А.И. Гессен
«Во глубине сибирских руд...»
В ДОМЕ У СИНЕГО МОСТА
...Тактика революций заключается в одном слове: дерзай, и, ежели это будет несчастливо, мы своей неудачей научим других.
К.Ф. Рылеев
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQudXNlcmFwaS5jb20vaW1wZy9UR2Zib1VIMXJtUFpFQUgtbmdKRGJxMTZ5c0ZzVExEYjViU0pRdy9tZVl0RUNWRnFnNC5qcGc/c2l6ZT0xNTc4eDEyMTMmcXVhbGl0eT05NiZzaWduPTdlYjE4MjRmZGMxZTg2MjgwYjgzOTBhYmU4NzZlODY0JnR5cGU9YWxidW0[/img2]
ВСЕ НИТИ заговора тянулись к большому серому дому на набережной Мойки у Синего моста. В этом доме, в нескольких минутах ходьбы от Сенатской площади, жил общепризнанный глава и вдохновитель северных членов Тайного общества, «Шиллер заговора» - Кондратий Федорович Рылеев, человек с открытым сердцем и жаркой душой, мученик правды, как называли его друзья.
В одной квартире с ним временно жил в те дни его близкий друг Михаил Бестужев, и в том же доме - писатель Александр Бестужев (Марлинский), вместе с которыми Рылеев издавал альманах «Полярную звезду». Часто бывал здесь их третий брат - Николай Бестужев. Все они были членами Тайного общества.
В то время Рылеев писал свою поэму «Исповедь Наливайки». Дописав страницу, он зашел в комнату М. Бестужева и прочитал:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа, -
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Пророческий дух этих строк поразил Бестужева.
- Знаешь ли, - сказал он, - какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобою? Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах.
- Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении? - ответил Рылеев. - Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения спящих россиян...
Это было время, когда вся Европа только что пережила тяжкие испытания. Ставленник французской буржуазии Наполеон в результате захватнических войн подчинил влиянию Франции многие европейские страны. Под его пятой оказались Пруссия, Австрия, Швейцария, Италия. Из шестнадцати немецких государств был создан покорный ему Рейнский союз. Теперь Наполеон устремился к России.
Бетховен, посвятивший Наполеону написанную им новую, Героическую симфонию, воскликнул, когда узнал в 1804 году, что гражданин Бонапарт превратился в императора:
- Герой, превратившийся в тирана, погиб для меня. Черта с два я посвящу ему свою симфонию!..
И разорвал титульный лист с посвящением симфонии Наполеону...
Стремясь к мировому господству, Наполеон двинулся на Россию. Создав «великую армию», насчитывавшую 640 тысяч солдат, 1372 орудия и 156 тысяч лошадей, он напал летом 1812 года на Россию, сумевшую тогда сконцентрировать вдоль своих западных границ всего лишь 218 тысяч солдат. Захватчику удалось занять значительную территорию русской земли, но поднявшийся на священную Отечественную войну народ отразил вступившего уже в Москву врага. «Великая армия» была разгромлена. Наполеон бежал. Русские войска вошли в Париж.
Гордая своей победой над Наполеоном, русская гвардия возвратилась домой в ореоле славы. Перед ней была «немытая Россия, страна рабов, страна господ». Но это была родина. Население восторженно встречало своих сынов. Во главе гвардейской дивизии с обнаженной шпагой в руке гарцевал на коне император Александр I.
«Мы им любовались, - рассказывал впоследствии присутствовавший при этом герой Бородина и Кульма, будущий декабрист И.Д. Якушкин, - но в самую эту минуту почти перед его лошадью перебежал через улицу мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя. Это было во мне первое разочарование на его счет; я невольно вспомнил о кошке, обращенной в красавицу, которая, однако ж, не могла видеть мыши, не бросившись, на нее...»
За этим первым разочарованием последовало новое - второе, третье...
В Европе вскоре после окончания войны воцарилась реакция. «Феодальные аристократы, - писал Ф. Энгельс, - господствовали во всех кабинетах от Лондона до Неаполя, от Лиссабона до С.-Петербурга». И всюду начали стихийно вздыматься волны революционных восстаний - в Испании, Неаполе, Португалии, Пьемонте, Греции.
