якутского народа, что свидетельствует о живом интересе, проявленном им к этому народу.

Ссыльный декабрист был поражен нищетой, вопиющей бедностью и тяжелыми условиями существования основной массы якутского народа. Этими же условиями он объяснял распространенность проказы среди вилюйских якутов. Это видно из следующего места его воспоминаний: «Упоминая о моих зимних прогулках, я забыл рассказать о случившемся раз со мною. В шагах тридцати от меня завидел я якута, не двигавшагося с места, но указывавшаго мне рукою на поставленный на дороге берестовый бурак, по сибирскому туяз.

Я ни как не мог догадаться, чего хочет от меня якут с обращенной ко мне мимикой. Не мало удивился я и пожалел о бедном якуте, когда узнал потом, что он одержим проказой и что, не смея даже приближаться к людям, в почтительном разстоянии от них умаливает их покормить его. И всякий по усердию своему и по достатку спускает в этот туяз кто молоко, кто похлебку, кто кашицу или рыбу, а кто и черный хлеб, составляющий там предмет роскоши.

Тяжело, грустно подумать об отчаянном положении подобнаго отверженца из общества людей и невольно укоряешь себя в том, что жалуешься на судьбу свою, забывая о многих бездольных горемыках. Появление проказы между якутами объясняется всеми условиями их быта: и климат, и нищета, и отсутствие всяких гигиенических понятий способствуют к развитию накожных болезней, превращающихся в этот страшный недуг при более слабом организме. Они нс знают ни белья, ни бани, и шуба их прикасается к голому телу. Я узнал, что не один, а несколько человек страдают проказой и прозябают скученные в одной юрте».

Муравьев-Апостол подчеркивал простоту нравов якутов, окупаемую редкими их положительными качествами, подтверждая это следующим характерным примером: «Воротившись раз с своей гигиенической прогулки, застал у себя нежданных гостей: три якута, скрестивши ноги, сидели на полу и грелись у чувала; они не обратили на меня никакого внимания. Как ни странно показалось мне такое безцеремонное посещение, я счел долгом выказать свое гостеприимство и отрезал им по большому ломтю ржаного хлеба, до которого они очень лакомы.

За мое угощение они даже и головой не кивнули, преспокойно, не торопясь, съели хлеб, не проронив ни крошки, и потом встали и вышли из юрты, не удостоивши меня не только легким поклоном, но даже и взглядом, как будто кроме их никого в юрте не было. Хотя и забавным показалось мне обращение со мною этих дикарей, но вывел из него заключение в их пользу.

Они без спросу вошли в юрту погреться, потому что сами не воспретили бы никому воспользоваться их чувалом; за хлеб не поблагодарили, полагая, что я угощением своим подчиняюсь вошедшему в силу закона обычаю, а поклона не отвешали мне не бывши со мною знакомы. Такое игнорирование принятых у нас правил общежития, изобличая первобытную простоту нравов, окупается вполне редкими качествами: они крайне правдивы и честны, лукавства в них нет и воровства они не знают. В моем отсутствии они даже из любопытства ни до чего не прикоснулись».

Касаясь верования якутов, Муравьев-Апостол правильно подчеркивал, что якуты, несмотря на «святое крещение» вполне еще не охристианились, что они «соблюдают некоторые обряды, сохраняя при том заветное суеверие предков». Одним из таких суеверий якутов он считал шаманство, широко распространенное тогда среди них, и дал реалистическое описание шаманского камлания, виденного им в своей юрте.

Таким образом., в сравнительно небольшом воспоминании Муравьев-Апостол дал не только описание своей жизни в Вилюйске, но и ряд картин из быта, нравов и верования якутов, наблюдавшихся им во время кратковременного пребывания в ссылке.

М.И. Муравьев-Апостол, принадлежавший к сравнительно небольшому кругу передовых людей своего времени, оставил о себе добрую память. Уезжая из Вилюйска, одну юрту с хозяйственной утварью и корову он предоставил в полную собственность казака Жиркова, а вторую передал, прокаженным.

Share62018-12-08 09:00:52

Дольше всех декабристов прожили в якутской ссылке Н. Чижов и А. Андреев: первый до 1830 и второй до 1831 г.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvbzZlWkE0aWU0TDYtMnlsSXpUVWw0T0Vzc0F6dkFsYmNXVmREckEvcjFGQTZCdmNudFUuanBnP3NpemU9MTQxN3gxMDc2JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1jYjY4ZjAzNzE5NjA3YmU0MDZjOTk0NTk1MTk2OWZjOSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Олекминск не соответствовал названию города. Домов в нем было очень мало, численность населения была ничтожной. Но, являясь центром комиссарства и будучи расположен у самого берега Лены, он находился в более выгодном положении, чем Вилюйск. Через него проходил большой и сравнительно оживленный Иркутско-Якутский почтовый тракт. Поэтому Олекминск служил пунктом временной остановки для всякого рода проезжих людей, так что Чижов и Андреев были отрезаны от внешнего мира не в такой степени, как, например, Муравьев-Апостол.

Навещали их проездом в Якутск и обратно Бестужев-Марлинский, Муравьев-Апостол, Чернышев и другие декабристы. Здесь часто бывал начальник края Мягков, благосклонно относившийся и к олекминским узникам. Более сносно было и экономическое положение города. Каждое лето к берегу Лены около Олекминска подходили сверху торговые барки иркутских купцов, нагруженные товарами для продажи населению побережья Лены.

Приблизительно до 1829-1830 г. Чижов и Андреев, живя в Олекминске, пользовались относительной свободой. В этот период жизни они имели покровителя в лице исправника Федорова, видевшего в них передовых и образованных людей. Федоров всячески содействовал ссыльным декабристам в устройстве их быта, часто вместе с ними проводил время в непринужденной беседе, просиживая до позднего вечера. Чижов и Андреев являлись желанными гостями в его доме, где нередко обедали и ужинали. Областной начальник Мягков, неоднократно бывавший в Олекминске по служебным делам, также считал долгом навестить молодых друзей и справиться об их житье-бытье.

Относительная свобода Чижова и Андреева продолжалась до тех пор, пока комиссарством управлял Федоров, о котором было создано целое дело как о человеке, «оказавшемся в связях с государственными преступниками Андреевым и Чижовым». Дело это возникло по многочисленным доносам пятидесятника Габышева и почтмейстера Кривошапкина, обиженных на декабристов за то, что они не приняли их в свой кружок. Они обвиняли Федорова в том, что он «составил шайку дружества» с опасными преступниками и находится с ними в близких сношениях.

Следствие вели чины гражданской службы и капитан корпуса жандармов Алексеев. Исправник был обвинен в попустительстве преступникам и дружбе с ними, вследствие чего отстранен от занимаемой должности, взят под строгий надзор. На его место был назначен некто Козловский - человек, резко враждебный к декабристам. Затем было произведено изменение в областном управлении: Мягкова сменил ревностный исполнитель воли правительства В. Щербачев, а якутского городничего - главный недруг декабристов Слежановский.

Все это привело к резкому ухудшению условий жизни Чижова и Андреева в Олекминске. Новое начальство, видевшее в декабристах прежде всего опасных государственных преступников, установило за Чижовым и Андреевым строгий надзор и в точности исполняло те инструкции по наблюдению за «преступниками», которые были установлены высшими властями. В создавшихся условиях мелочной опеки властей олекминские поселенцы утратили право не только на выезд из Олекминска, но и лишились возможности заполнять свой досуг даже охотой.

По этой причине Чижов и Андреев только в первый период жизни в Олекминске могли принимать участие в местной общественной жизни. В этот период они имели тесный круг друзей, в который входили исправник Федоров, доктор Орлеанский, купцы Подьяков, Дудников и некто Бекренев.

Чижов и Андреев, занимавшие в этом кружке главенствующую роль, вместе с своими товарищами проводили среди местного населения какую-то культурно-просветительную работу. Об этом свидетельствуют те общественные гуляния для населения городка, которые они иногда устраивали. Купец Подьяков под влиянием декабристов завязал оживленную переписку с книжной фирмой Глазунова, выписывая разные книги; кроме того для себя он выписывал прогрессивный научно-литературный журнал «Московский телеграф» и «Историю русского народа» Полевого.

Декабрист Андреев, желая принести пользу населению Олекминска, на собственные средства построил первую в городе мукомольную мельницу. Вместе с Федоровым и Чижовым, бродя по берегам Лены, он потратил немало времени в поисках камней, подходящих для изготовления мельничных жерновов. Заслуживает внимания и участие Андреева в экспедиции лейтенанта Дуэ по реке Олекме, имевшей целью изучить залежи слюды и обследовать попадающиеся на пути предметы, почему-либо оказавшиеся любопытными.

