* * *

Мать Анненкова не очень печалилась о сыне и мало заботилась о нем. Между тем началась отправка декабристов в Сибирь, со дня на день могли отправить и Анненкова.

Полина Гебль задумала вырвать его из Петропавловской крепости и увезти за границу.

На это нужны были деньги, много денег, и она решила всеми возможными и невозможными путями добиться свидания с матерью Анненкова, хотя знала, что попасть к ней было нелегко.

Полине Гебль было известно о необычайном даже в те времена образе жизни этой чрезмерно богатой, избалованной русской барыни, единственной дочери Якобия, самодержавного иркутского генерал-губернатора в эпоху Екатерины II. Но то, что она увидела в доме Анненковой, когда ей удалось наконец попасть к ней, выходило за пределы всякой фантазии.

Дом Анненковой был огромный, до ста пятидесяти человек составляли ее домашнюю свиту. Она не выносила никакого движения и шума около себя, многочисленные лакеи ходили по комнатам в чулках, никто не смел при ней громко разговаривать.

В официантской комнате сидело постоянно двенадцать лакеев, на кухне было четырнадцать поваров, огонь поддерживался там круглые сутки, так как ни для сна, ни для завтраков, ни для обедов не было положенных часов.

Туалет свой Анненкова совершала необычным образом: ее окружали семь красивых девушек, из которых одна ее причесывала, а на других были надеты различные принадлежности ее туалета; она не надевала ни белья, ни платья без того, чтобы кто-либо предварительно не согрел их. В доме проживала очень толстая немка, которая за полчаса до выезда согревала то место в карете, на которое должна была сесть Анненкова.

Стол ежедневно накрывался на сорок приборов, но сама она большей частью обедала в своей комнате, куда вносился уже накрытый на четыре прибора стол.

Сундуки в доме Анненковой были наполнены дорогими мехами, редкими кружевами, различными драгоценностями и тканями. В магазинах она пользовалась неограниченным кредитом. Если ей нравилась какая-нибудь ткань, она покупала ее целыми кусками, чтобы ни у кого больше не было такой.

Всем хозяйством Анненковой ведала ее дальняя родственница, некая Перская. Ей привозили и сдавали все доходы с многочисленных имений, причем деньги без счета ссыпались в ящики комода. Никто точно не знал, сколько поступало денег и сколько расходовалось.

Естественно, что воровство в доме было необычайное, и постепенно все имения Анненковой оказались заложенными и перезаложенными, огромный дом и дача были проданы, а когда Анненкова умерла, в 1842 году, средства ее были уже довольно ограниченны.

Лишь благодаря вмешательству родственников была спасена небольшая часть состояния, которая перешла впоследствии к ее сыну, когда он вернулся из ссылки.

Вот перед этой своенравной и сумасбродной женщиной предстала, вернувшись из Петербурга, Полина Гебль. Анненкова была подготовлена к ее визиту и к десяти часам вечера послала за нею карету. Полина Гебль приехала сразу же, но Анненкова заставила ее, прежде чем допустить к себе, просидеть несколько часов в приемной.

Наконец ее пригласили. Обе волновались. Но в этот тяжкий и решительный час свидания с матерью Анненкова в молодой француженке проснулось то чувство гордости и сознания собственного достоинства, которое заставляло ее избегать Анненкову раньше, когда сын ее был богат и знатен. Сейчас, когда он был глубоко несчастен, она могла прямо смотреть в глаза этой надменной русской барыне.

Было два часа ночи. Старуха сидела в большом кресле, в пышном белом ночном туалете. Полина Гебль была вся в черном. Она, видимо, произвела на Анненкову хорошее впечатление: та неожиданно поднялась, обняла Полину и зарыдала.

Когда Анненкова пришла в себя, молодая женщина рассказала ей о своем намерении увезти ее сына за границу.

Старуха резко прервала ее:

- Мой сын - беглец!.. Я никогда не соглашусь на это, он честно покорится своей судьбе...

- Это достойно римлянина, - ответила француженка, - но их времена уже миновали...

Первое свидание длилось недолго, но красивая и приветливая Полина Гебль пленила Анненкову. Она стала ежедневно посылать за ней карету и все более привязывалась к невестке. Чтобы развлечь ее, она устраивала в своих пышных палатах блестящие вечера и меньше всего думала о том, что сын ее находился в это время в темном, сыром каземате и нуждался в самом необходимом.

Лишь через восемь дней Полине Гебль удалось вырваться из Москвы. Расставаясь с ней, Анненкова вручила ей для передачи сыну кольцо с большим брильянтом.

* * *

В Петербурге Полину Гебль ждало тяжелое известие: Анненков думал, что она совсем оставила его, и пытался повеситься. Его нашли в камере на полу, без чувств. Узнав об этом, Полина Гебль тут же бросилась в крепость. Была уже ночь. По Неве шел большой лед, и мосты были разведены. Перебраться на другую сторону без опасности для жизни было невозможно. Случайно она нашла на берегу яличника, который после долгих уговоров и за значительную плату согласился перевезти ее. Лестница набережной была вся покрыта льдом, и Полина Гебль вынуждена была, ободрав до крови руки, спуститься в ялик по веревке.

Было темно и холодно, дул сильный ветер, ялик все время сотрясался от ударов плывущих льдин. Лишь после одиннадцати часов Полина Гебль добралась до крепости.

Продрогшая и измученная, она дошла до офицерского корпуса и, натыкаясь на ноги спавших на полу солдат, добралась до комнаты знакомого тюремного офицера. Она сказала, что ей необходимо во что бы то ни стало немедленно видеть Анненкова. Офицер заявил, что в такой поздний час ночи это совершенно невозможно, но, польстившись на обещанный подарок, заколебался.

Через несколько минут Полина Гебль и Анненков встретились за каким-то стоявшим в стороне зданием.

Присланное матерью кольцо с брильянтом он сначала принял, но затем вернул.

- Все равно отнимут, - сказал он, - ведь нас скоро отправят в Сибирь...

Тогда Полина Гебль сняла с руки другое кольцо, состоявшее из двух тоненьких колечек. Одно из них она передала Анненкову, другое оставила у себя. Она обещала привезти его сама или прислать, если ей не удастся добиться разрешения на выезд в Сибирь.

Они попрощались. На этот раз надолго. Это было 9 декабря 1826 года.

* * *

Полина Гебль имела в то время рядом с крепостью вторую квартиру. Через несколько минут она была у себя дома. Усталая до предела и измученная, она села за стол, чтобы написать Анненкову письмо и, на случай его отъезда, сказать ему то, что не успела сказать при свидании.

Неожиданно среди ночи она услышала звон колокольчиков и свист ямщиков. Почуяв недоброе, она вскочила и быстро оделась. В эту минуту к ней вбежала жена офицера, который устроил ей свидание с Анненковым, и сообщила, что сразу после ее ухода в крепость въехало несколько повозок с фельдъегерем и жандармами. Из казематов вывели закованных в цепи четырех узников, в том числе Анненкова, и увезли...

Была дорога каждая минута, и Полина Гебль решила прежде всего выяснить, куда увезли Анненкова. Она вспомнила про его, знакомого ей, двоюродного брата, который был адъютантом великого князя Михаила Павловича, и направилась к нему. Яличника уже не было. Пришлось нанять извозчика и искать место на Неве, где лед уже стал и где можно было бы перебраться через реку в санках.

У Смольного ей это удалось, и на рассвете она вошла в большой, ярко освещенный великокняжеский дворцовый зал.

Уже через час ей сообщили, что Анненкова увезли в Сибирь.

Было совсем светло, когда она подъезжала к первой от Петербурга почтовой станции, через которую должны были провезти Анненкова. Она никого уже не застала там, но из записи в почтовой книге выяснила, что декабристов увезли в Иркутск.

После неожиданных и волнующих событий этой ночи она нашла в себе еще силы зайти в Петропавловскую крепость. Знакомый солдат передал ей написанную рукой Анненкова записку. В ней было всего три слова: «Встретиться или умереть!»...

Полина Гебль сразу начала хлопотать о разрешении выехать в Сибирь. В мае 1827 года она узнала, что Николай I собирался на большие маневры под Вязьмой, и выехала туда, чтобы подать царю ходатайство о разрешении последовать за Анненковым в Сибирь. Она писала в нем:

«Позвольте матери просить, как милости, разделить ссылку моего гражданского супруга. Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание. Я была бы его законной супругой в глазах церкви и перед законом, если бы захотела преступить правила деликатности. Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви...

Соблаговолите, в виде особой милости, разрешить мне разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиниться вашим законам...»

В день маневров ей удалось подойти к царю, чтобы вручить свою просьбу. Николай I отрывисто спросил:

- Что вам угодно?

- Sire, je ne parle pas russe, je veux implorer la grace de suivre en exil le criminel d'Etat Annenkoff'.

- Кто вы, его жена?

- Нет, но я мать его ребенка...

- Это не ваша родина, сударыня, там вы будете очень несчастны! - сказал царь.

- Я знаю, государь, и готова на все! - ответила Полина Гебль.

Николай I приказал своему министру Лобанову-Ростовскому принять прошение француженки...

Уже глубокой осенью, в ноябре 1827 года, Полину Гебль вызвали в канцелярию московского генерал-губернатора Д.В. Голицына и сообщили, что царь разрешил ей ехать в Сибирь. Взять с собою ребенка не позволили.