Начали пробуждаться и «спящие россияне». Вернувшись из заграничного похода домой, солдаты и офицеры победоносной русской армии сразу почувствовали, как мрачно и убого на родине.
Нигде на Западе феодально-крепостнические отношения не сохранили таких чудовищных и уродливых форм, как в России, где крепостное право глубоко укоренилось, где
...барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Нигде в Европе народ не был так скован жестоким произволом властей и беспросветным рабством, как в России.
Скоро русское оружие и само стало оружием мировой реакции... Для организации подавления революционного восстания Александр I выехал за границу, и собравшийся в октябре 1820 года в Троппау конгресс принял решение силой подавлять повсюду революционное движение.
Правой рукой царя был в то время временщик Аракчеев, которого Пушкин заклеймил эпиграммой:
Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель,
А царю он - друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести...
«Без лести предан» - слова эти Аракчеев написал на своем фамильном гербе. Жестокий и беспощадный, он повсюду насаждал военные поселения - худший вид крепостного права. Солдаты-крестьяне должны были проходить в этих поселениях 25-летнюю военную муштру и одновременно пахать землю и добывать своим трудом хлеб и пропитание. За всякую провинность их жестоко истязали.
Крестьянская Россия волновалась. За первую четверть XIX века вспыхнуло двести восемьдесят восстаний. То тут, то там с кольями и дубинами в руках крестьяне восставали против своих угнетателей и помещиков. На Дону в 1818-1820 годах развернулось широкое крестьянское движение, в 1819 году вспыхнуло чугуевское восстание аракчеевских военных поселений. Крестьяне села Грузино, поместья Аракчеева, убили в 1825 году его подругу, ненавистную им Настасью Минкину. В 1820 году в Петербурге разразилась так называемая «Семеновская история» - бунт солдат Семеновского гвардейского полка против командира полка, полковника Шварца, который собственноручно бил солдат, вырывал у них усы, заставлял их плевать друг другу в лицо и всячески унижал их человеческое достоинство.
«Отечественная война всколыхнула народные массы и явилась школой политического воспитания для первых русских революционеров, - читаем мы в статье академика М.В. Нечкиной и П.А. Жилина, написанной в дни недавнего празднования 150-летия Бородинской битвы. - Многие из них, в том числе все инициаторы движения декабристов, были активными участниками войны 1812 года. И в дыму великих битв, и в повседневных трудностях военных будней молодые офицеры общались с народом, видели воочию его героизм, стойкость, готовность пожертвовать жизнью во имя победы. «Между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле», - писал декабрист И.Д. Якушкин.
Декабристы вспоминали потом, как спали под одной шинелью со своими солдатами в лютые морозы, как выручала их народная сообразительность, как народ горел мечтой о воле. Самое сопоставление народного героизма с тяжелой долей крепостных, самый вид героя под палкой крепостника взывали к чувству чести».
«Я роптал на бога и царя, - заявил декабрист Я.М. Андреевич на следствии, - и в сем ожесточении старался исследовать источник всего неистовства, коим терзают моих соотечественников - еще в то время, когда не знал ни о каких (тайных) обществах... Скажите, чего достойны сии воины, спасшие столицу и отечество от врага-грабителя, который попирал святыню? Так они, никто другой спас Россию... А такое ли возмездие получили за свою храбрость? Нет, увеличилось после того еще более угнетение...»
Такова была обстановка, в которой зрело после Отечественной войны 1812 года движение декабристов. Его возглавили, по выражению М.И. Муравьева-Апостола, «дети 12-го года».
«Мы... имели слово, потрясающее сердца равно всех сословий в народе: свобода», - писал уже из крепости своим судьям П.Г. Каховский. «Дух преобразования заставлял, так сказать, везде умы клокотать», - говорил П.И. Пестель.
Эти слова погибших на виселице декабристов отражают тогдашние прогрессивные общественные настроения в России и на Западе...