В экспедиции, которая поднялась вверх по Олекме на 150 верст, Андреев участвовал по просьбе самого Дуэ и с разрешения исправника Федорова в качестве переводчика. Дуэ плохо понимал русский язык, поэтому Андреев давал разъяснения на французском и немецком языках (перевод же с якутского на русский язык для Андреева делал пятидесятник Габышев).

Чижов и Андреев проявляли большой интерес к культуре, быту, обычаям и верованиям якутов. В этом отношении характерны стихи Чижова, написанные им в бытность, в Олекминске и посвященные якутской тематике. Стихи эти с удовольствием слушали олекминские друзья поэта; они же вызвали одобрение Бестужева-Марлинского, ознакомившегося с ними во время проезда в Иркутск через Олекминск.

Н. Чижов в Олекминске написал немало стихотворений но они остались не опубликованными по той причине, что ссыльным декабристам было запрещено выступать с своими произведениями. Исключение составляют лишь два стихотворения, напечатанные в 1832 г. в № 8 журнала «Московский телеграф» (баллада «Нуча», т.е. русский) и в 1839 г. в альманахе «Утренняя заря» (стихотворение «Воздушная дева»).

Появление в печати даже безобидного по содержанию стихотворения «Нуча» вызвало негодование шефа жандармов А. Бенкендорфа, в результате чего возникло целое «дело о стихе государственного преступника Н. Чижова, напечатанном в «Московском телеграфе». Следствие, проведенное в весьма грубой форме якутским городничим Слежановским. известным кляузником на Мягкова за его сочувственное от ношение к декабристам, причинило много неприятностей не только самому Чижову, но и некоторым его друзьям, заподозренным в пересылке стиха для опубликования в Москву.

Между тем, Чижов в этом виновен не был. О появлении его стиха «Нуча» в журнале он узнал только из допросов, так как сам их никогда в Москву не посылал. Опубликованное стихотворение было написано им в 1827-1829 гг. «единственно для пробы, можно ли из якутских преданий и поверий извлечь что-нибудь для поэзии». Его опубликованию способствовал Бестужев-Марлинский, проезжая через Олекминск, увезший с собой копию этого стихотворения.

Сюжет стихотворения «Нуча» заимствован из якутского предания. В стихотворении рассказ ведется от имени якута, некогда дружившего с одним русским, который посещал его дом, пил его кумыс и был его другом. Но он, по словам рассказчика-якута, презирал якутских духов, бесстрашно бродил вокруг шаманских могил и за это пал жертвой мести духов. Однажды, осенней порой, путешествуя вместе с тунгусами по пустынным хребтам, подъехал к вековой сосне, почитавшейся всеми тунгусами.

Тунгусы сошли с оленей и принесли дары «властелинам стремнин», а нуча только головой покачал и не принес им никакой жертвы. За это он и поплатился своей головой: едучи по пути, «как горный орел», полетел к кабарге и исчез бесследно, сраженный коварством духов. Так страшно бывает мщенье духов и так суров бывает жребий тех, кто противится духам: русский, не признававший якутских духов, погиб, и прах его «хищный враг на горах расклевал».

Стихотворение «Воздушная дева» Н. Чижов написал также на сюжет одной из якутских фантазий. Непорочная, невинная якутская девушка влюбилась в могучего духа - коварного жителя светлых звезд, представшего перед ней в красе земной. Дух этот, которому мир земной был печален, взял девушку с собой в мир воздушных сил, в мир иной, где только буря неслась и гром гремел. Но там он коварно изменил девушке и покинул ее. Забытая девушка была отдана на волю ветров, а ветры носили ее взад и вперед по обширному воздушному дому.

В этом доме несется она в страшной скуке и хочет, чтобы кто-нибудь унес ее с собой на землю. Когда несутся облака над родиной, она узнает и темный бор, и юрту отцовскую на берегу ручья, а порой слышит лай домашних псов. Однажды даже видела шумный ысыах с пляс нами дев, бегами коней, борьбой и пиром вокруг огней. Ночной порой, когда стихнет ветер, земным друзьям слышится ее голос «как ропот отдаленных вод, как вздох пустыни... как стенанье в глубине лесов». Но ветры несут ее все вдаль и вдаль...

Таким образом, Чижов и Андреев, проживая в Олекминске, не только принимали посильное участие в местной общественной жизни, но и изучали быт, культуру, нравы и обычаи якутов.

Share72018-12-08 09:01:36

VII

Декабристы А. Бестужев-Марлинский, М. Муравьев-Апостол, Н. Чижов и А. Андреев, которым пришлось прожить в Якутии более или менее значительное время, стремились быть полезными окружавшему обществу словом и делом, практической деятельностью и творческой инициативой. В течение кратковременной связи с краем и его населением они проявили себя подлинными представителями передовых слоев общества того времени. Они проводили опыты по выращиванию овощей и проса, в том числе в городе Вилюйске впервые в его истории, и этими опытами показали возможность выращивания культурных растений на севере.

Заслуживает быть отмеченной постройка собственными средствами первой в Олекминске мукомольной мельницы. Ссыльные декабристы принимали участие в научном изучении края, оказали некоторую помощь экспедиции Эрмана, искали залежи слюды и соляные источники, собирали мамонтовую кость, некоторые минералы. Важное для науки значение имеют собранные ими сведения по географии и экономике края, по этнографии якутов, сведения об их занятиях, быте, одежде, пище, нравах и верованиях.

Декабристы выступали проводниками передовой русской культуры среди местного населения, они обучали детей некоторых якутян грамоте, а их самих знакомили с наиболее передовой в то время литературой. Декабристы-литераторы в лице Бестужева-Марлинского и Чижова впервые в русской литературе воспели природу северной страны и показали ее богатства и красоту, облекли в поэтическую форму легенды и предания якутов, их чувства и душевные переживания. Тем самым они прочно утвердили за Якутией место в русской художественной литературе.

Декабристы были дворянскими революционерами, и круг их был узок. В.И. Ленин писал, что «страшно далеки они от народа». Но дело их не пропало, не исчезло без следа. Их думы и стремления, лозунги и дела продолжали в новых исторических условиях Герцен, революционеры-разночинцы, Чернышевский и революционные народники. Не бесследно прожили декабристы и в сибирской ссылке, в том числе и в якутской. Своими работами, добытыми и опубликованными этнографическими, географическими и иными сведениями они ознакомили русское общество с той страной, о которой оно зачастую имело превратное представление, и внесли немалую лепту в дело научного изучения огромного края.

Share82018-12-08 09:44:20

Стихотворения и этнографические рассказы А.А. Бестужева-Марлинского на якутские темы

Саатырь

(Якутская баллада)

Не ветер вздыхает в ущелье горы,
Не камень слезится росою -
То плачет якут до полночнй поры,
Склонясь над женой молодою.
Уж пятую зорю томится она,
Любви и веселья подруга,
Без капли воды, без целебного сна
На жаркой постели недуга;
С румянцем ланит луч надежды погас,
Как ворон, над ней - погибели час
Умолкните, чар и моления вой
И бубнов плачевные звуки!1
С одра Саатырь поднялась головой,
Простерла поблеклые руки;
И так, как под снегом роптанье ручья,
Как звон колокольчика дальной,2
Струится по воздуху голос ея.
Внемлите вы речи прощальной.
Священ для живых передсмертный завет:
У гробных дверей лицемерия нет!
«О други! Уйдет ли журавль от орла?
От пуль - быстроногие козы?
Коль смертная тень мне на сердце легла,
Прильют ли дыхания слезы?
О муж мой! Не плачь: нам судьба изрекла
И в браке разлучную долю.
По воле твоей я доселе жила,
Исполни теперь мою волю:
Покой и завет нерушимо храня,
На горном холме схорони ты меня!

Не вешай мой гроб на лесной вышине3
Духам, непогодам забавой;
В родимой земле рой могилу ты мне
И кровлей замкни величавой.
Вот слово еще, роковое оно:
Едва я дышать перестану,
Сей перстень возьми и ступи в стремено,
Отдай его князь Буйдукану.
Разгадки ж к тому не желай, не следи -
Тайна эта в моей погребется груди!..»

И смерть осенила больную крылом,
Сомкнулись тяжелые вежды;
Казалось, она забывается сном
В объятиях сладкой надежды;
С дыханием уст замирали слова,
И жизнь улетела со звуком;
Отринув стрелу, как звенит тетива,
Могучим расторгнута луком.
Родных поразил изумляющий страх...
На сердце тоска и слеза на очах.