Родная Лотарингия, Наполеон, комета 1812 года, разбитые французские войска, заговор декабристов, Петропавловская крепость, Николай I - вся эта яркая, пестрая, почти фантастическая цепь событий ее жизни пронеслась перед мысленным взором Полины Гебль, когда через два года после восстания она садилась в кибитку, чтобы следовать в далекую Сибирь.

Как это имело место при проезде Трубецкой и Волконской, иркутский губернатор Цейдлер под разными предлогами пытался удержать Полину Гебль от дальнейшей поездки.

И лишь через полтора месяца, убедившись, что Полина Гебль не откажется от своего решения ехать к Анненкову, отпустил ее наконец. До Читы она доехала быстро. Проезжая мимо одного из домов, Полина Гебль увидела стоявшую на балконе молодую женщину. Это была А.Г. Муравьева, жившая в этом доме вместе с Е.П. Нарышкиной.

Увидев с балкона красивую и хорошо одетую женщину, Муравьева поняла, что это гостья из далекой России. О том, что должна была приехать Полина Гебль, уже было известно, и Муравьева предложила ей поселиться пока у нее.

Полина Гебль хотела сразу же идти к Анненкову, но Муравьева разочаровала ее.

- Видеть кого-либо из заключенных, - сказала она, - вовсе не так просто, как это вам кажется. Это каторга...

За разрешением на свидание Полина Гебль обратилась к коменданту Лепарскому, и лишь на другой день она увиделась наконец с Анненковым.

Через несколько дней, 5 апреля 1828 года, состоялось ее венчание с декабристом Анненковым. Было ясное утро ранней весны. У читинской церкви толпился народ, но заключенным не разрешено было присутствовать при совершении обряда.

В церкви находились жены декабристов. Посаженым отцом был комендант генерал Лепарский, посаженой матерью - Фонвизина, шаферами - декабристы, товарищи Анненкова.

Из батистовых женских платочков для них изготовили белые галстуки и даже накрахмалили воротнички.

Лепарский послал за Полиной Гебль свой экипаж и, когда она подъехала с Фонвизиной к церкви, встретил ее и помог выйти из экипажа.

Оживленное настроение собравшихся исчезло, смех и шутки прекратились, когда в церковь привели в оковах Анненкова и двух шаферов. Звон кандалов вернул всех к действительности. На паперти оковы сняли, но после свершения обряда снова надели, и всех троих отвели обратно в острог...

Дамы проводили Полину Гебль, теперь уже Прасковью Егоровну Анненкову, в ее маленькую квартиру, а через некоторое время плац-адъютант привел туда и Анненкова.

Ему разрешено было пробыть с женой среди друзей не более получаса.

Жених и шаферы в кандалах, невеста-француженка, едва понимавшая по-русски, ее подруги - знатнейшие титулованные дамы Петербурга, коляска коменданта каторги, царского генерала, доставившая невесту в церковь, неподалеку тюремный частокол и рядом солдаты с винтовками за плечами и оковами жениха в руках - вся эта необычная обстановка произвела на собравшихся тягостное впечатление.

Брак этот был счастливый. Через год у Анненковых родилась дочь. В честь бабушки ее назвали Анной.

* * *

Общее горе и общая тяжкая участь объединили жен декабристов. Все они были охвачены заботами о судьбе своих мужей и их товарищей. Это была небольшая, но очень дружная семья. Ни разу между ними не было ни ссор, ни малейших недоразумений. Общий тон их жизни был бодрый. Они нравственно поддерживали друг друга и трогательно заботились о тех, чьи жены не могли последовать за своими мужьями. Среди всех своих трудов и переживаний они находили еще время заниматься литературой и музыкой. Рождались дети, и заботы о них наполняли радостью дни и годы их беспросветной жизни на каторге...

Часами душевного отдыха являлись для декабристов и их жен вечера у окружавшего Читинскую тюрьму частокола. Это были мгновения счастья на их тяжком жизненном пути. В первое время часовые не разрешали женам декабристов подходить к частоколу, и однажды солдат даже грубо оттолкнул Трубецкую.

- Ты что тут делаешь? Разве не знаешь правил? - крикнул он.

Декабристы пожаловались, солдат был наказан, и после этого на появление жен декабристов у частокола стали смотреть сквозь пальцы. Здесь образовался своего рода клуб. Трубецкая приходила к частоколу со складным стулом, а заключенные собирались кружком внутри тюремного двора по ту сторону частокола, и каждый ждал своей очереди для беседы.

Эти вечерние встречи у частокола Одоевский запечатлел в своем посвященном М.Н. Волконской стихотворении:

Был край, слезам и скорби посвященный,
Восточный край, где розовых зарёй
Луч радостный, на небе там рожденный,
Не услаждал страдальческих очей;
Где душен был и воздух, вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный,
Мучительно на волю призывал.
Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены.
И вестницы благие провиденья
Явился, как дочери земли,
И узникам, с улыбкой утешенья,
Любовь и мир душевный принесли.
И каждый день садились у ограды
И сквозь небесные уста
По капле им точили мед отрады...
С тех пор лились в темнице дни, лета;
В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного,
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
Не сбросили покрова своего.

Постепенно в Чите образовалась так называемая Дамская улица - жены декабристов выстроили себе в Чите простые, удобные жилища, - но установленный в то время в Читинском остроге режим был довольно строгий. Декабристам разрешалось посещать своих жен только в случае их серьезной болезни, а жены могли навещать мужей лишь в остроге. Свидания происходили в отведенной для этого маленькой комнатке, всегда в присутствии тюремного офицера.

С приездом жен декабристов наладилась и постоянная связь заключенных с родными. Сами они не имели права писать писем, и это делали за них находившиеся в Чите жены декабристов. Больше всего писем, иногда по двадцать - тридцать, почтой или оказией отправляли Волконская и Трубецкая.

Письма из Читы проходили через цензуру коменданта, иркутского губернатора, иногда даже самого Николая I, но в конце концов большею частью все же доходили по назначению. Декабристы начали получать из России ответные письма, деньги, посылки.

Еженедельно в Читу отправлялось на имя Волконской письмо из Зимнего дворца, от матери С.Г. Волконского, обер-гофмейстерины трех императриц, кавалерственной дамы ордена святой Екатерины 1-й степени, статс-дамы А.Н. Волконской, носившей на груди осыпанный алмазами медальон с портретом императрицы.

Придворная до мозга костей, она придавала особое значение соображениям придворного этикета и лично не писала сыну. За нее это делала ее компаньонка, Жозефина Тюрненже.

Тоненькая, худенькая, в клетчатом шелковом платье, в большом чепце из лент на голове, эта француженка была своеобразным центром семьи. Декабрист Волконский называл ее сестрой.

Каждую пятницу из Зимнего дворца шло написанное ее мелким, бисерным почерком письмо, в котором она точно и правдиво сообщала М.Н. Волконской все петербургские новости. Тут были сведения о помолвках, свадьбах, рождениях, крестинах, болезнях, лечении.

Она переписывалась и со всеми находившимися за границей членами семьи Волконских. Отовсюду к ней стекались новости, и от нее Волконские узнавали друг о друге. На протяжении многих лет она поддерживала эту непрерывную связь между всеми членами семьи, а после 14 декабря - и с декабристами.

Сама старуха Волконская, грузная, в атласном платье, сидела за столом, раскладывала пасьянс и диктовала письма, в том числе своему сыну, декабристу С.Г. Волконскому...

Письма с родины приносили с собою радости и печали. Радостно было читать написанные любимой рукой строки и грустно было сознавать, что надежды на возвращение из Сибири с каждым днем, с каждым годом тают и мало кому уже суждено увидеть оставшихся дома родных.

Жены жили двойственной жизнью. Мысли о Петербурге и оставшихся там близких никогда не покидали их. А настоящее было: тюрьма, звон кандалов, стража с ружьями за плечами, комендант в генеральской шинели, окрики часовых, скупые свидания с мужьями дома и у тюремного частокола, радостные улыбки при случайных встречах с возвращавшимися с работ декабристами, запретное общение с населением, работа на огородах, поваренная книга и приготовление обедов заключенным, вечерние грустные прогулки к маленькому сельскому кладбищу...

Жизнь на каторге в условиях николаевского режима научила жен декабристов быть сдержанными в своих письмах. Они знали, что письма их проходят через III отделение, и потому не часто касались в них наиболее тяжелых сторон своей личной жизни. Свои мысли они излагали так, чтобы к ним не могли придраться ни царь, ни Бенкендорф.

Волконская была особенно сдержанна. Она часто пишет в Петербург, но большинство ее писем обращены к матери, сестре мужа и к жене младшего брата, Николая Раевского. Ее письма к братьям редки: они до конца дней своих не могли примириться с ее решением оставить ребенка и уехать в Сибирь и к ее мужу, Сергею Григорьевичу, относились неприязненно.

Лишь старшая сестра, Екатерина, сама пережившая тревогу за мужа, декабриста М.Ф. Орлова, больше других членов семьи Раевских сочувствовала младшей сестре и осмелилась поднять голос в ее защиту, когда та боролась за отъезд к мужу в Сибирь.

И только младшая сестра, Елена Раевская, не забывала добавить в письме к Марии Николаевне поклон - «Сергею».