* * *
19 ноября 1825 года в Таганроге неожиданно скончался император Александр I. Члены Тайного общества считали, что наступил «час пробуждения спящих россиян», что можно наконец свершить то, к чему они много лет готовились.
Момент для этого был подходящий. У Александра I не было детей, царем должен был стать его брат, Константин, но он был женат на особе нецарской крови, на польской графине Иоанне Грудзинской, что, по закону о престолонаследии, лишало его права стать царем. Занимая должность главнокомандующего польской армией, он фактически был наместником царя в Польше, жил в Варшаве и давно отрекся от престола.
В запечатанных конвертах в Государственном совете, Сенате и Синоде в Петербурге и в Москве - в кремлевском Успенском соборе хранились документы отречения Константина. На пакете, находившемся в Государственном совете, имелась надпись Александра I: «Хранить в Государственном совете до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия в чрезвычайном собрании».
Отречение Константина держалось в глубокой тайне, о нем знал лишь очень ограниченный круг придворных.
При таких условиях царский престол должен был перейти к следующему брату Александра I - Николаю. Тот рвался к короне, но боялся сразу объявить себя императором, ибо народ считал законным наследником Константина и все ему уже присягнули. Притом Николай был груб, жесток, тупо ограничен. Армия его ненавидела.
Николай стал выжидать. Он хотел получить новое, формальное отречение Константина. Но Константину, видимо, тоже не хотелось упускать ускользавшую от него корону, хотя он и не очень к ней стремился. Николай ждал приезда Константина, но тот ограничивался лишь письмами чисто семейного характера.
Формально уже царствовал Константин I, были отчеканены монеты с его профилем, в витринах появились его портреты. Но фактически Россия жила без царя, создалось междуцарствие, и это продолжалось семнадцать дней, до 14 декабря. События между тем назревали. Рано утром 12 декабря Николай получил рапорт от начальника штаба генерала Дибича, где излагалось содержание доносов унтер-офицера Шервуда и капитана Майбороды, выдавших своих товарищей и назвавших в составленных ими списках имена главных заговорщиков. И подпоручик Яков Ростовцев подтвердил это своим доносом. Медлить было нельзя. Николай нервничал. В этот день за обедом пришел наконец долгожданный пакет из Варшавы, от Константина. Но это было снова лишь частное письмо, причем составленное в резких, не подлежавших обнародованию выражениях.
При таких условиях Николай решил не считаться больше с формальностями. 12 декабря, вечером, он приказал изготовить манифест о его восшествии на престол; 13 декабря, утром, подписал манифест и приказал Сенату 14 декабря, в семь часов утра, присягнуть ему, новому императору Николаю I...
...Декабристы Батенков и Н. Бестужев в тот же день, 13 декабря, узнали о новом манифесте и назначении новой присяги - «переприсяги», как ее называли в народе. Они давно уже готовились к действию - с того дня 27 ноября, когда в Петербурге получено было известие о смерти Александра I.
- Теперь или никогда! - воскликнул тогда Рылеев.
В девятнадцать лет окончив кадетский корпус, Рылеев отправился в чине прапорщика в армию, действовавшую против Наполеона. В 1818 году вышел в отставку в чине подпоручика, поступил на гражданскую службу и занялся литературной деятельностью.
Талантливый поэт, Рылеев стал известен своими «Думами» - небольшими историческими картинами в стихах, поэмами «Войнаровский» и «Наливайко» и одами на гражданские темы.
Один из деятельнейших членов Северного тайного общества, Рылеев не скрывал на следствии своей главной роли в организации восстания:
- Я мог бы предотвратить оное, - сказал он, - но, напротив, был гибельным примером для других.
Друзья называли его «наш первый поэт-гражданин», и в его квартире находился революционный штаб подготовки восстания. В течение двух недель члены Тайного общества в «решительных и каждодневных совещаниях» собирались у Рылеева для обсуждения и выработки плана действий. В жарких спорах рождался этот план, и все сошлись на необходимости открытого выступления и революционного переворота для сокрушения самодержавия и крепостничества и провозглашения в России конституционного строя.