Убрали. Поднизки подобием струй
Текут на богатые шубы4.
Но грусти печать - от родных поцелуй
Не сходит на бледные губы5;
Лишь смело к одру подходил Буйдукан
Один, и стопою незыбкой;
Он обнял ее не смущен и румян,
И вышел с надменной улыбкой.
И чудилось им - Саатыри чело,
Как северным блеском, на миг рассвело!..

Наутро, где Лена меж башнями гор
Течет под завесой туманов
И ветер, будя истлевающий бор,
Качает гробами шаманов6,
При крике родных Саатырь принесли
В красивой колоде кедровой7,
И тихо развесистое лоно земли
Сомкнулось над жертвою новой
И девы и жены, и старый и млад
В улус потекли, озираясь назад.

Вскипели котлы, задымилася кровь
Коней, украшения стада,
И брызжет кумыс от широких краев,
Он - счастья и горя услада;
И шумно кругом, упоенья кумир,
Аях пробегает бездонный8;
Уж вянет заря, поминательный пир
Затих. У чувала9 склоненный
Круг сонных гостей возлежит недвижим,
Лишь в юрте, синея, волнуется дым.

Осыпаны кудри цветных тальников
Росинками ночи осенней,
И вышита зелень холмов и лугов
Узором изменчивых теней;
Вот месяц над теменем сумрачных скал
Вспрянул кабаргой златогорой,
И луч одинокий по Лене упал
Виденьям блестящей дорогой:
По мхам, по тропам заповедных полян
Мелькают они сквозь прозрачный туман.

Что крикнул испуганный вран на скале,
Блюститель безмолвия ночи?
Что искрами сыплют и меркнут во мгле
Огнистые филина очи?
Не адский ли по лесу рыщет ездок
Заглохшею шаманскою тропкой?
Как бубен звуча, отражаемый скок
Гудит по окрестности робкой...
Вот кто-то примчался - он леден лицом,
Как идол, стоит на холме гробовом.

Раздвинул затвор над могилой,
И молвит он мертвой: «Подруга, пора!
Жених дожидается милой!
Воскресни для новых веселия дней,
Для жизни и счастия. Кони
Умчат нас далеко, и ветер степей
Завеет следы от погони.
Притворной кончиною вольная вновь,
Со мной найдешь ты покой и любовь».

«Ты ль это? О милый! о князь Буйдукан!
Как вечно казалось мне время!
Как душно и страшно мне было! Обман
На сердце налег, будто бремя!..
Роса мне катилась слезами родных,
На ветре их стон безотрадный!
И черви наместо перстней золотых
Вились и так смело, так жадно!..
Вся кровь моя стынет... А близок ли путь?
О милый, согрей мне в объятиях грудь!»

И вот поцелуев таинственный звук
Под кровом могильной святыни,
И сладкие речи... Но вдруг и вокруг
Слетелися духи пустыни,
И трупы шаманов свились в хоровод,
Ударили в бубны и чаши...10
Внимая, трепещут любовники. Вот
Им вопят: «Вы наши, вы наши!
Не выдаст могила схороненный клад;
Преступников духи карают, казнят!»

И падают звезды, и прыщет огонь...
Испуганный адскою ловлей,
Храпит и кидается бешеный конь
На кровлю и рухнула кровля!
Вдали огласился раздавленных стон...
Погибли. Но тень Саатыри
Доныне пугает изменчивых жен
По тундрам Восточной Сибири.
И ловчий, когда разливается тьма,
В боязни бежит рокового холма...

Примечания автора

Содержание этой баллады взято из якутской сказки. Саатырь - значит «игривая».

1 Якуты до сих пор не кинули обычая при болезнях призывать шаманов, которые гаданья, леченья и мольбы свои сопровождают воплями и звуками бубна (дюгюрь).

2 Якутские узды нередко увешиваются позвонками.

3 В старину они вешали гробы свои на деревьях или ставили их на подрубленных пнях.

4 Серебряные украшения женские, сделанные довольно искусно из цепочек и пластинок, весьма широких.

5 Якуты боятся прикосновения к мертвым.

6 Шаманы более прочих пользовались правом воздушного погребения. Еще и теперь в диких местах можно видеть гробы их.

7 Колода, пустая в середине и расколотая пополам - якутский гроб.

8 Aяx - огромный деревянный кубок; в него входит ведра полтора, но я видел удальцов, которые осушали его сразу. Прожорство якутов на праздниках (исых) невероятно: в моих глазах один из них выпил 30 фунтов растопленного масла.

9 Чувал - камин, очаг, он стоит посредине юрты, спинкою ко входу. Якуты не знают иных печей.

10 Суеверия всех народов сходны. Якуты верят, что колдуны их покидают ночью гробы свои, пляшут, бьют в бубны, стараются вредить живым и тому подобное.

1828. Якутск.

Share92018-12-08 09:51:34

Шебутуй

Стенай, шуми, поток пустынной,
Неизмеримый Шебутуй,
Сверкай от высоты стремнинной
И кудри пенные волнуй!

Туманы, тучи и метели,
На лоне тающих громад,
В гранитной зыбля колыбели,
Тебя перунами поят.

Но, пробужденный, ты, затворы
Льдяных пелен преодолев,
Играя, скачешь с гор на горы,
Как на ловитве юный лев.

Как летопад из вечной урны,
Как неба звеэдомлечный путь,
Ты низвергаешь волны бурны
На халцедоновую грудь;

И над тобой краса природы,
Блестя, как райской птицы хвост,
Склоняет радужные своды,
Полувоздушных перлов мост.

Орел на громовой дороге
Купает в радуге крыле,
И серна, преклоняя роги,
Глядится в зеркальной скале.

А ты, клубя волною шибкой,
Потока юности быстрей,
То блещешь солнечной улыбкой,
То меркнешь грустию теней.

Катись под роковою силой,
Неукротимый Шебутуй!
Твое роптанье - голос милой;
Твой ливень - братний поцелуй!

Когда громам твоим внимаю
И в кудри льется брызгов пыль -
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль…

Тебе подобно, гордый, шумной,
От высоты родимых скал,
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!

Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!

О, жребий! если в этой жизни
Не знать мне радости венца -
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.

1828. Якутск.

Share102018-12-08 11:47:33

Рассказы о Сибири*

Но всюду, всюду,
Вблизи, вдали,
Не позабуду
Родной земли.

Куда не забрасывает судьба человека? Куда не завлекает жажда приобретения? Богач требует зимой плодов лета и цветов весны, требует летом зимних снегов для мороженаго. Ему нужен полярный соболь на шубу и тропическия пряности для стола; он перемешивает времена и смеживает климаты, - и купец спешит во все края земли, чтобы доставить ему наслаждение, себе выгоду.

Прихоть и нужда, средства и удобства жизни подстрекаемы одним и тем-же - желанием лучшаго, желанием счастья. Само Провидение вложило в нас этот будильник для поддержания всегдашней деятельности, и что более торговли питает ее взаимным променом надобностей и необходимостей, выгод и работ? Купцы, сами того не зная, благодетели человечества, и звание их становится тем почтеннее, чем просвещеннее их виды, чем малокорыстнее обороты, чем полезнее обществу и опаснее для себя их предприятия.

Мы дивились, бывало, на какия опасности и лишения осуждает себя купец, пробегающий на верблюде знойныя степи Африки или Аравии, готовый взволноваться и поглотить дерзкаго в океане песков. Разбойники грозят разореньем и рабством, удушающие ветры пышат на него смертью... Зато путешествие его довольно быстро и выгоды с излишком окупают все страхи и убытки.

Посмотрите-же теперь на своего соотечественника, который из 10% ежегодно проезжает дважды три тысячи верст, от Якутска до Колымы и обратно, в сорокаградусные морозы, по дремучим лесам и тундрам неизмеримым, не видя человеческаго лица, неприклоняя головы под кров в течение трех месяцев, в беспрестанной опасности быть заметену вьюгою на пути или стать жертвою диких зверей на ночлеге, или, что хуже всего, потеряв коней от недостатка подснежнаго корма, погрестись заживо в безбрежной пустыне.

Тихо, один за другим, нога за ногу, тянутся утомленные кони под семипудовыми вьюками. Тяжело ступают они по сугробам, на которых видны только следы звериные, только струи вчерашней метели. Странники, закутавшись в дохи1 и шубы, в огромных шапках шерстью вверх, называемых чабаками, и в оленьих унтах2 чуть не по-пояс, в наличниках и ошейниках, неподвижно сидят на высоких якутских седлах. Все безмолвны.

Воздух мрачен и густ; караван идет сквозь осязаемые туманы и они медленно, сонно, будто нехотя, задвигают следом прорванную и долго видимую в воздухе стезю.