Это внимание так же дорого ценилось Марией Николаевной, как больно огорчало невнимание и враждебное отношение братьев.

Младший брат, Николай, написал Марии Николаевне свое первое письмо только в 1832 году, через шесть лет после ее отъезда в Сибирь, уже после смерти их отца, и письмо это дышало непримиримостью. Он писал ей:

«Не удивляйся моему молчанию с 1826 года. Ты говоришь мне о своем муже с фанатизмом. Не сердись на мой ответ. Я никогда не прощу ему... он сократил жизнь нашего отца и был причиной твоего несчастья. Вот мой ответ, и ты никогда не услышишь от меня другого».

Непримиримо относилась к М.Н. Волконской и ее мать Софья Алексеевна Раевская. Она писала ей в Сибирь в 1829 году:

«Вы говорите в письмах сестрам, что я как будто умерла для вас... А чья вина? Вашего обожаемого мужа... Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежал к этому проклятому заговору. Не отвечайте мне, я вам приказываю...»

Отношение отца, генерала Н.Н. Раевского, было справедливое и сердечное. Он писал дочери:

«Муж твой виноват перед тобой, пред нами, пред своими родными, но он тебе муж, отец твоего сына, и чувства полного раскаяния и чувства его к тебе, все сие заставляет меня душевно сожалеть о нем и не сохранять в моем сердце никакого негодования, я прощаю ему и писал это прощение на сих днях».

* * *

На каторге Волконская впервые после замужества встречала вместе с мужем наступление Нового года. Из Петербурга она получила в тот день письмо с поздравлениями и одновременно жалобами на разные житейские неприятности.

«Но если вы несчастны, - с горечью отвечала им Мария Николаевна, - то что же я должна сказать... Вы желаете нам счастья в будущем, по судьба наша не изменится и не может измениться. Я не обманываю себя на этот счет... Да не будут ваши драгоценные дни омрачены нашей судьбой, как скоро она неизменима».

В своих письмах в Петербург Волконская умоляет чаще писать о сыне... Между тем ее ждал тяжелый удар: оставшийся в Петербурге у бабушки сын Николенька, ее первенец, 17 января 1828 года скончался...

Известие о смерти своего первенца Волконская восприняла тяжело. Она писала сестре:

«Моя добрая Елена, я так грустна сегодня. Мне кажется, я чувствую потерю моего сына с каждым днем все сильнее; я не могу тебе сказать то, что ощущаю, когда думаю о нашем будущем. Если я умру - что станет с Сергеем, у которого нет никого на свете, кто интересовался бы им? По крайней мере, не настолько, как это сделал бы его сын...

Мой бедный Николино мог бы быть со мной и быть нашим утешением в старости».

Со смертью сына оборвалась нить, больше всего связывавшая Марию Николаевну с Россией.

«Дорогой папа, - писала она отцу, - справьтесь о том, какое впечатление произвела на меня смерть моего единственного ребенка. Я замкнулась в самой себе, я не в состоянии, как прежде, видеть своих подруг, и у меня бывают такие минуты упадка духа, когда я не знаю, что будет со мною дальше».

Через год после смерти Николеньки Волконская получила от отца написанную Пушкиным «Эпитафию младенцу кн. Н.С. Волконскому»:

В сиянии и в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца.

Посылая дочери в письме от 2 марта 1829 года эпитафию, Н.Н. Раевский писал, что это письмо заставит ее поплакать, но Пушкин, писал он, «подобного ничего не сделал в свой век», и сообщил, что строки эти будут вырезаны на надгробной мраморной доске Николеньки.

Волконская благодарила отца за присланную эпитафию и просила выразить Пушкину ее признательность. Гордость не позволила ей написать ему лично, и лишь в письме к брату Николаю, с которым поэт был очень дружен, она писала:

«В моем положении никогда нельзя быть уверенным, что доставишь удовольствие, напоминая о себе своим старым знакомым. Тем не менее скажи обо мне Александру Сергеевичу. Поручаю тебе повторить ему мою признательность за эпитафию Николино. Слова утешения материнскому горю, которые он смог найти, - настоящее доказательство его таланта и умения чувствовать».

Но Волконская ошибалась... Пушкин до конца своих дней не забывал декабристов, и глубоко таилось в его сердце воспоминание о юной Марии Раевской: заканчивая, уже в 1829 году, «Полтаву», Пушкин к Марии Николаевне обратил, не называя ее, свое посвящение к поэме:

Узнай, по крайней мере, звуки,
Бывало, милые тебе -
И думай, что во дни разлуки,
В моей изменчивой судьбе,
Твоя печальная пустыня,
Последний звук твоих речей
Одно сокровище, святыня,
Одна любовь души моей.

В письме к отцу Волконская писала, что пушкинская эпитафия прекрасна, сжата и полна мыслей, «за которыми слышится столь многое». Это многое была, видимо, попытка Пушкина напомнить царю о декабристах, находившихся «в изгнании земном», на каторге.

Эпитафия была тогда же высечена на надгробном камне могилы маленького сына Волконской, но самая могила с течением времени затерялась. Лишь в 1952 году на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре в Ленинграде был найден повалившийся набок и так глубоко ушедший в землю саркофаг, что можно было прочесть только две последние буквы первых двух строк пушкинской надписи. Саркофаг выкопали и восстановили в его прежнем виде с высеченными на нем пушкинскими строками...

* * *

Вскоре после смерти сына Волконскую постиг еще один тяжелый удар: 14 сентября 1829 года скончался отец ее, Николай Николаевич Раевский.

Нежную любовь к дочери Раевский сохранил до своего последнего часа. Умирая, окруженный семьей, он сказал, глядя на портрет Марии Николаевны:

- Вот одна из наиболее удивительных женщин, какую я когда-либо знал...

Бисером Волконская вышила в Сибири, на ткани, Сикстинскую мадонну Рафаэля, и этот образ украсил могилу отца, похороненного в своем имении Болтышке, близ Умани.

1 июля 1830 года у Волконской родилась в Чите и в тот же день скончалась дочь Софья. Похоронив девочку, Волконская писала родным: «Во всей окружающей меня природе одно только мне родное - трава на могиле моего ребенка...»

Дети родились в Чите у Трубецкой и Давыдовой. Они стали в центре общего внимания и украсили жизнь изгнанников.

У Муравьевых родилась дочь Софья. Отец называл ее - Соня, потом Ноня, Нонофус и, наконец, Нонушкой. Она стала скоро общей любимицей декабристов, и имя Нонушки сохранила до конца дней; так ее всегда называли декабристы в своих письмах и воспоминаниях.

После полуторагодового пребывания декабристов в Читинском остроге в Читу неожиданно прибыл, в начале августа 1828 года, из Петербурга фельдъегерь. Он никого не привез и никого не собирался увозить, и декабристы недоумевали, зачем он приехал.

Оказалось, что он привез приказ снять кандалы. Комендант Лепарский явился в острог в полной парадной форме, с лентой через плечо, и объявил о снятии кандалов. Унтер-офицер отомкнул замки, и декабристы с шумом сбросили сковывавшие их цепи.

В первое время декабристам было даже как-то странно ходить без этих тяжелых украшений - слишком привыкли они к ним за два года...

Кому-то удалось оставить у себя кандальные цепи. Из них братья Бестужевы сделали для себя и товарищей кольца, для жен декабристов - браслеты. До наших дней дошло несколько таких колец - их можно видеть во Всесоюзном музее А.С. Пушкина в городе, носящем имя поэта.

Под руководством Н. Бестужева декабристы научились накладывать на железные кольца тонкий слой золота. Кольца эти пользовались большим спросом. Начали поступать требования па них и из России. Появились подделки, которые продавались как настоящие кольца, сделанные из оков декабристов.

После снятия цепей стало легче дышать, солдаты относились к декабристам мягче и снисходительнее. Им уже разрешено было ежедневно посещать своих жен в их домах, но на ночь они должны были возвращаться в тюрьму.

* * *

Необходимо сказать, что с комендантом, генералом Лепарским, у жен декабристов сложились особые отношения. Он знал, что у многих из них сохранились большие связи с Петербургом, и держал себя не только с ними, но и с декабристами тактично и осторожно - не так, как с остальными каторжниками.

В первое время своего пребывания в Чите декабристы и их жены называли его «сторожем», часто жаловались ему на те или иные неполадки и предъявляли различные требования. Лепарский внимательно выслушивал их и говорил:

- Браните меня, упрекайте меня, но только по-французски, потому что, видите ли, окружающие могут услышать и донести.

Иногда он говорил:

- Дайте мне поконсультироваться с собою. Мне теперь некогда, приходите лучше ко мне: мы затворим двери, и тогда браните меня сколько вам угодно.

Через посредство жен декабристы могли говорить с комендантом, сохраняя чувство собственного достоинства и не подвергаясь ответственности за нарушение тюремных правил. Жены имели возможность частным образом писать и жаловаться в Петербург на несправедливые требования и притеснения.

Не раз, основываясь даже не на действовавших законах и инструкциях, а лишь на чувстве справедливости и человеколюбия, они вступали с комендантом в борьбу и говорили ему в глаза самые жестокие и колкие слова, называя его тюремщиком и прибавляя, что ни один порядочный человек не согласился бы принять на себя эту должность иначе, как только с тем, чтобы облегчить, насколько это возможно, участь заключенных. Лепарский отвечал им:

- Не горячитесь, прошу вас, будьте благоразумны! Я сделаю все, что от меня зависит; но вы требуете такую вещь, которая может скомпрометировать меня в глазах правительства. Я уверен, что вы не хотите, чтобы меня разжаловали в солдаты за то, что я нарушил данное мне приказание.