Ночь напролет Рылеев и братья Николай и Михаил Бестужевы обходили перед восстанием улицы Петербурга, останавливали солдат, разъясняли им создавшееся положение. Они говорили, что «переприсяга» незаконна и что, если воцарится Николай, ждать каких-либо льгот населению и снижения срока двадцатипятилетней солдатской службы уже не придется. Солдаты с жадностью слушали их. Население волновалось.
За два дня до восстания, в субботу 12 декабря, Рылеев зашел к Н. Бестужеву.
- Николаю известно о готовящемся заговоре, - сказал он. - Яков Ростовцев, старший адъютант гвардейской пехоты, сообщил ему...
Рылеев держал в руках листок, на котором недавно принятый в члены Тайного общества Ростовцев изложил содержание своего разговора с Николаем: он сообщил царю о «таящемся возмущении», не назвав имен. Бестужев, однако, усомнился: не сказал ли Ростовцев Николаю больше, чем написал на этом листке?
- Что же, ты полагаешь, нужно делать? - спросил Рылеев.
- Никому ничего не говорить о том, что Николаю все известно... Лучше быть взятым на площади, нежели на постели. Пусть лучше узнают, за что мы погибнем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества и никто не будет знать, где мы и за что пропали...
Рылеев обнял Бестужева.
- Я уверен был, - сказал он, - что это будет твое мнение. Итак, с богом! Судьба наша решена! К сомнениям нашим теперь, конечно, прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей свободы отечества!..
Трогательное прощание Рылеева с Николаем Бестужевым дало А.И. Герцену основание писать, что, поднимая восстание, декабристы шли на верную гибель. Между тем подавляющее большинство восставших - и офицеров и солдат - отдавало себе полный отчет в грозящей им опасности и возможности личной гибели, но они верили в успех своего дела. Все они были «истинными и верными сынами отечества» и подняли восстание во имя родины.
«Мы так твердо были уверены, что или мы успеем, или умрем, что не сделали ни малейших сговоров на случай неудачи», - говорил брат Николая Бестужева, Александр. Все чувствовали и свое моральное обязательство выступать. «Случай удобен, - писал московским друзьям И.И. Пущин. - Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».
Так были настроены и солдаты. Слишком тяжела и невыносима была двадцатипятилетняя солдатчина, без семьи, без родных и близких. Солдат в николаевской армии был существом безличным, его можно было бить и истязать, прогонять сквозь палочный строй, издеваться над ним. У всех еще свежа была в памяти жестокая расправа с восставшими солдатами Семеновского полка. В следственных делах сохранились показания ряда участвовавших в восстании нижних чинов: фейерверкеров Фадеева, Гончарова, Зенина, Анойченко и других.
Их ответы на следствии показывают, что это были подлинные революционеры - пылкие и горячие, твердые и непоколебимые, быстрые в решениях, уверенные в правоте и успехе своего дела. 14 декабря солдатская масса не слепо шла на Сенатскую площадь за офицерами, с которыми плечом к плечу прошла по полям сражений до Парижа. Они шли сознательно, выражая тем решительный протест против попрания родины, против крепостничества, насилий и унижения человеческого достоинства русских людей. И они, конечно, верили в успех восстания.
Наоборот, Николай чувствовал себя в те дни растерянным и, как писал он впоследствии в своих «Записках», мысль о возможной победе восставших не оставляла его...
...В ночь на 14 декабря, накануне восстания, на бурном собрании в квартире Рылеева был утвержден окончательный план действий.
Диктатором восстания был выбран полковник князь С.П. Трубецкой, участник Отечественной войны 1812 года. Он начал ее подпоручиком лейб-гвардии Семеновского полка, находился в армии во все время отступления от Вильны до Бородина, участвовал в Бородинском бою, затем в преследовании отступавших французов и в заграничном походе; был в сражениях под Люценом и Кульмом, под Лейпцигом был ранен. Вступив в члены Северного тайного общества, управлял его делами вместе с Н.М. Муравьевым и Е.П. Оболенским.