Рассвет чуть брезжит; вот кровавая полоса зари сквозит на краю горизонта и густые пары приподнимают свою завесу, но все еще волнуются над головою. Солнце встает, как огненный шар, наравне с землею - и вдруг тысячи радуг играют по снегу, по заледенелым травам болотным и по сучьям кустарников. Алмазныя кисти и нити и кружева зыблютея, блещут, роняют искры; блестки порхают по воздуху, лучи всходят и волнуются, как жатва. Тени дерев, отражены, увеличены туманом, возникают из земли, как великаны, приемлют фантастические образы башен, колоколен, столбов, целых замков3.

Зрелище великолепное, но это на миг.

Солнце запало, и с ним исчезает очарование; снова стелется мертвое поле под саваном снега; снова чахлые кустарники стоят кругом, отягчены инеем. Не видать ни птички, не слышно никакого голоса - это что-то страшнее могилы! Самая смерть связана с мыслью о жизни, а здесь она не дышала.

Наконец, по приметам, уже близко место ночлега. Караван оживает. Погонщики ободряют коней криком: «бар! бар!»4.

Слава Богу, приехали! Обгорелые пни торчат из снега, это - пепелище. Вершники слезают с коней. Якуты развьючивают их, другие ищут пастбища, где им легче добывать копытом скудный мох тундры; третьи тащат валежник. Понемногу, треща, разгорается огонек и купцы ложатся кругом на полостях, в ожидании чая и ужина. Одежда всех белеет морозной пылью; хвосты и наличники оледенели; их снимают для просушки. Они дышат свободно и дыханье, шипя, летит инеем; они говорят - и движенья звуков видны в воздухе.

Много проходит времени, покуда натают снега, пока отойдет оледенелый хлеб и свариться пища; но и тогда надобно есть ее, не снимая котла с угольев и рукавиц с руки. Зато, ложась спать, необходимо раздеваться до рубашки, чтобы просушить перед огнем шубы, проникнутая испарениями: можете вообразить, как приятен подобный туалет на ветре и морозе. Нередко ночью подымается буран и заносит снежными сугробами коней и путников.

Случается оставаться в таком положении дня по два и потом столько-же для поправки отощалых коней. Утром снова пускаются в путь при блеске северного сияния, которое то рассыпается по небу снопами ракет, то восходит радугами, то стоит светлыми столбами. Так утомителен и единообразен весь переезд. Одна скука, одно болезненное ощущение доказывают человеку, что он еще жив; ум и сердце в онемении.

Таким образом, привезши свои товары в страны полярный, купцы распродают их в Зашиверске, в Средне и Нижне-Колымске чиновникам, жителям, состоящим из казаков, якутам, забывшим язык свой, корякам, юкагирам и, наконец, чукчам - на ярмарке, бывающей в марте или в начале апреля. От них- то на котлы, грубыя сукна, китайки и безделки щепетильный вымениваются лучшия огневки и чернобурыя лисицы, черные соболи и песцы - меха, которыми красуются парижския щеголихи в палатинах, петербургские fashionables - в воротниках, московский купчихи -в салопах и солнце вселенной - в шубе, т.е., падишах персидский.

Чукчи - народ воинственный и заносчивый, хотя и принимают от русскаго правительства подарки старшинам, но не признают над собой никакого владычества. В последите годы их стало менее стекаться на ярмарку и у многих видны были ружья - и не русскаго изделия5. Должно полагать, что американские китоловы стали снабжать их этими вещами. Чукчи ........ страстные охотники до водки, и хотя промен ее строго воспрещен, но украдкой чего не делается?

За стакан водки, в таком случае, достают чернобурую лисицу; за второй - чукоч готов отдать втрое, но страх хлопот удерживает корыстолюбие, и мена обыкновенно кончится миролюбиво. Разобрав меха по сорокам, зашив их в сумы и скупив Мамонтову кость, купцы вьючат коней и спешат миновать тундры, покуда не растает череп под мхами, чтобы поспеть к заключению ярмарки в Якутск, куда и прибывают в июле - к женам, родным и знакомым6.

Я довел вас до Колымы, друзья мои, надобно-же там оглядеться. Наружность сих так называемых городков весьма непривлекательна; несколько десятков домов, разбросанных по плоскому берегу, у которых нет ни дворов, ни пристроек, по тому что нет ни животных, ни хозяйства; небольшая деревянная церковь, такой-же магазин для хлеба, соли, да там и сям юрты - вот и все. Прибавьте к этому растянутые неводы для просушки, жерды с вяленою рыбою, кое-где человека и везде множество собак, и вы имеете полную картину. Но и в этом забытом от света углу живут люди и в них шевелятся желания, даже страсти. Чем реже там заезжие, тем они приятнее, - и вот почему колымцы слывут гостеприимством - так, как девушки их - красотою и приветливостью.

Сон, или, лучше сказать, спячка, в краю, в котором вся зима есть ночь, необходимо должен занимать большую часть времени. Для экономии, обыкновенно, спят днем, потому что ночью светит северное сияние. Покинув мягкие перины и пушистый одеяла, собираются около самовара, этого, можно сказать, идола сибиряков, и, попивая вприкуску чай, начинают от безделья злословить ближних и дальних. Во время пребывания якутских купцов в Колыме не жизнь - масленица. Как ни дороги там хмельные напитки, но попойки идут за пирушками, и вот почему наживаются редкие, несмотря на чрезвычайно выгодные мены.

Посиделки, песни и катанья занимают остальное время, и при этих-то прогулках на собаках случается целому поезду веселой компании - с женами и сестрами - невольно попасть на травлю белаго медведя. Собаки, завидя зверя, который с голода ходит промыслить близ селений квашеной рыбой в ямах, кидаются за ним, ободренные множеством, и, не внимая голосу хозяев, достигают, окружают и начинают трепать его: можете представить страх и крик, и суматоху гуляющих! Почти всегда, однако-ж, охота кончится счастливо, потому что собаки опутывают его санною упряжью сетью, растягивают по снегу, и мужчинам остается только приколоть его копьецами, употребляемыми для упора на валких ременных саночках.

Собрав кое-как растерянных или измятых седоков, поезд возвращается домой, опять за самовар, за табак, за водку - три вещи, к коим страсть восходит там до невероятной степени. Колымец, не имея хлеба за столом и употребляя даже с чаем вяленую рыбу - юколу вместе сухарей, разоряется, чтобы напиться водкою, хотя она там еще дороже муки7. Колымская жительница готова отдать последнюю парку8 за закладочку чалку и вприкусочку сахарку. Табакерка или трубка не выходят из рук северных сибиряков; .....................................................................................................

Но не вечно лежит зима на тундрах полярных. Как пролетная птица, является лето, и тем краше оно, чем короче. Природа, обидев сей край хлебными и огородными растениями и всеми рабочими и домашними животными9, обильно вознаградила в летнюю, пору стадами залетных птиц, которых во время линянья жители загоняют в сети тысячами, и сбирают множество их яиц. Реки наполняются вкусными рыбам в невероятном количестве и, наконец, дикие олени снабжают даровым мясом своим на круглый год.

Кстати я расскажу, как бьют их.

Сибирь изобилует разными родами оленей. Там есть и настоящие наши олени (cerf, stag), и сохатые, которых англичане зовут elk, американцы - moofe-deer и коих рога так дорого ценятся китайцами, и, наконец, собственно сибирские олени, rennes, - и этих реней там всего более. Те из них, которые живут в сторонах гористых, зимой пасутся по долинам, а в летний жар убегают от комаров и оводов в снежные гольцы10.

Те, напротив, которые живут в лесах, ищут прохлады далее к северу и стремятся на тундры, равно для покоя и мягкаго мха, любимой пищи своей. Зная время перекочевки оленей, все жители колымские и окрестных улусов собираются в берестяных лодочках, называемых ветками, к тому месту Колымы, где олени обыкновенно переплывают, и, следуя одной и той-же тропинке, притаясь в траве, прилегши в лодках, ждут охотники добычи. На заре слышится топот безчисленнаго стада...

Вот ближе и ближе, передовой олень - вожак один сбегает к реке, робко озирается, слушает, фыркает, вдыхает ветер - все тихо и неподвижно. Не замечая опасности, он возвращается к стаду: это - знак переправы. Весело прыгают в воду олени, забросив рога на спину, и гордо плывут к другому берегу. Когда уже тысячи две в реке, ловцы с ужасным криком устремляются в средину, между тем как засада сзади препятствует остальным воротиться и спугивает всех в воду.

Тут начинается побоище: ветки быстро охватывают стадо, отрезывают его от берегов и заставляют обратиться против течения. Самые удальцы врываются между оленей и колют их направо и налево небольшими копейцами близ задняго окорока - в печень или в легкия. Заколотые олени уносятся быстриною и нижния ветки плавят их к берегу; раненые выходят на песок и падают от изнеможения. Надобно знать, что первые делятся поровну на всех; последние принадлежат тому, кто нанес удар, и, сообразуясь с этим обычаем, есть такие искусники размерить силу удара, что всякий олень дойдет у них до берега, но никак не уйдет вдаль.