- Ну что ж, - отвечали жены декабристов, - будьте лучше солдатом, генерал, но честным человеком...

Лепарский шутя говорил иногда декабристам:

- Вы знаете, я хотел бы лучше иметь дело с тремястами государственными преступниками, чем с десятью их женами. Для них у меня нет закона, и я часто поступаю против инструкции...

* * *

Тепло и восторженно отзывались декабристы в своих воспоминаниях о последовавших за мужьями на каторгу женах. Декабрист А.Е. Розен писал:

«Во время нахождения нашего на каторжной работе несколько наших товарищей были совершенно забыты и покинуты родными; может быть, таков был бы жребий многих, если бы наши дамы не приехали к мужьям своим, не переписывались бы с нашими родными и письмами своими, и влиянием, и родством не поддерживали бы памятование о многих. Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения: для всех нужд открыты были их кошельки; для больных просили они устроить больницу...

Мы даже изустно не могли благодарить наших благодетельниц оттого, что только издали и изредка видели их сквозь щели частокола, или когда они проходили мимо наших работ, или прогуливались по гористым окрестностям...»

Пока не приехали жены, у декабристов не было ни провизии, ни посуды. Они жили на скудный тюремный паек. Жены сумели наладить хорошее питание.

«Все это присылалось от наших дам, - писал декабрист А.П. Беляев. - Чего не приносили нам от этих чудных добрых существ! Чего должно было им стоить это наше прокормление!

Каких хлопот и забот требовало оно от них личных потому что это была дикая пустыня... Как они это делали? Где брали все то, что нам присылали? Откуда могли они доставать такие огромные количества провизии, которые нужны были, чтобы удовлетворить такую артель; себе они отказывали во всем...»

Отдавая должное всем женам декабристов, В.К. Кюхельбекер, уже перейдя на поселение, писал М.Н. Волконской:

«Я убежден, что ни одна из них не посетует на меня за то, что я избрал Вас, княгиня, чтобы принести им свои уважения: все, что заключено достойного уважения и прекрасного в каждой из них, все это в наибольшей и чистейшей степени представлено Вами, нашим ангелом-хранителем и утешителем».

* * *

Обозы продовольствия, направлявшиеся женам декабристов из России в Сибирь с верными людьми, доходили полностью и поступали в общее пользование. Посылки же беззастенчиво расхищались почтовыми чиновниками. Жена декабриста Ивашева как-то ждала отправленной ей из Петербурга посылки. Товарищи собрались, чтобы вскрыть ее, и велико было общее разочарование, когда вместо двух отправленных ящиков прибыл один, с припиской: «Разбившаяся в дороге укупорка заменена новой, за которую просят взыскать и выслать деньги...» - столько-то.

Ящик вскрыли, и в нем оказалась какая-то безобразная мешанина: ленточки, кружева, детское белье, перчатки, клочки каких-то измятых рисунков. Словом, все «отполовинили» из обоих ящиков и свалили в один.

М.А. Бестужев вместо посланных ему братом золотых часов получил старые, помятые. А.М. Муравьев получил вместо посланной ему бобровой шапки старую, изношенную. Вместо посылавшегося из Петербурга хорошего белья декабристы получали часто белье, изготовленное по подрядам для лазаретов...

* * *

Декабристы пробыли в Читинском остроге почти четыре года. В августе 1830 года всех их направили во вновь выстроенную тюрьму в Петровском заводе. Около двадцати декабристов уже успели за эти годы отбыть каторгу и перейти на поселение, и в новую тюрьму переезжало около семидесяти человек.

Всех их ждал впереди еще длительный, двадцатипятилетний путь каторги и ссылки, двадцать пять долгих лет тяжелых лишений и невзгод.

ТЮРЬМА ЗА БАЙКАЛОМ

В Чите нам было жутко: мы жили там, как селедки в бочонке, но
все-таки по-человечески; здесь нас обрекали, как скотов, жить в мрачных стойлах.
М.А. Бестужев

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcva09JYzZUQmI0WHM5Q2lBa3hZOWcySHZ6Q3E1Q0RwSDhYUkRjZncvUm1WX2Z2cnJJUE0uanBnP3NpemU9MTU5OHg5OTUmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPWYyNDdiMDg0NzU5NWRhMmJlYmUxZDg5YjJhMjhiMmIyJnR5cGU9YWxidW0[/img2]

Вид Петровского Завода. 1910-е. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 8,8 х 13,8 см. Государственный исторический музей.

В РАСЦВЕТЕ молодости вошли в новую тюрьму Петровского завода семьдесят декабристов, которые, по выражению М.А. Бестужева, «скипелись в горниле горя и испытания в одну неразрывную массу». Декабристы подошли к окружавшему тюрьму высокому частоколу. За воротами остались позднее осеннее солнце, пестрые ковры полевых цветов и та относительная свобода, которой декабристы пользовались на протяжении своего полуторамесячного перехода из Читы в Петровский завод...

Вступили в огромный двор, на котором не было никаких строений. Он предназначен был для общих прогулок, зимних катаний с гор и подобного рода увеселений, которые, по позднейшим воспоминаниям Якушкина, «ужасно напоминали собой увеселения падших ангелов на берегу огненной реки, так великолепно изображенных Мильтоном в его поэмах «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

Этот большой пустынный прогулочный двор был отделен от тюремного здания высоким частоколом с большими, тоже запертыми на замок воротами. Они распахнулись, декабристы оказались перед новым своим жилищем, и тюрьма поглотила узников. Она была выстроена покоем: впереди - длинный центральный фас, по бокам - два крыла. Внутри и справа и слева находились шесть небольших прогулочных дворов, примыкавших к опоясывавшим все здание коридорам.

Коридоры эти разбиты были на двенадцать изолированных друг от друга отделений. Соединявшие их двери на замках отпирались лишь в исключительных случаях, когда тюрьму посещало, например, какое-нибудь высокое начальство.

В каждом отделении было пять-шесть камер. Каждая камера имела семь шагов в длину и шесть в ширину. Всего было шестьдесят четыре камеры. Здание построено было без окон, и мрачный полусвет проникал в камеры лишь из коридоров, через небольшие решетчатые окна над дверями.

Если хотели читать и работать, пристраивали к оконцу над дверями подмостки, но это быстро утомляло, и декабристы вынуждены были круглые сутки сидеть в своих камерах при свечах.

Постоянно общаться между собою могли лишь обитатели того или иного отделения. Попасть в другое отделение можно было, только пройдя через двор. Обедали в коридорах за общими столами. В десять часов вечера камеры и прогулочные дворы запирались. Замыкались и главные наружные ворота. Декабристы проводили всегда ночь под четырьмя замками.

После шумной и суетной жизни в четырех больших камерах Читинского острога каждый заключенный имел в тюрьме Петровского завода свою отдельную камеру. Но в камере было темно, и это не могло не отражаться на душевном состоянии заключенных.

Осмотревшись, декабристы начали устраиваться. Два крайних боковых отделения, первое и двенадцатое, как наиболее спокойные, были предоставлены женатым.

В левом крыле тюрьмы обосновались по преимуществу члены Северного тайного общества, в правом - Южного. Остальные, в том числе члены Общества соединенных славян, заняли камеры центрального фасада.

Женам разрешено было в Петровском заводе жить в казематах вместе с мужьями, но детей запрещено было брать с собою. Жены выстроили себе небольшие деревянные дома, которые декабристы обставили мебелью, изготовленной их собственными руками. Приготовив дома пищу, жены возвращались с нею в казематы.

Отсутствие окон и света в камерах угнетало. В одном из отделений жили четыре декабриста с женами, и Трубецкой пытался шутить:

- На что нам окна, когда у нас четыре солнца!..

Жены декабристов решили жаловаться в Петербург. А.Г. Муравьева писала своему отцу, графу Г.И. Чернышеву, занимавшему видный пост при дворе Николая I:

«Мы - в Петровском, и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, - и это в сентябре, - в-четвертых, здесь темно и за отсутствием окон нельзя проветривать камеры.

Нам, слава богу, разрешено быть там вместе с нашими мужьями, но без детей, так что я целый день бегаю из острога домой и из дома в острог, будучи на седьмом месяце беременности.

Если бы даже нам дали детей в тюрьму, все же не было бы возможности поместить их там: комнатка сырая и темная и такая холодная, что мы все мерзнем... Наконец, моя девочка кричала бы весь день, как орленок, в этой темноте, тем более что у нее прорезаются зубки, что очень мучительно...»

Муравьева просит отца не показывать этого письма сестрам, чтобы не огорчать их, и добавляет, что «никогда не станет жаловаться за себя лично, но страдает за детей».

Такие же письма написали и другие жены декабристов.

Вся эта переписка стала широко известна в аристократических кругах Петербурга, и царь вынужден был разрешить прорубить в тюрьме окна. Но при этом, по приказу Николая I, Бенкендорф положил на письме Муравьевой резолюцию: «Женам написать, что напрасно они печалят своих родных, что мужья их посланы для наказания и что все сделано, что только человеколюбие и снисхождение могли придумать для облегчения справедливо заслуженного наказания...»