Командование войсками при занятии Зимнего дворца поручено было капитану А.И. Якубовичу. Это был смелый и решительный человек, которого знал весь Петербург. За участие в качестве секунданта в дуэли графа А.П. Завадовского с В.В. Шереметевым из-за известной в то время балерины А.И. Истоминой он был переведен из уланского полка на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк. В связи с этой дуэлью Якубович и сам дрался на дуэли с А.С. Грибоедовым, которому прострелил левую ладонь. На Кавказе Якубович отличался лихими набегами против горцев.
В одном из таких набегов он был ранен в голову, из-за чего впоследствии постоянно носил повязку. Якубович не принадлежал к Тайному обществу, но на Сенатскую площадь вышел 14 декабря вместе с декабристами и уже из крепости направил Николаю I свое замечательное письмо, в котором писал о разорительном мотовстве дворянства и противопоставлял ему беззащитное положение перед сильными трудового человека: «Нет защиты угнетенному, нет грозы и страха утеснителю!»
Захватить Петропавловскую крепость поручено было полковнику А.М. Булатову, старому школьному товарищу и «приятелю с детских лет» Рылеева. Булатов долго служил в лейб-гренадерском полку, солдаты очень любили его и в 1812 году вынесли его, раненого, с поля сражения. На них он крепко надеялся при осуществлении порученного ему дела.
Товарищ многих декабристов по Московскому университетскому благородному пансиону поручик П.Г. Каховский соглашался «открыть путь» к восстанию и, как бы совершая самостоятельный террористический акт, проникнуть утром 14 декабря в Зимний дворец и убить Николая.
14 декабря, в день «переприсяги», восставшие войска должны были выйти на Сенатскую площадь и силою оружия заставить Сенат отказаться от присяги Николаю. На Рылеева и Пущина возложена была обязанность предложить Сенату опубликовать революционный манифест к русскому народу. В этом манифесте царское правительство объявлялось низложенным, уничтожалось крепостное право, устанавливалось равенство всех сословий перед законом, объявлялась свобода печати, совести и занятий, обеспечивалась гласность судов, чиновники заменялись выборными лицами, сокращалась двадцатипятилетняя военная служба, уничтожались рекрутство и военные поселения, вводилась всеобщая воинская повинность и учреждалась внутренняя народная стража, отменялась подушная подать, слагались недоимки, уничтожались правительственные монополии на соль, водку. Для решения вопроса о будущем политическом строе России - республике или конституционной монархии - предполагалось созвать Великий Собор.
Восставшие войска должны были с утра занять Зимний дворец и арестовать всю царскую семью. Судьбу ее тоже должен был решить Великий Собор.
...До выхода на Сенатскую площадь оставались часы. Снова и снова на квартире Рылеева подсчитывались силы, проверялись принятые решения, готовились к восстанию.
«Как прекрасен был в этот вечер Рылеев! - вспоминал позже Михаил Бестужев. - Он был нехорош собою, говорил просто, но не гладко; но когда он попадал на свою любимую тему - на любовь к родине, - физиогномия его оживлялась, черные, как смоль, глаза озарялись неземным светом, речь текла плавно, как огненная лава, и тогда, бывало, не устанешь любоваться им.
Так и в этот роковой вечер, решавший туманный вопрос «быть или не быть», его лик, как луна, бледный, но озаренный каким-то сверхъестественным светом, то появлялся, то исчезал в бурных волнах этого моря, кипящего различными страстями и побуждениями. Я любовался им...»
План переворота был выработан на этом собрании довольно подробно, но в нем отсутствовала самая главная, самая действенная сила всякой революции - народ. Это не сулило успеха...
...Рылеев не скрывал от друзей и близких своих настроений и предчувствий. О существовании Тайного общества была осведомлена и мать его, Анастасия Матвеевна. Как-то, еще задолго до восстания, уезжая в деревню, она зашла к сыну попрощаться. В кабинете у него сидел Николай Бестужев.