Между тем, течение сносит всю группу ниже и ниже, но бой продолжается с радостными восклицаниями и не всегда безопасно: иной олень, видя беду неминучую, ложится набок и так сильно брыкает задними ногами в ветку, что она опрокидывается; другие ловцы вывертываются сами от излишней запальчивости. И, наконец, побоище кончится от усталости и возобновляется только осенью, на возврате. Олений мозг и язык считаются в Колыме самым лакомым кушаньем и самым почетным угощеньем.

Я описал вам скучный ход каравана к северу; взглянем мимоходом на многочисленные караваны к востоку, в Охотский порт: это - прогулка в сравнении с первым. Казенный провиант и снаряды для Охотска, Гижиги, Камчатки, вещи и продовольствие американской компании, отправляемый отчасти и на Ситху, наконец, купеческие товары и мука, масло, водка - все это вместе требует более 20000 лошадей и отправляется почти в одно время. Вьюки вывозятся на быках на хребет Алдана еще по снежным пластам и потом, когда покажется трава, кладутся на коней. Горы оглашаются тогда кликами и песнями погонщиков; караваны тянутся одни за другими. Там поднимаются на обнаженный гранитный хребет, там переправляются вброд через быструю речку, там вьются по зеленеющей долине.

Природа оживает, лес опушается, цветы неведомые распускаются под ногою; дикая пустыня находит обитателей и безмолвные утесы - голос. Приказчики разсеваются по сторонам за охотою, и выстрелы, перевториваясь, гудят в отдалении. Дорога безпрестанно разнообразится: то вы едете по голому камню, то по мшистому зыбуну, но вечно-нетающему леднику в ущелине, и речки, то свирепыя, то кроткия, смотря по погоде и часам дня, преграждают нередко путь надолго, но зато пленяют слух и манят уста невольно. Вода в них чистая, как хрусталь, вкусная как рейнвейн, здоровая, как живой ключ, - пьешь и хочется. Прелестные виды открываются на каждом шагу и каждая скала имеет свою легенду, каждая падь11 - свое предание12.

В этом краю водится невероятное множество медведей, и в ясный день сверху иной горы видны целые их стада, смиренно роющия коренья любимых ими растений. Они очень кротки и редко нападают на людей, даже для обороны; зато вьючным лошадкам от них порядочно достается, и редкую ночь не щечат они того или другого каравана. К этому надобно прибавить, что они - отличные воры и, страстно любя водку, очень искусно таскают фляги, в которых возят ее13.

Напившись до пьяна, мохнатый князь лесов покидает обычную угрюмость свою и давай кружиться, валяться, прыгать, будто показывает эквилибристические штуки. В заключении спектакля он обычно кидает деревянную флягу вверх и ударом лапы разбивает ее вдребезги. Проказы его с украденною мукою еще забавнее: он тащит сумы, набитые ею, к первому ручью и, не могши есть сухую, разрывает кожу и начинает сыпать в воду, желая, вероятно, покушать саламаты; но злая быстрина уносит его стряпанье и Мишенька теряет терпенье, развевает остатки по воздуху и от этого-то, разумеется, выходит сам напудрен, как эмигрант.

В прежния времена падежи губили тысячами коней на охотской дороге, и многие караваны гнили до зимы под открытым небом, не имея возможности дальнейшей перевозки. Вот уже десять лет, как их и слыхом не слыхать, - и не диво: ранняя вывозка на полозьях до Алдана сохраняет коней в силе, следственно, их здоровье, потому что все повальный болезни действуют всегда на изнуренных.

В прежния времена бури и непогоды сторожили путников на горах; теперь, напротив, все соглашаются, что все лето там стоит прекраснейшая погода, - и это естественно: близлежащие леса, задерживавшие испарения болот и привлекавшие облака, теперь от частых пожаров разредели, и атмосфера очистилась. Мощная рука человека не только обезоруживает громовыя тучи, вырывая из них молнию, как из змеи жало, но гонит их вовсе с небосклона, творит около себя новую природу и развивает новые климаты, как палатку.

Что сказать вам об езде на собаках? Вы сами видели тому живой пример на петербургском бегу14. Для перевозки товаров употребляют их между Зашиверском, Средне и Нижне-Колымском, около Гижики, Камчатки и порой между Алданом и Охотском, также в Нарымском, Березовском округах и во всех кочевьях вогуличей, самоедов, коряков, чукчей и камчадалов. Двенадцать собак везут обыкновенно сорок пудов клади; впрочем, настоящее их употребление для переезда. Между Тобольском и Березовым, равно как между Якутском и Охотском, многие станции отправляют гоньбу на собаках, и исправно.

На добрых собаках можно уехать около двухсот верст в сутки и, кормя их говядиной, а не рыбой, делать упряжки верст по семидесяти. Езда эта подвержена многим опасностям и неудобствам: чрезвычайно трудно сохранить всегда равновесие, и нередко собаки, вывалив седока, убегают одне вперед, и бедняга остается пешком в пустыне. Каждая вспорхнувшая в стороне птичка, каждый мелькнувший вдали зверек увлекает их за собою. В Охотске редкую зиму не пропадет какой-нибудь человек, возвращаясь домой из гостей в туманную ночь. Заблудясь, собаки завозят его в полынью взморья или роняют с берега реки. Притом, когда падает рыхлый снег, для них надобно протаптывать дорожку. В случае гололедицы и больших морозов на них надевают сапожки и набрюшники.

Известный физиолог Араго, подводя всю природу под академическую мерку, открыл нам таинство, что снег - не проводник теплоты, истина, в которой не сомневался еще ни один русский крестьянин.15 И вот почему, - восклицает он, - хранительная природа ниспосылает наиболее снега в страны наиболее холодный, иначе мороз погубил бы все прозябание. Великолепное пустословие, всему есть границы.

Утвердительно скажу, что в Бессарабии снега бывают нередко глубже, нежели в северной России, а в северной России всегда глубже, чем в Сибири, и вообще обильность их зависит от изменчивости погоды, вовсе не от силы мороза. От этого страны, прилежащия к морю и большим озерам, страны, пересеченный высокими горами, снежнее степных. От этого-же самого Якутская область, фокус холода, редко покрывается снегом выше полуаршина и окот всю зиму ходит на отаве.15

Конечно, ветром навевает глубокие сугробы, но сугробы не должны служить мерою. Да и отчего, позвольте спросить, могут быть в чрезвычайно холодной стране большие снега, когда они падают только осенью, образуясь из паров замерзающих вод? Впоследствии им не из чего и нет возможности образоваться: не из чего, потому что постоянство атмосферы исключает ветры, которые могли бы надуть испарения стран теплейших, а собственные уже низвержены морозом к земле; нельзя, потому что термометр не возвышается далее 33 градусов во всю зиму, следственно, разреженный воздух не в состоянии допустить туман до высоты снежнаго образования.

Впрочем, природа очевидно противоречит этому, производя в Якутской области огромные кедры, ели и сосны и не лишив ея способности произращать яровую рожь, и пшеницу, даже огородные овощи. Но не только на мерзлой земле, на самих льдинах может развиваться прозябание, как то видел капитан Парри17 в последнем путешествии к полюсу. Следственно, не мороз, который погружает в спячку многих животных и все произрастения Сибири, не истребляя их, но только недостаток тепла и света препятствует полному развитию растительной природы на тундрах полярных; а снег, вообще, может предохранить от внешняго холода только семена озимых злаков - и то до известной степени18.

Не досадуйте, друзья мои, на эту метеорологическую выходку: и одно зерно на четках познания природы - не излишек. Притом-же мне больно видеть, что многие русские и даже сибиряки повторяют набожно ошибки чужестранных профессоров, потому только, что оне иностранный. Вы убедитесь, впрочем, заметя, что у лопарей, остяков и по низовьям Лены, то есть, в странах наиболее холодных, употребляют, по малоснежью, оленей в санную упряжку; напротив, по приморьям Охотска и Камчатки от глубоких снегов ездят на них только верхом.

Обратимся на юго-восток Сибири, в Удский край, куда возят купцы товары свои на хребтах оленей в летнюю и зимнюю пору.

Почти вся правая сторона Лены до границ Даурии и Охотского моря составляет кочевья тунгусов и ламутов, мирных звероловцев восточной Сибири, и за ними-то следит неутомимый купец в неизмеримой пустыне, чтобы достать в первыя руки добычу их промыслов. По неверным рассказам и догадкам, бродит, блуждает он, наудачу настигая............... в тундрах и лесах, по которым от века не пролегала дорога, не обращалось колесо и конское копыто не оставляло следа своего. Случай наводит его на две или на три убогия юрты - и он рад иноплеменникам, как одноземцам; они принимают его, как брата: взаимные подарки и угощения предшествуют мене.