Окна прорубили почти через год. Они имели не более двадцати сантиметров в вышину, чтобы заключенные не могли пролезть через них.

Но и это было уже большое завоевание. Жизнь стала постепенно налаживаться. Во дворах казематов развели огороды, устроили парники, посадили цветы, кусты, деревья.

В большой комнате при тюремной кухне, на среднем дворе, устроили «клуб».

Тюремное начальство, как и в Чите, не слишком обременяло декабристов работой: они прокладывали и исправляли дороги, работали на огородах, мололи муку. Иногда начальство прибегало за помощью к их знаниям и опыту. Так, в Петровском заводе в течение десяти лет стояла в бездействии лесопильная мельница с водяным приводом.

Никто не мог ее наладить и пустить. Н.А. Бестужев и К.П. Торсон, оба замечательные механики, осмотрели мельницу и через несколько часов, к удивлению чиновников, мастеров и заводских рабочих, пустили ее.

Врачебную помощь декабристам, как это было и в Чите, оказывал их внимательный и заботливый товарищ, декабрист Ф.Б. Вольф. Он пользовался репутацией отличного врача, и к нему приезжали лечиться из окрестных и даже дальних мест Сибири. Вместе с ним работал в качестве фельдшера бывший командир Ахтырского гусарского полка декабрист Артамон Муравьев, когда-то слушавший лекции по хирургии и посещавший университетские клиники в Париже. Он пускал кровь, выдергивал зубы, ставил банки, делал перевязки. Декабрист А.Ф. Фролов помогал растирать, толочь и варить лекарства.

* * *

Условия жизни декабристов в Петровском заводе резко отличались от условий их читинской жизни. Здесь, в отдельных камерах, можно было больше следовать своим привычкам, ложиться и вставать не по общей побудке, питаться отдельно. Но это имело и свои отрицательные стороны: рушился общий стол, началось расслоение, и постепенно стали исчезать те простые, сердечные отношения, которые объединяли декабристов в их общем тесном Читинском остроге. Этому содействовало и время: годы уходили, здоровье подтачивалось, на работу выходили уже не с хоровыми песнями, реже собирались в общий круг. Образовалось несколько кружков, объединившихся по признакам родства, мировоззрений и наклонности характеров.

Отдельные декабристы были достаточно обеспечены и могли обставить свою жизнь на каторге некоторыми удобствами, на что Николай I, не желая ссориться с влиятельными светскими кругами, смотрел сквозь пальцы. Но большинство декабристов ничего не получало и могло располагать только своим казенным тюремным пайком. Состоятельные декабристы всегда охотно помогали нуждающимся, но помощь эта нередко уязвляла самолюбие получающих ее.

Все это привело к тому, что в дружной семье декабристов начали зарождаться не очень дружелюбные отношения. Образовалась группа, особенно тяготившаяся своей зависимостью от товарищей.

Декабристы получали от правительства всего 1 рубль 98 копеек ассигнациями в месяц, что в переводе на серебряные деньги составляло 50 копеек, и два пуда муки натурою. На эти деньги невозможно было питаться и одеваться, и недовольные обратились к коменданту с просьбой выхлопотать для них от правительства дополнительное пособие.

Это обращение недовольной группы товарищей за помощью к правительству, «к палачам», вызвало настолько резкий протест со стороны остальных декабристов, что обращение было взято обратно. Решено было организовать в тюрьме артель взаимопомощи, которая должна была регулировать всю внутреннюю тюремную жизнь и одновременно поставить на здоровую почву помощь нуждавшимся.

Для управления делами артели выбраны были: хозяин, ведавший хозяйством, закупкой продуктов и питанием декабристов; закупщик, закупавший вне тюрьмы все необходимое по личным заявкам декабристов; огородник, ведавший огородом. На кухню ежедневно наряжался для наблюдения за порядком и раздачей пищи дневальный.

Все, что прежде отдельные декабристы выдавали нуждающимся товарищам частным образом, теперь вносилось в артель по подписке. Наиболее состоятельные декабристы вносили ежегодно в артельную кассу до трех тысяч рублей, образовались значительные суммы, и на долю каждого нуждающегося приходилось более пятисот рублей ассигнациями в год.

Зависимость одних лиц от других, таким образом, прекратилась, и не было больше причин для недовольства и недоразумений.

В связи с тем, что приближался срок окончания каторги и выхода отдельных групп декабристов на поселение, решено было образовать еще так называемую малую артель, которая помогала бы декабристам стать на ноги в первое время после выхода из тюрьмы. Выходя, каждый мог получить на руки шестьсот - восемьсот рублей.

Образовалась еще газетно-журнальная артель, ведавшая правильным распределением между декабристами получавшихся русских и иностранных газет и журналов. Для их чтения устанавливалась очередь и ставились сроки: на прочтение газеты давалось два часа, журнала - два дня. До раздачи газет на руки все могли обычно знакомиться с ними в общем помещении. Если в газете сообщалось о каком-нибудь чрезвычайном событии, все отправлялись гурьбой к тому, с кого в тот день начиналось чтение этой газеты.

Все это морально уравняло имущих с неимущими. Снова наладился объединявший декабристов общий стол. Лишь женатые питались у себя отдельно.

Артели просуществовали на каторге около десяти лет, до 1839 года, когда петровские казематы опустели, освободившись от тех, для кого они были выстроены. Но деятельность артелей не прекращалась и в годы пребывания декабристов в ссылке.

* * *

В Петровском заводе жизнь каждой из жен декабристов сложилась по-разному, но все жили дружно, во всем помогали друг другу и тем сглаживали печаль и тяготы каторги. Горе и страдания сблизили их.

Несколько небольших деревянных домиков, выстроенных женами декабристов, явились своего рода женским отделением тюрьмы Петровского завода. Здесь дышалось легче и свободнее. Мужьям еще не разрешено было жить с женами в их домиках, но когда кто-нибудь из жен заболевал, муж мог временно переселиться к ней и ухаживать за больной до ее выздоровления. И заболевшим мужьям разрешено было переходить в домики жен, если болезнь могла быть опасной для окружающих.

Все это постепенно расшатывало строгий тюремный режим. Декабристы не выходили за пределы разумного, и тюремщики смотрели сквозь пальцы на различные вольности, которые росли довольно быстро и последовательно.

Когда мужья получили наконец разрешение переселиться в домики своих жен, в тюрьме стало просторнее, но тоскливее. Тюремный режим стал ощущаться сильнее, и, чтобы хоть на время уйти из тюремной обстановки, декабристы часто посещали своих женатых товарищей.

* * *

Жизнь постепенно входила в свою однообразную колею, без надежды на близкие перемены. В первые годы пребывания в Читинской тюрьме декабристы еще надеялись, что пройдет год, другой и их освободят. В Петровском заводе никто уже на это не рассчитывал. В дни особых событий в царской семье - бракосочетаний, рождений - издавались «милостивые» царские манифесты, и декабристам сбрасывали год, другой каторги, но в целом будущее рисовалось им беспросветным и безнадежным.

В этих условиях декабристы все же посвящали много времени научным и литературным трудам, проводили занятия и собрания, которые по-прежнему в шутку называли «каторжной академией». В этой «академии» декабристы занимались, в частности, философскими вопросами. Среди них было много неверующих, и в спорах между идеалистами и материалистами здесь, как и в России, на воле, формировались материалистические воззрения.

Устраивались литературные и музыкальные вечера, читались лекции, велись диспуты. Двери казематов уже не запирались на ночь.

Н. Бестужев в серьезном экономическом труде «О свободе торговли и промышленности» выступал противником феодально-крепостнических ограничений в промышленности.

Декабристы всесторонне изучали край. Вольф провел анализы местных минеральных вод, которыми так богата Сибирь. Некоторые писали повести и стихи, рисовали. Переводили на русский язык произведения греческих и латинских классиков.

Пытались декабристы печатать свои произведения, но Петербург не давал на это разрешения. Позднее некоторые произведения декабристов были напечатаны, но очень многое было уничтожено в рукописях при периодических казематских обысках.

Из книг, получавшихся из России, образовались даже специальные библиотеки. Одна медицинская библиотека, например, состояла из четырех тысяч книг и ценных атласов. Было много книг на древних и новых европейских языках. Наиболее значительные книжные новинки иногда получали из Петербурга сразу после выхода их в свет.

Лишь в 1830 году, как известно, Пушкин получил разрешение напечатать свою написанную в Михайловской ссылке трагедию «Борис Годунов», и уже 20 марта 1831 года Волконская пишет Вяземской из Петровского завода:

«Борис Годунов» вызывает наше общее восхищение; по нему видно, что талант нашего великого поэта достиг зрелости; характеры обрисованы с такой силой, энергией, сцена летописца великолепна...»

Сразу же декабристы получили «Повести Белкина», написанные Пушкиным в 1830-м и изданные в 1831 году. Волконская пишет о них сестре:

«Повести Пушкина, так называемые Белкина, являются здесь настоящим событием. Нет ничего привлекательнее и гармоничнее этой прозы. Все в ней картина. Он открыл новые пути... Несколько новых романов и литературных журналов - вот что в настоящую минуту занимает Петровск или, вернее, его заключенных».