- Вот я уезжаю в деревню, - сказала она, - а мне так грустно! Меня тревожит мысль, что я не увижу тебя больше. Мне кажется, что я оставляю тебя, обреченного на какую-то гибельную судьбу... Дай мне спокойно закрыть глаза. Я хочу видеть тебя счастливым и желаю умереть с тою же мыслью, что ты останешься счастлив и после меня... Побереги себя, ты неосторожен в словах и поступках.
Рылеев подошел к матери, нежно поцеловал ее и сказал, что он скрытен с чужими, но откровенен с друзьями, с теми, кто разделяет его взгляды и настроения.
Мать прервала его:
- Милый Кондратий, эта откровенность и убивает меня; она и показывает, что у тебя есть важные замыслы, которые ведут за собою важные последствия. С горестью предвижу, что ты вызываешься умереть не своею смертью. Зачем ты открываешь эту ужасную тайну матери?
Глаза матери наполнились слезами.
- Он не любит меня, - сказала она, обращаясь к Николаю Бестужеву. - Вы друг его, пользуетесь его расположением - убедите его: может быть, он вам поверит, что убьет меня, ежели с ним что-нибудь случится...
Н. Бестужев взял ее за руку, начал успокаивать. Она недоверчиво качала головой. Рылеев, взяв ее за другую руку, сказал:
- Матушка, до сих пор я видел, что вы говорили только об образе моих мыслей, и не таил их от вас, но не хотел тревожить, открываясь в цели всей моей жизни, всех моих помышлений. Теперь вижу - вы угадываете, чего я ищу, чего хочу... Мне должно сказать вам, что я член Тайного общества, которое хочет ниспровержения деспотизма, счастья России и свободы всех ее детей...
Мать Рылеева побледнела.
- Не пугайтесь, милая матушка, выслушайте, и вы успокоитесь... Я служил отечеству, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластного деспота... В наше время свет уже утомился от военных подвигов и славы героев, приобретаемой не за благое родное дело помощи страждущему человечеству, но для его угнетения...
Нет, матушка, ныне наступил век гражданского мужества, я чувствую, что мое призвание выше, - я буду лить кровь свою, но за свободу отечества, за счастье соотчичей, для исторжения из рук самовластия железного скипетра, для приобретения законных прав угнетенному человечеству - вот будут мои дела. Если я успею, вы не можете сомневаться в награде за них; счастие россиян будет лучшим для меня отличием. Если же паду в борьбе законного права со властью, может быть, потомство отдаст мне справедливость, а история запишет имя мое вместе с именами великих людей, погибших за человечество. В ней имя Брута стоит выше Цезарева... Итак, благословите меня!..
Рылеев был прекрасен. Глаза его сверкали, лицо горело каким-то необыкновенным для него румянцем. В беседе с матерью он выразил настроения подавляющего большинства друзей...
Матери передался энтузиазм сына. Она улыбалась, хотя слезы не переставали катиться из ее глаз. Она наклонила голову сына и благословила его. Горесть и чувство внутреннего удовлетворения боролись в ней.
- Все так, но я не переживу тебя... - сказала она, заливаясь слезами и выходя из кабинета сына.
Ей и не пришлось пережить казнь сына: она скончалась за год до восстания.
...В день восстания, 14 декабря 1825 года, Рылеев встал на рассвете. В ту минуту, когда он выходил с Н. Бестужевым, навстречу ему выбежала жена, Наталья Михайловна, и преградила им путь.
- Оставьте мне моего мужа, не уводите его! - вскрикнула она, обращаясь к Н. Бестужеву. - Я знаю, что он идет на погибель.
Оба они, Рылеев и Н. Бестужев, старались ее успокоить, но слова их не доходили до ее сердца. Она смотрела на них своими большими, полными ужаса черными глазами, и они не могли вынести ее взгляд. Рылеев был в замешательстве. Вдруг жена его отчаянным голосом вскрикнула:
- Настенька, проси отца за себя и за меня!
Маленькая пятилетняя дочь Рылеева, рыдая, обняла колени отца, и мать почти без чувств упала к нему на грудь. Рылеев бережно положил ее на диван и убежал...