Тунгус беден, но честен и гостеприимен. Живучи день до вечера одною ловлею, он нередко постится дня по три, ничего не убив, но готов разделить последний кусок с путником. Для него самая мягкая полоть, для него густыя оленьи сливки, для него отборныя ягодки облепихи.19 Разспрося о кочеванье других, купец покидает гостеприимный кров урусы20 и снова на кротких оленях пускается в океан пустыни.

Какое важное безмолвие в ней царствует! Тень лесов ея безпробудна! Кажется, и ветер не пролетал по ним - ни один лист не дрожит на осине; береза тлеет на корне или тихо-тихо клонится на другую. Черная белка, сидя на ветке, любопытно глядит на человека и снова принимается грызть кору; испуганный соболь мелькает вдали и быстро скачет с дерева на дерево; одинокая цапля с жалобным криком взлетает с болота, отбросив назад длинныя ноги; мошки вьются столбом над кровоцветными ржавцами,21 - и только.

Нигде нет следа путешествия или знака работы, нигде голоса человеческаго. Лишь изредка путник минует поросший мхом истукан на холме, и он стоит одинок, словно дух запустения или памятник веков и народов, давно исчезнувших22. Случается, взор его поражен когтистым следом зверя - он сходит с лошади на землю, вглядывается и трепещет: это - след барса!

Барса? говорите вы о ироническою усмешкою сомнения. Да, милостивые государи, барса, и еще самаго большого рода. Заблудясь-ли, они заходят летом из Средней Азии, добычами заманивает их в Сибирь во время везде жаркое, или испуганные облавою китайского императора забегают туда, только редкий год, чтобы в Якутской области не убили одного или двух и к:: видали многих. Его алчность и безстрашие, его сила и быстрота ужасают охотников, и редкая шкура барса не покупается там кровью.

Вот что случилось в 1827 году.

Две семьи - одна якутская, другая тунгусская - кочевали вместе, не очень далеко от Якутска. Хозяева оных, оба охотники, были старинными друзьями. В одно утро жена перваго с ужасом вбежала в юрту и от нея насилу могли доведаться,- что она испугалась какого-то неведомаго зверя. Ловцы, схватив свои винтовки, выбежали на поляну, но и они оробели, в свою очередь: на два выстрела от юрты лежал барс. Боясь разделиться на охоте,- они остались дома.

Прошел день, прошла ночь, но барс не удалялся. Он с жадностью ждал добычи, и с каждым часом дерзость его возрастала от голода. Крики, бросанье головнями, бряканье в котел, - все было напрасно: он вставал, прыгал, рыскал и снова ложился на таком-же расстоянии. Еще миновали сутки, и ловцы пришли в отчаяние: плачь и стон семей жаждущих, голодных, устрашенных пробудили в них отвагу. Все равно было - умирать с голода или от когтей зверя, и якут решился начать сражение. Двойным зарядом зарядил он широкоствольное ружье, которое по счастью, у него случилось, и смело пошел к осаждающему их неприятелю.

Барс, изумясь, глядел, как тот приближался, весело зачал бить хвостом, разинул кровавую пасть и стал облизываться, как будто предчувствуя добычу. Но, когда якут припал на колено, чтобы ловче ударить, он вздул шерсть, свился змеем и прыгнул, как молния. Выстрел встретил его на-лету, но в одно мгновение рука несчастнаго стрелка была разможжена в зубах освирепелаго зверя. В эту минуту тунгус кинулся на него с пальмою23 и нанес три раны. Барс обратил злобу на новаго нападателя и, сломав ратовище, уже рвал его когтями. К счастью, якут справился, выхватил остальной рукой нож и вонзил в бок врага. Барс, истекая кровью, покинул добычу, отошел далее и упал; но израненные и обессилевшие охотники не могли его преследовать. В вечеру он издох...

Я видел его шкуру, купленную начальником области; она была необыкновенна велика.24 Безстрашный якут умер через два дня; тунгус долго страдал от раны.

Нередко, опоздав на сборное место, ............. купец, не получа никаких сведений, теряет вовсе расчет, блуждает, сам не зная - где, сам не зная - куда. Проходят недели, месяцы, за пас истощается, олени слабеют, а ни следа, ни жилья: все глухо и пусто. Съедают порожняго оленя; опилывают рога у прочих на пищу, варят ремни и сумы - нет, как нет спасения... «Завтра», говорит надежда, но завтра светает и меркнет - голодная смерть близится со всеми ужасами. Мне случилось видеть избегших подобной гибели: они походили на выходцев с того света. Впрочем, эта участь постигает не одних путешественников. Вот что рассказывал мне один купец, нередко ездивший в Удской край:

- Мне хотелось повидаться, - говорил он, - со старинным моим знакомцем, тунгусским охотником. Я знал место его зимовья, потому что он был безоленный,25 и прямо выехал к его юрте. Собаки не лают - верно, думаю, на охоте. Приближаюсь, нет дыма. Это что-бы значило? Вхожу, у меня замерло сердце! Жена его оледенела над грудным младенцем, который лежал у ней на коленах и умер, не находя молока в истощен ной груди. Старшая дочь лежала ногами на погасшем очаге, желая, конечно, погреться на угольях, которых не могла раздуть от слабости.

Мальчик лет двенадцати закоченел, грызя ремень обуви. Судорожная тоска видна была на всех лицах и во всех членах, особенно в поднятых к небу глазах матери. Должно думать, ужасное это происшествие случилось месяца два на зад, потому что ветром навеяло в трубу много инея и мертвецы сверкали им. Хозяин, я полагаю, погиб от метели на ловле, а семья дома - от голода, и тем вероятнее, что мы нашли подле очага сырые лоскутья шкуры с собаки, которая, без сомнения, одна воротилась назад и была съедена, за недостатком иной пищи.

Так-то опасна жизнь сибирскаго охотника... Но он любит ее. Перенесите его в прекрасный климат, в пышный город - он задохнется в ваших палатах, он будет тосковать по снежной своей родине, по старому раздолью и воле, ему постынет жизнь без надежды и страха и скоро приестся жирный кусок, не купленный опасностью. В самом деле, когда подумаем, что мы сами, охотясь для разсеяния, с таким волнением целим по куропатке, с такою радостью кидаемся, когда она падает, то поймем, какую цену имеет охота в глазах того, у котораго жизнь всего семейства зависит от удачного выстрела, у кого, говоря словами Шиллера, весь мир заключен в стволе ружья, кто каждый раз, как Вильгельм Телль26, целит в роковое яблоко! Для него это - не просто выстрел, это - подвиг, это pro история!

В краю, отрезанном от Европы хребтом Рифея, где все реки, то есть, ходячия дороги, текут с юга на север, само собою разумеется, что перевозка гужом должна и будет всегда занимать первое место. Пускай, однако-же, господа поклонники водяных сообщений не пугаются этого. Во-первых, зима, замыкая реки льдами, в течение семи месяцев уменьшает их важность для торговли; а во-вторых, она стелет во всей России чудеснейший мост, по рекам, по болотам непроходимым к прекраснейшее шоссе, которое для государства имеет неоцененную выгоду: оно ни чего не стоит.

Притом надо вспомнить, что киргизския степи снабжают Сибирь множеством крепких лошадей, а избыток земли может питать и овсом и сеном очень задешево. Впрочем, самое дело доказывает эту истину лучше слов. Если-бы доставка в Сибирь колесом иноземных товаров, а в Россию - китайских была дорога, то в Якутске не платили-бы лишь 150 копеек за фунт рафинада, а Москве 7 рублей за хороший чай.

Быстрота, с которою ходят вдоль Сибири обозы, едва имоверно: в сутки они пробегают 120 верст на однех лошадях, а, нанимая по деревням сменных, ход их еще поспешнее - и это имеет большое влияние на дешевизну, потому что, чем скорее обращается капитал, тем выгоднее купцу уступить на товаре, для выручки денег на новых оборотах. У расторопнаго иркутскаго купца он в два года обратится пять раз. В один и тот-же год он успеет побывать у Maкария, в Ирбите, на Кяхте и в Якутске. Безконечные обозы тянутся по дороге в известное время туда, в другое оттуда, влекомые пасатным ветром торговли.