Из своих тюремных камер декабристы и их жены внимательно следили за выходившими в Петербурге литературными новинками. Произведения Пушкина и Лермонтова, естественно, всегда привлекали к себе их особое внимание. Не прошло мимо них и знаменитое письмо В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю, которое напечатано было А.И. Герценом в «Полярной звезде». Друзьям, видимо, удавалось пересылать им с оказией номера герценовского «Колокола» и «Полярной звезды», в которых печатались неразрешенные в России произведения Пушкина, Лермонтова, Рылеева, статьи самого Герцена, воспоминания декабристов.

Во втором номере «Полярной звезды» за 1855 год, между прочим, было напечатано и пушкинское послание декабристам «Во глубине сибирских руд...», которое поэту удалось переслать декабристам с А.Г. Муравьевой уже в конце 1826 года...

25 декабря 1831 года М.Н. Волконская пишет из Петровского завода 3.А. Волконской, из московского дома которой она уезжала в далекий сибирский путь:

«Друзья Сергея или ближайшие его знакомые посещают нас; так мы проводим вечера, а так как это люди все просвещенные, то мы проводим порою время весьма приятно... Я получаю «Британское обозрение», а также несколько русских журналов; до сих пор наши чтения удерживаются в достаточной мере на уровне образованности нашего времени. Историческая наука доведена до такой степени совершенства во Франции... произведения Гизо, Тьерри, имеющие доступ в Россию, находятся в нашем распоряжении...»

Волконская вспоминает на каторге Адама Мицкевича. Зная, что знаменитый польский поэт был арестован за участие в нелегальной студенческой организации и еще до восстания 14 декабря отбывал в России ссылку, Волконская не решается назвать его имя в письме, которое должно пройти через ведомство Бенкендорфа. Она называет его Фарисом, по имени рыцаря, героя одноименного стихотворения Мицкевича, и пишет: «Фарис молчит, и я понимаю его молчание, как ни грустно это для нас и для поэта...»

Находясь на каторге, декабристы были в курсе и европейских политических событий своего времени. Они знали, что в 1829 году Мицкевич вырвался наконец из России и уехал за границу, а в 1830-1831 годах намеревался уехать из Рима в Познань, чтобы принять участие в польском восстании. В своем письме к 3.А. Волконской от 20 марта 1831 года М. Н. Волконская пишет: «Хочу думать, что Фарис вдохновлен теперь еще более возвышенными истинами и что он уже более не в Италии...»

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTczLnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL0t3ZE1sN2lWemdLQTVYWm5mV1BHalZZUUZCOHZZVUZIZFB2NkxFX3FsZkhiTnl1emhnSWVuYnJENml2bTc3SFFTbU5rbFNIRm9nTXA1ekFmZnd6UWY5dlouanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4MjIsNDh4MzMsNzJ4NTAsMTA4eDc1LDE2MHgxMTEsMjQweDE2NiwzNjB4MjUwLDQ4MHgzMzMsNTQweDM3NCw2NDB4NDQ0LDcyMHg0OTksMTA4MHg3NDksMTI3NHg4ODMmZnJvbT1idSZ1PUtzQ2lTeUVnanpnQjhUV2JJWnZ2UWsyNDEzenB5d3NEWUFPQ1ZIcGZ0VEEmY3M9MTI3NHg4ODM[/img2]

Дом М.Н. Волконской в Петровском Заводе. 1934. Бумага, желатино-серебряный отпечаток. 5,8 х 8,1 см. Государственный исторический музей.

Большое место в жизни декабристов занимала в Петровском заводе музыка. Часто устраивались камерные концерты. Одних фортепьяно было в тюремных казематах Петровского завода восемь.

Власть музыки на каторге была очень сильна. Чтобы судить об этом, небезынтересно привести письмо из Петровского завода жены декабриста Юшневского к брату мужа.

«Вообрази себе, мой друг, пишу я тебе в тюрьме; против меня сидит твой брат, играет на фортепьянах Фрейшюца (в четыре руки с тобою, бывало, он играл); подле него стоит Пестов, который слушает твоего брата, а я пишу к тебе, душевно утешаясь прошедшим: лишь тень моя теперь здесь, - мое все помышление в эту минуту при тебе...

Я хочу еще сказать тебе, мой друг Семен Петрович, что у нас есть квартет, и брат твой в этом квартете играет на альте. Я хочу тебе сознаться, что я огорчила немного первую скрипку - так сфальшивила скрипка и так запищала, что у меня сделалась спазма.

Можешь по сему судить, что иногда мы очень горюем, а иногда хоть на несколько часов рассеиваем наше горе...

Если тебя письмо сие так потрясет, в каком я волнении пишу его, то ты меня бранить будешь, зачем я его написала. Прощай!.. Прощай, любезный брат!»

Сколько подлинного самообладания и душевной красоты должно было быть в сердце этой жены декабриста, чтобы в обстановке безысходного горя, страданий, нужды и медленного угасания огорчаться из-за неверно взятой скрипачом ноты и одновременно писать из тюрьмы, что «брату известны из журналов все знаменитые пианисты, в том числе и Тальберг, которого называют фортепьянным Паганини и который имеет совместником Листа...».

10 марта 1832 года у Волконской родился сын Михаил. Со дня ее отъезда из Петербурга прошло уже пять с лишком лет, и за эти годы ей пришлось пережить много тяжелого: скончался отец, умер ее оставшийся в Петербурге сын Николенька, скончалась и родившаяся в Чите дочь Софья.

Вся ее жизнь в Петровском заводе посвящена маленькому Михаилу и затем родившейся 28 сентября 1835 года дочери Елене - Нелли. В письме к брату Николаю Волконская пишет, что она никогда не была так счастлива, никогда так не ценила жизнь, как тогда, когда появился на свет маленький Мишенька, который чертами лица очень напоминал их покойного отца.

Жене брата Николая Волконская впоследствии пишет, что ее Неллинька - это «маленькая поющая птичка, прыгающая, забавляющаяся всем, избегающая старательно всех занятии, за исключением тех, которые ее привлекают: например, диктовку ей хочется забавную по содержанию, чтение - тоже; в музыке ей нужны пьесы по ее вкусу. Она вкладывает столько привлекательности и напевности в выражение своих желаний, что в конце концов получает все, чего хочет».

В своих письмах Волконская посвящает родных во все мелочи жизни детей; пишет, как нежно все заботятся о детях других декабристов, настойчиво и тревожно справляется об оставшихся в Петербурге детях Давыдовой.

К детям Волконская вообще относится с большою любовью и особенно горячо откликается на нужды детей обездоленных. Мысленно она всегда ставит рядом с ними своих детей и думает о том, что ждет их, если она погибнет в Сибири.

«Пока во мне останется хотя искра жизни, - писала она матери мужа, - я не могу отказать в услугах и утешении стольким несчастным родителям; я слишком хорошо знаю, как много пришлось моему покойному отцу выстрадать за своих детей и особенно за старшего сына, на которого он возлагал всю свою надежду».

Между тем год проходит за годом, надежды на скорое окончание каторги, а затем и ссылки тают, призрачными становятся и мечты о возможном свидании с близкими. Свое счастье Волконская находит в детях и в дружной семье декабристов.

Это уже не прежняя некрасовская героиня, охваченная энтузиазмом и романтическим порывом, а много выстрадавшая женщина, проникнутая мудрым сознанием необходимости выполнить до конца свой долг перед детьми, друзьями и товарищами мужа по каторге.

«Тот же круг, в котором мы привыкли в продолжение стольких лет меняться чувствами, - писал декабрист Оболенский, - перенесен был из Петербурга в нашу убогую казарму; все более и более мы сближались, и общее горе скрепило еще более узы дружбы, нас соединяющей...»

* * *

Жены декабристов не перестают тосковать по оставленным ими в России детям. Фонвизина пишет своим двум оставшимся в Москве сыновьям:

«Как бы я поглядела на вас, мои милые! Когда встречаю молодых людей ваших лет, сердце мое всегда болезненно сжимается. Я и смотрю на них и слушаю их с мыслью о вас. Неужели никогда не суждено мне познакомиться с детьми моими?

Неужели я всегда останусь для вас идеей, а вы для меня незнакомцами?

Такую нравственную пытку редко случается испытывать. Не будь я прикована неволей... ничто не могло бы меня удержать здесь в неизвестности о вас. Если бы я даже не имела на что ехать в дорогу, я бы пешком ушла... И больная поплелась бы... Но неволя хуже и болезни и безденежья...

Радость хоть изредка и мелькнет нам, но как-то с нами не уживается; зато горе приютилось к нам издавна и сроднилось с нами, так что мы его и не чуждаемся...»

* * *

Через пять лет после восстания декабристов в Петровский завод приехала еще одна молодая француженка, Камилла Ле-Дантю, последовавшая на каторгу за декабристом Василием Петровичем Ивашевым.

Мать ее, Мария Петровна, овдовев, приехала в начале века в Россию и вскоре вышла замуж за Пьера Ле-Дантю, богатого человека, бежавшего в годы наполеоновских войн из Франции в Голландию. Но и отсюда он вынужден был уехать, опасаясь Наполеона, преследовавшего людей, оппозиционно настроенных против его завоевательных стремлений.

Ле-Дантю оказался в России. Но в это время началась Отечественная война 1812 года, и к французам в Петербурге и Москве относились не очень приветливо. Ле-Дантю решил уехать с семьей в глубь России. Он соорудил баркас и отправился на нем вниз по Волге. Остановился в Симбирске.