Я не мог надивиться неутомимости коней и извозчиков. Они не отдыхают так, как наци по четыре и более часов: полтора, много два - вот их привал. Сделав упряжку, обоз останавливается в деревне просто на улице или среди двора, потому что русских крытых дворов там нет. Сейчас горячим коням засыпают овса и варят себе кашу. Чуть поели, коней на водопой и в оглобли. Извозчики садятся тут на возы и с час дремлют, между тем как лошади, покачиваясь, будто сонные, шагом идут по дороге. Приказчики нежатся на перинах в огромных кибитках, едущих сзади... Но скоро клик «пошел!» пробуждает всех, и обоз пускается рысцой на всю упряжку.

В декабре, если Байкал не покрылся еще льдом, многие обозы отправляются кругом его через крутыя горы, через обнаженные гольцы, встречают их бури и метели. Подъем за заоблачный хребет Хамардабана особенно труден и опасен. Вьюги заносят сугробами снега дорогу, пробитую зигзагом, так, что не видно и надолбов, и тогда один порыв ветра, один неверный шаг свергает воз и коня в пропасть, где они разбиваются вдребезги.

Переправа через Байкал27 по льду бывает тоже не без опасности. Иногда бурей взламывает на нем огромные полыньи; в таком случае обоз отсекает большую льдину, на которой стоит, и на ней, как на плоту, переезжает на другой берег, обращая в способ самое препятствие.

Случается весной, что остальные обозы, едущие из Кяхты после белаго месяца, то есть, времени ярмарки с китайцами, захватываются водопольем на море; тогда иные гибнут, иных прибивает к берегу после долгаго плавания на рыхлой льдине, вися между жизнью и смертью. Летний перевоз через Байкал совершается посредством карбасов, довольно неуклюжих купеческих судов.

Для коронных надобностей есть галиоты. Желательно, чтобы правительство устроило там пароход для примера купечеству и вернейшаго сообщения почт. Насчет перевозки гужом я забыл сказать, что безпутная зима в полдороге или ранняя весна заставляют иногда менять телеги; но извозчики редко терпят от того наклад, продавая крестьянам скаты или, чаще всего, отдавая их на сохранение.

Сама природа указала Сибири средство существования и ключи промышленности. Схороня в горах ея множество металлов и цветных камней, дав ей обилие вод и лесов, но, между тем, заградив ее от Европы, она явно дает знать, что Сибирь должна быть страной фабрик и заводов. Когда мы будем дельнее разсуждать о торговле тамошней, я вам разскажу, где и почему должны быть учреждены какие заводы, чтобы обратить в меньший и многоценнейший объем сырыя произведения; а теперь удовольствуюсь замечанием, что дешевизна в устройстве двигающих сил и ручных работ заверяет успех, а возраждающияся нужды дикарей и самих сибиряков - сбыт изделий. Не надобно упускать из вида и Бухарин: рано или поздно и через нее проляжет нам дорога в Индию, и тогда стыдно будет Сибири забавляться только транзитом.

Но возвратимся к природе. Она одарив южный край Сибири необычайным плодородием и обрати все потоки в Ледовитый океан, кажется, говорит: питай север, лишенный хлебных прозябаний. И, в самом деле, множество судов разнаго вида и рода спешат за первыми льдами вниз по Иртышу и Оби, по Енисею и Ангаре, нагруженный мукою, чтобы променивать ее на меха у разных народов, по низовьям рек сих живущих.

Возьмем в пример сплав по Лене, как самый значительный. Товары уже привезены гужом на Качугскую пристань и ожидают разлива. Верховье Лены вздувается тающими снегами в горах Саянских; воды растут, ломают лед, река проходит. Половодье подымает построенные в Верхоленске повозки, род волховских полубарок, и четвероугольные плоскодоны, называемые там барками. В первыя грузят товары, во вторые - муку, скупленную в окрестности и по устьям Илги и Куты; ее насыпают прямо на помост, а кровля защищает от дождя. Течение несет их вниз и, приставая к берегу, они производят на нем с дикарями мгновенную ярмарку.

В городах Киренге, Витиме, Олекме стоят по неделе - или как удастся - и, наконец, приплывают к первому числу июля в Якутск, средоточие меховой торговли, где ярмарка продолжается целый месяц и уже не на судах, а в каменном гостином дворе. Там распродают, променивают и отдают в долг все товары и хлеба. Суда идут в ломку, а сами купцы возвращаются в Иркутск на почтовых лодках, отправя кладь с мехами и костью в особых судах, который поднимаются бичевою возвращающимися домой барочниками.

Такова сущность дела. Но взглянем на картины попутныя - ленские виды ненаглядны.

Сначала сердитая река, протекая между багровых скал, громоздит льдины на льдины. Как пловучие острова, быстро несутся оне по течению и, сокрушаясь, звучат подобно гармонике. В коленах, касаясь берега, оне точат, подрывают его - и вы нередко видите кремнистая глыбы на хребте голубых прозрачных льдин. Упираясь в тесных берегах, оне образуют природную плотину; настигающий лед лезет выше и выше, нижний оседает до дна: река вздувается, бушует и вдруг прорывается хлябь водопадами, у коих каждый вал - ледяная громада. Так катят в море льды свои сибирския реки, изменяя ложе, срывая и пересыпая острова. Но скоро очищаются оне от льда и плавуна28, и тогда молчание прерывается только криком гусей, летящих в поднебесье; только подмытая сосна, падая с крутизны, на миг ломает зеркало водное, на миг пробуждает эхо.

Быстро, но незаметно влечет нас течение в ворота гор, отражаясь от одной до другой щеки29 утесов. Вершины их обросли кедрами и елями, березы вьются по разселинам и затопленный тальник купает в струях кудри. Неизъяснимою прохладою веет воздух и редкия поляны блестят пышною зеленью и разноцветною сараною30. Как диво, встречаете вы человека в этом царстве запустения: это - или тунгус, припав на плавучем пне, с натянутым луком подкрадывается к дикой утке, или якут машет двуперым веслом в легкой веточке, спеша вынуть из морды стерлядь, или вверху бежит всадник на цепком коне по висящей на утесе тропинке, так что страшно взглянуть на него.

Но кто опишет ужасную красоту лесных пожаров, столь обыкновенных в Сибири! Далеко встречают путника, плывущаго по реке, облака дыма. Наконец, видны и волны пламени, разливающагося по горе - иной утес кажется драконом с огненною гривою. С треском дожирает пламя валежник, сухой лес и опушку. Высокие кедры и сосны обгорают только до половины. Огонь ползет, вьется по ним, как змея, яркое зарево играет над головою, река то двоит картину, отрази ее в лоне своем, то опять застилается клубьями дыма, и путник вплывает под свод его, будто в мрачное жерло ада.

Чем ближе к Якутску, тем река шире, берега круче, виды живописнее. В бестенную ночь, когда воды гладки, как зеркало, и небо чисто, как вода, порой минуешь скалы, которым причудливая игра природы дала образование длинных колоннад, минаретов, колоколен. Вдруг видишь разселину как будто разсеченной горы, и полная река, в безмолвии сливаясь с Леною, омывает стопы какого-то дивнаго замка и великанских башен его, увенчанных зубцами, поросших мохом и утлыми деревьями.

Там необъятной величины голова будто смотрится в пучине, там сверкает ключ в глубине таинственной пещеры. Какая-то святая тишина лежит на девственном творении, и душа сливается с дикою, но величественною природою. И вот уже минула часовая ночь: денница загорается на востоке, чуть увяла заря на западе; ветерок холодеет; там, на далеком мысу струится синий дымок; там, в чистой русской избе, найдем мы приют и мягкий хлеб, и душистый сливки.

Но вот мы близко и Якутску. Колокольни церквей и башни деревяннаго замка уже видны и разлитая верст на пятнадцать Лена, подобно огромному проливу, катится между затопленных островов, заметных только вершинами тальника. Народ толпится на набережной, сгружают повозки, выкатывают бревна, работают и гуляют - все в движении. Выстрелы, возвещающие прибытие судов, песни плывущих барочников и говор около кашеварных огней, отраженных водою, оживляют зрелище.

Здесь конец плаванию иркутскаго купца; но мы можем спуститься пониже как путешественники.

Только до Алдана и недалеко за него берега гористы и величавы; чем далее к северу, тем они площе, площе и, наконец, за Жиганском переходят в тундру. Лес реже и мельче, мох (lichen) заменяет траву, река течет почти по болоту. Самое взморье наводит тоску на сердце: миллионы бакланов, гусей, журавлей, всяких птиц водных, гуляют по зыбунам31, плавают ло заводям, перелетают с озера на озеро, плещутся, играют.

Стон стоит от их крика на поморье, и это - единственный голос жизни. Берег и море, и небо сливаются в единообразную туманную черту. Взору не на чем отдохнуть в пустом отдалении; ни один цветок не манит руки - все грустно, все дико. Самое солнце, бледное, безлучное солнце, незакатимо ходит по небу, как труженик. Весь этот край есть переход организма к бес чувственности, это - копыто природы, так выразился один знакомый мне доктор.

*Публикуются с сохранением особенностей правописания тою времени.

Примечания и пояснения автора

1. Шуба из дикой козы или коня, шерстью вверх.

2. Оленьи сапоги выше колена, шерстью наружу.

3. Подобный отражения (mirage) видели в зимнее время полковник Тод в Средней Азии и капитан Врангель во время опаснаго путешествия своего на собаках по льдинам Берингова пролива. Первому изображали они величественный город с зубчатою стеной, с минаретами, с башнями, чудесные замки, осененные исполинскими деревами, второму казались скалами, берегами, отдаленным лесом и тому подобным.

Надобно заметить, что это - не водное отражение (miretnenv), представляющее истинные предметы обратно или высоко на воздухе, и не вода степей (сураб), как называют арабы и персиане оптическое море, убегающее от путника, « котором упоминают Исаия и Квинт Курций, но особый феномен доселе не истолкованный физиологами. Индийцы называют его - sie-kote зимняя палаты. Не знаю, имеет ли он имя у сибирских............

4. Т. е., пошел, пошел.

5. Русским запрещено продавать оружия чукчам.

6. Мамонтовой кости вывозится ежегодно не менее 2.000 пудов, и пуд а Якутске продается около 25 руб. Замечательно, что клыки сих огромных сосцепитающих, большею частью, находятся вертикально и нередко торчат над поверхностью земли, что дает повод думать, что целые костяки мамонта погребены тут в природном положении.

Трудно решить, принесены ли они от юга водоворотом потопа, (cataclysme) изчезнувшего в Ледовитом море, или стада их захвачены были в северной Сибири, что можно подозревать по длинной их шерсти. Вообще гг. физиологи на эту часть мало обращали внимание. Должно исследовать, в какой глубине и породе лежат они, смешаны или особо, переломаны или нет, и главное, из чего состоит сама тундра.

Мне кажется, они - произведение потопа, и в таком случае мнение, что мамонты, паслись на ней, рушится само собою. Меня уверяли, что находят их кости в берегах Алдана, Вилюя, Маи, и очень глубоко. Не имев случая проверить сии разсказы, не могу и определить к какой эпохе принадлежат пласты, в которых вырывают сии кости. Близ Колымы, кроме слоновых пород, находят кости многих других позвоночных животных (vertebres). Между прочими, носороговы рога (Rhinoceros), которых жители произвели в когти какой-то исполинской птицы, опустошившей будто-бы край их. Желая избавиться от чудовища, какой-то хитрец набил на вершину сосны железо в виде копья, и птица пронзила себя, садясь на чего: нелепая выдумка корыстолюбивых продавцов!

7. Пуд ржаной муки стоит там 18 руб., штоф фруктовой водки 25.

8. Парка - оленья шуба, сшитая рубашкою. Остяки делают ее двойною, шерстью вверх и шерстью вниз, с капюшоном и рукавицами вместе, якуты и камчадалы - шерстью вниз и всегда одинокую. Мездру дымят ольховою коркою, для предохранения от сырости. Подол оторачивают соболями или шитою шелком полосою.

9. Во всех местах, где употребляются для зимней езды собаки, скота не разводят, не по невозможности, но из опасения собак, которыя разгрызают лошадей и коров в куски. В Охотске редкость даже кошка.

10. Отстающиеся между проталин слои снега весною.

11. Теснина, ущелье между двух гор.

12. В числе их самое замечательное о корабле, лежащем будто-бы на горе Аллах-юня, на берегу находящегося там довольно большого озера. Разсказы о нем смутили многих путешественников, положившихся на слова якутов, которые хвастают из невежества, и иных купцов, повторяющих вздоры из лени проверить дело своими глазами. Смею уверить, что никакого корабля там не было и быть не могло. Повод к этой сказке подал плот, сколоченный из сосен с кокорами и теперь полупогрязший в тине: он, вероятно, служил беглым для ловли рыбы в озере, а быть может, в безопасным убежищем на ночь. Состояние дерева не показывает древности и едва обрубленный кокоры вовсе не походят на шпангоуты, т. е., ребра корабельныя.

13. Подобные плоские бочонки весьма полезно-бы ввести в употребление для вьючной перевозки на Кавказе, вместо пахучих бурдюков (outres).

14. Упряжка сия привезена была, вместе с камчадалом, капитаном 2-го ранга Голенищевым, нынешним начальником Камчатки.

15. Спросите у него, для чего он горюет в безснежную зиму - он скажет, что «мороз побьет семена: снег-бы держал тепло». Для сохранения себя от морозной вьюги он зарывается в снег.

16. Подснежный корм - слово употребительно и в России.

17. Эдуард Парри, род. в 1790 г., знаменитый английский путешественник в полярный страны и изследователь их; умер Парри в 1855 г.

18. Мне, кажется, равномерно, что важность, которую почтенный Гумбольд приписывает наследованию средней температуры для приурочивания (acclimater) дерев средних поясов к холодному, ни к чему не поведет нас на практике. Повторю, средняя температура в круглый год в Якутске 5 1/2, гр. холода на день, но там растут большия дерева и пшеница. На тундрах холод менее - но большаго растения нет.

Дело другое - средняя температура одного лета: она может показать степень возможности прозябения, но и к оному надобно прибавить замечания, при каких градусах мороза поражается ствол дерева, не повреждают ли его в цвету летние утренники, и т.п. Вообще, я думаю, что дуб может расти во всей южной Сибири, ибо зима не вредит ему, а лето, равное лету Казанской губернии, достаточно для полнаго развития.

19. Сибирская ягода, плотно на стебле растущая.

20. Летняя, из бересты конскими волосами сшитая, юрта.

21. Неглубокий болота, окрашенный окислом железа, красноватою краскою.

22. Кроме сих болванов, тунгусы размазывают, что в Удском краю, на одной высокой горе есть корабль, вросший в землю. Одному из знакомых мне чиновников случилось ехать мимо этой горы, и проводник уверял его в истине слухов; но подъем был крут, время к вечеру и он не заехал. Мне кажется, что это есть не что иное, как искаженное предание о ковчеге, общее всем азиатцам. Тунгусы, хотя и не кавказскаго происхождения, но статься может, в древний времена сталкивались с кавказскими племенами или получили намек о том по передаче.

23. Нож. привязанный на ратовище - род копья.

24. Я готов, несмотря на расположение пятен, назвать его тигром, ибо это не pardalis древних (Felis pardus Линнея) и не guépard Кювье Felis jubata), одним словом, не то, что французы называют panthère судя по росту и силе его. Впрочем, в старину барс, кажется, не был чужд довольно холоднаго климата, и, вероятно, предки наши знали его не по одной наслышке. Вспомним, что в песне о полку Игоревом не однажды упоминается «пардуже гнездо».

В горах кавказских не редко убивают тигров, и горцы уверяют, что там водятся и львы (Aslan), и вообще кажется, более народонаселенность, чем климат, изгнала сиих зверей из Европы и украин Азии. Помпей, при открытии своего театра, показал 600 львов, 410 барсов. При открытии Маркелова, убито 268 львов и 310 барсов. Траян, после победы над парфами, дал игры, на коих умерщвлено 1100 редких зверей. Философ с некоторою радостью видит в этом, что кровожадная страсть римлян к звериным травлям истребила хищных зверей ко благу человечества.

25. Не имеющий оленей, по бедности, сидячий. Так точно есть и безлыжные самоеды, не употребляющие лыж.

26. Вильгельм Телль, герой швейцарских легенд, по новейшим изследованиям человек не существовавший в действительности, а созданный общенародным поэтическим творчеством. В швейцарских легендах В. Т. выставляется, как искуснейший стрелок из лука и борец за независимость Швейцарии.

27. Байкал, или Святое море - озеро-море в Восточной Сибири, третье по величине в мире и первое пресноводное на материке Старого Света. Площадь его равна 30.034 кв. верст, наибольшая длина превышает 600 верст, наибольшая ширина - 80 верст; общая длина береговой линии - 1748 верст, наибольшая глубина - 1 вер. 147 саж. Островами «Олькон» и «Святой Нос» Б. разделяется на две части, из которых юго-западная суживается до 20-ти верст. Впадает в Байкал 336 притоков, из которых самые значительные: Верхняя Аскара, Селенга и Тунгуска.

28. Или плавник - лес, наносимый горными ручьями в реку.

29. Так называются в Сибири отвесный скалы речныя.

30. Lus bulbeut - род царских кудрей, весьма красивый цветок.

31. Трясина, плавучий мох, зыблющийся над болотом.