У них было уже в то время шестеро детей - четыре дочери и два сына. Средства к существованию постепенно истощались. Старшая дочь, Сидония, скоро вышла замуж за отставного майора В. И. Григоровича. Сын ее, Дмитрий, стал впоследствии известным русским писателем. Две другие дочери, Луиза и Амели, поступили на службу гувернантками, а младшая, Камилла, осталась при матери, служившей у Ивашевых.

Находясь в армии, молодой Ивашев часто приезжал летом к родителям. Приезд молодого, образованного и блестящего кавалергарда был для всех праздником. Дружба между молодым Ивашевым и Камиллой Ле-Дантю постепенно переросла в любовь. Но общественное положение их было настолько различно, что девушка вынуждена была, по понятиям того времени, подавить свое глубокое чувство.

Между тем наступило 14 декабря 1825 года. Ротмистр Ивашев был членом Южного тайного общества, на совещании в Тульчине высказался за введение республиканского образа правления и одобрял революционный способ действий с упразднением престола и уничтожением тех, кто будет мешать этому. Он был арестован и приговорен к двадцати годам каторги.

Камилла в то время уже сама служила гувернанткой и жила в Петербурге. Общее сочувствие и симпатии к декабристам захватили юную девушку.

Она представляла себе Ивашева в далекой Сибири, в кандалах, в тяжких условиях каторги, и прежняя любовь к нему вспыхнула с новой силой.

Камилла тяжело заболела и открылась матери в своем чувстве. В то время Полина Гебль уже получила разрешение выехать в Сибирь, и Камилла просила мать позволить ей последовать примеру их соотечественницы.

Мать колебалась. Но болезнь дочери начала принимать опасный характер, и она решилась написать обо всем отцу Ивашева. Это был симбирский помещик, боевой генерал, бывший начальник штаба суворовской армии.

Она писала в своем письме:

«Я предлагаю Ивашевым приемную дочь с благородной, чистой и любящей душой. Я сумела бы даже от лучшего друга скрыть тайну дочери, если бы можно было заподозрить, что я добиваюсь положения или богатства. Но она хочет лишь разделить его оковы, утереть его слезы, и, не краснея за дочерние чувства, я могла бы говорить о них нежнейшей из матерей, если бы знала о них раньше».

Письмо произвело большое впечатление и «утешительно изумило» стариков Ивашевых. Они ответили теплым, дружеским письмом и копии этих писем отправили в Читу, коменданту Лепарскому, с просьбой переговорить с их сыном и возможно скорее прислать ответ...

Ивашев отбывал в это время каторгу в Петровском заводе. Настроение у него было подавленное, и он решил бежать. Все уже было готово к побегу. Окружавший тюрьму частокол удалось подпилить и образовавшееся отверстие тщательно замаскировать. Оно было небольшое - через него с трудом мог пролезть человек, - но это было окно в мир.

Стояла осень, близилась зима. На сотни верст кругом тайга - ни жилищ, ни людей. Ивашев условился, что беглый отведет его в ближайший лес и, пока будут продолжаться поиски, скроет в приготовленном для него подземелье, куда уже доставлены были необходимые на это время припасы, а затем переправит через китайскую границу.

В условиях сибирской каторги этот фантастический план был безнадежен и опасен, не говоря уже о том, что у беглого могли быть свои цели и намерения: выдать Ивашева начальству и тем заслужить себе прощение или, заведя в лес, убить и завладеть его деньгами и имуществом. В случае неудачи и поимки Ивашеву грозила смерть...

В одной с ним камере жил тогда его товарищ, П.А. Муханов, и почти ежедневно приходил Н.В. Басаргин, очень друживший с Ивашевым.

Как-то на работе Муханов отозвал в сторону Басаргина и сообщил, что Ивашев замышляет побег. До побега оставалась лишь одна ночь. Басаргин в тот же вечер пришел к Ивашеву.

Тот был настроен мрачно и решительно отстранил всякую попытку отвлечь его от побега.

- Далее оставаться в каземате я не в состоянии, - сказал он. - Уже столько лет я страдаю! Лучше умереть, чем жить так...

- Послушай, Ивашев, - предложил Басаргин, - именем нашей дружбы прошу тебя отложить исполнение твоего намерения на одну только неделю. За эти дни мы обсудим хорошенько твое предприятие, хладнокровно взвесим все «за» и «против» и, если ты останешься при тех же мыслях, обещаю тебе не препятствовать.

- А если я не соглашусь? - спросил Ивашев.

- Тогда, - ответил с жаром Басаргин, - ты заставишь меня сделать из любви к тебе то, чем я гнушаюсь: сейчас попрошу свидания с комендантом и расскажу ему все. Ты знаешь меня довольно, чтобы верить, что я сделаю это именно из убеждения в том, что это осталось единственным средством для твоего спасения.

Басаргина горячо поддержал Муханов, и Ивашев сдался: он дал слово отложить на неделю побег. Товарищи верили ему, и все же, живя в одной с Ивашевым камере, Муханов не переставал наблюдать за ним.

Прошло три дня. Они сидели и мирно беседовали, когда в камеру неожиданно вошел унтер-офицер и сообщил, что Ивашева требует к себе комендант Лепарский.

Друзья переглянулись. Ивашев посмотрел на Басаргина в упор, но тот оставался спокоен.

- Прости меня, мой друг, за минутное подозрение, - сказал Ивашев. - Но что бы это значило? Зачем он мог меня вызывать?..

Ивашев ушел. Прошло уже около двух часов, а его все не было. Друзья волновались: не узнал ли комендант о его намерении бежать?

Наконец он вернулся. До последней степени взволнованный, с трудом подбирая слова, он сообщил поразившую его необычайную новость: пришло письмо от родителей - они сообщают, что жившая в их доме юная Камилла Ле-Дантю давно любит его и, потрясенная судьбою декабристов, желает разделить его тяжкую участь и просит разрешения направиться к нему в Сибирь.

Ивашев добавил, что девушка тоже нравилась ему, но он никогда не думал о ней как о своей будущей жене. Известие это тем более потрясло Ивашева, что пришло к нему в нынешнем его тяжелом положении...

Ивашеву было в то время тридцать три года, Камилле Ле-Дантю - двадцать два. Будет ли она счастлива с ним в Сибири? Сумеет ли он вознаградить ее за жертву, которую она готова принести сейчас? Не будет ли она впоследствии раскаиваться в своем поступке?

Все эти вопросы волновали Ивашева, и он просил коменданта оставить ему ночь для размышлений и разрешить дать ответ на следующее утро...

* * *

Вызвав Ивашева, комендант Лепарский дал ему прочесть полученные письма и просил серьезно все взвесить, прежде чем дать ответ.

Могли ли Басаргин и Муханов думать, что их вмешательство в дела Ивашева и вынужденная, под влиянием их требований и угроз, отсрочка задуманного побега в корне изменят настроение и весь жизненный путь их друга?

Хорошо зная Ивашева, его благородство и прекрасные душевные качества, Басаргин и Муханов убеждали его принять предложение Камиллы. На следующее утро он явился к коменданту Лепарскому и продиктовал ответ на имя своего отца, П.Н. Ивашева:

«Сын ваш принял предложение ваше касательно девицы Ле-Дантю с тем чувством изумления и благодарности к ней, которое ее самоотвержение и привязанность должны были внушить... Но по долгу совести своей он просит вас предварить молодую девушку, чтобы она с размышлением представила себе и разлуку с нежной матерью, и слабость здоровья своего, подвергаемого новым опасностям далекой дороги, как и то, что жизнь, ей здесь предстоящая, может по однообразности и грусти сделаться для нее еще тягостнее. Он просит ее видеть будущность свою в настоящих красках и потому надеется, что решение ее будет обдуманным. Он не может уверить ее ни в чем более, как в неизменной своей любви, в истинном желании ее благополучия, в вашем нежнейшем о ней попечении, которое она разделит с ним...»

Когда обо всем этом стало известно Камилле, она написала Ивашевым, что, направляясь в Сибирь, вовсе не приносит жертвы, а лишений, на которые осуждена сейчас самой жизнью с их сыном в Сибири, не боится.

Одновременно она обратилась к царю с просьбою разрешить ей поездку в Сибирь. Она писала:

«Мое сердце полно верной на всю жизнь, глубокой, непоколебимой любовью к одному из несчастных, осужденных законом, - к сыну генерала Ивашева.

Я люблю его почти с детства и, почувствовав со времени его несчастья, насколько его жизнь дорога для меня, дала обет разделить его горькую участь.

Моя мать соглашается на брак мой с тем, кому я хочу облегчить страдания, и родители несчастного молодого человека, зная о состоянии его сердца, с своей стороны, не видят препятствий к исполнению моего желания».

Разрешение на поездку в Сибирь и на брак с осужденным Ивашевым было получено Камиллой Ле-Дантю 23 сентября 1830 года. Иркутскому губернатору предложено было оказать девушке при ее поездке в Сибирь возможное содействие.

Обо всем этом мать Ивашева сообщила в Читу Волконской, и та написала Камилле:

«Правда, пристанищем у вас будет лачуга, а жилищем тюрьма, но вас будет радовать счастье, приносимое вами, а здесь вы встретите человека, который всю жизнь свою посвятит вам, чтобы доказать, что и он умеет любить... Кроме того, вы встретите здесь подругу, которая уже теперь относится к вам с живейшим интересом».

* * *

В Москве в тот год разразилась холера, и Камилла могла выехать в Сибирь лишь в июне 1831 года.

По мере приближения к Петровскому заводу девушкой начало овладевать беспокойство. Жены декабристов ехали к своим мужьям, Полина Гебль, направляясь к Анненкову, была уже матерью его ребенка.

Она же направлялась к человеку, которого мало знала, которому она отдавала свою молодость, рискуя, что совместная жизнь, быть может, не принесет им счастья. Они семь лет не видели друг друга, и при личном свидании могло оказаться, что все их мечты - лишь отзвук давних детских симпатий и юношеского робкого увлечения.

Опасения Камиллы были, однако, напрасны. Приехав на завод, она несколько дней прожила у Волконской и у нее впервые встретилась с Ивашевым. Оба были потрясены. Камилла потеряла сознание, но скоро пришла в себя. Через неделю состоялась их свадьба.

Семья декабристов встретила милую и образованную девушку ласково и приветливо. Декабрист А.И. Одоевский посвятил ей стихи, которые заканчивались словами:

С другом любо и в тюрьме, -
В душе мыслит красна девица:
- Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица.
Занеси в его тюрьму,
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу и я к нему,
Притаюсь, людьми забытая.

Комендант разрешил новобрачным прожить месяц в их собственном новом доме, который Ивашев выстроил еще до приезда Камиллы, а затем она перешла в темный тюремный каземат мужа и оставалась там в течение года, пока женатым декабристам не разрешили жить в своих домах.

В годовщину свадьбы Камилла писала своей матери: «Год нашего союза прошел, как один счастливый день...»

* * *

На протяжении десяти лет стремились свидеться с сыном, его женой и родившейся в Сибири внучкой родители декабриста В.П. Ивашева и мать его жены, М.П. Ле-Дантю.

Разрешение на поездку к детям мог дать только царь, и к нему обратился с просьбою разрешить поехать к сыну старый генерал П.Н. Ивашев. Он был настолько уверен, что ему, сподвижнику Суворова, царь не откажет в этой просьбе, что даже начал готовить экипажи и лошадей для поездки в Сибирь, приобрел колясочку для внучки и необходимую мебель.

Сестры приобрели для отправки Ивашеву сорок два тома разной литературы - сочинений Пушкина, Гоголя, Крылова, Бестужева (Марлинского), Лажечникова, Жуковского, Гнедича, но не посылали, ожидая возможности лично привезти их в Сибирь. Ведь еще в 1830 году Бенкендорф уверял их, что сразу после перевода Ивашева на поселение они получат возможность поехать к нему. Но проходили месяцы, а ответа от царя не было.

Ивашевы надеялись, что Николай I даст им разрешение поехать к сыну во время посещения им Симбирска и осмотра дома трудолюбия, которым заведовала мать Ивашева.

Царь остался всем доволен, даже сделал Ивашевой ценный подарок, но разрешения поехать к сыну не дал.

Срок пребывания Ивашева на каторге заканчивался 10 мая 1836 года, и родители считали, что, как только его переведут на поселение, они, бесспорно, смогут приехать к сыну. Ему назначено было жить в Туринске, Тобольской губернии, и он сразу же туда выехал. На проводы собрались в доме Волконских. С теми, кто не мог прийти, уезжавшие простились в казематах. Шумно и грустно провели уезжавшие часы расставания с товарищами. Было много тостов. Ивашев уезжал из тюрьмы с женою и дочерью ровно через десять лет после его осуждения. Вместе с ними уезжал их большой друг, декабрист Басаргин.

Перейдя на поселение, Ивашев получил право переписки и послал родителям собственноручно написанное письмо.

«Сколько благодарных слез пролили мы, - пишет отец в ответном письме сыну, - читая твое письмо, первое собственной твоей руки после горестных одиннадцати лет».

«Это было почти свидание, - пишет Ивашеву его сестра, Е.П. Языкова, - мне казалось, что я слышу, как ты говоришь».

На свое новое обращенное к царю ходатайство Ивашевы получили 25 ноября 1836 года от Бенкендорфа ответ, в котором он писал, что родственникам находящихся в Сибири государственных преступников не может быть дозволено приезжать в Сибирь для свиданий и что «буде кто-либо из родственников означенных преступников отправится в тот край, не испросив предварительно на то разрешения, то местное начальство обязано немедленно его выслать».

Так рушились надежды, на протяжении десятилетия поддерживавшие родителей Ивашева.

Для матери это было последним жестоким ударом. Здоровье ее резко пошатнулось, она стала болеть и 22 мая 1837 года скончалась. Через полтора года, так и не повидав сына, скончался и отец.

В семье Ивашевых сохранился большой альбом акварельных рисунков декабриста. Ими были украшены и все его письма. Они давали представление о том, как выглядит Петровский завод, тюрьма, домик Ивашевых и внутреннее убранство комнат...

* * *

На поселении, в Ялуторовске, у декабриста И.Д. Якушкина стоял на постаменте бюст его жены, Анастасии Васильевны, присланный ему родными. Ей было всего семнадцать лет, когда она вышла замуж.

«Она была совершенная красавица, - писал о ней ее сын, - замечательно умна и превосходно образованна. Ее разговор просто блистал, несмотря на чрезвычайную простоту ее речи. Но все это было ничто в сравнении с ее душевною красотою. Я не встречал женщины добрее ее. Она готова была отдать все, что у нее было, чтобы помочь нуждающемуся, нередко просиживала ночи у больных, иногда почти ей неизвестных, но требующих тщательного присмотра... Но были несчастья, не требовавшие ни денежной помощи, ни присмотра; она всегда являлась и здесь утешительницей и действительно умела поднять человека, упавшего духом и близкого к отчаянию... Она не могла видеть человека в нужде и не помочь ему...»

Когда мужа арестовали, Якушкина приехала на свидание с ним в Петропавловскую крепость с двумя детьми. Старшему было два года, младшему - пять месяцев. Из Петропавловской крепости Якушкина отправили в Роченсальм, где он просидел в каземате крепости Форт-Слава больше года, и в ноябре 1827 года был отправлен на каторгу в Сибирь.

Когда его увозили, А.В. Якушкина с детьми и матерью встретила его в Ярославле, проводила до Костромы и начала хлопотать о разрешении выехать вслед за мужем в Сибирь.

Сначала ей разрешили отправиться вместе с детьми, затем передумали и предложили ехать без детей, а когда она собралась уже в путь, Николай I положил на ходатайстве Якушкиной резолюцию: «Отклонить под благовидным предлогом».

Бенкендорф нашел такой «благовидный» предлог и сообщил Якушкиной:

«Сначала дозволено было всем женам государственных преступников следовать в Сибирь за своими мужьями; но как сим дозволением вы в свое время не воспользовались, то и не можете ныне оного получить, ибо вы нужны теперь для ваших детей и должны для них пожертвовать желанием видеться с мужем. Что же принадлежит до изъявленного вами желания ехать к мужу в Сибирь, то на сие его величество решительно отозваться изволил, что сие вам разрешено быть не может».

Якушкина была потрясена. Ей предложили определить детей в корпус малолетних, а потом в Царскосельский лицей, но, когда она сообщила об этом мужу, тот решительно воспротивился и просил жену не разлучаться с детьми.

Якушкин просит жену нежно обнять сыновей, Вячеслава и Евгения, а детям пишет, что они должны «вести себя порядочно и если чему учиться, то учиться прилежно, вообще все, что они делают, стараться делать сколько возможно порядочнее...».

О себе лично он писал:

«Телесно, говорят, я не очень постарел за эти годы, седых волос, однако, много прибавилось. Душевно не только не постарел, но, как мне кажется, помолодел: иногда так светло, как прежде никогда не бывало».

Так проходит год за годом. Дети растут, старшему, Вячеславу, уже двенадцать лет. Якушкин не перестает мечтать о лучшем будущем, всячески старается ободрить жену и 3 июня 1838 года пишет ей:

«Кто-то сказал, что сон - это тоже жизнь. Тем более можно было бы сказать, что и мечта есть жизнь...»

* * *

Тяжело восприняли декабристы неожиданную смерть в Петровском заводе двадцативосьмилетней жены Никиты Муравьева, Александры Григорьевны Муравьевой.

Беганье в осеннюю непогодь и в сибирские морозы из острога домой и из дома в острог не прошли для Муравьевой бесследно.

Неожиданно тяжело заболел ее муж, и она вынуждена была дни и ночи проводить в тюрьме, у его постели, оставляя на произвол судьбы маленькую Нонушку, которую страстно любила и за жизнь которой всегда опасалась.

Муж стал поправляться, но заболела Нонушка. Большие нравственные волнения и чисто физическое утомление подорвали и без того слабое здоровье Муравьевой.

Возвращаясь как-то поздно вечером из тюрьмы в легкой одежде, она простудилась и тоже слегла.

Три месяца она тяжело болела, и видно было, что жизнь ее с каждым днем угасает. Свою тяжкую болезнь она переносила безропотно. Ее окружали друзья, дни и ночи дежурившие у постели больной. Особенно она любила Якушкина. Накануне смерти она пригласила его к себе, но уже с трудом могла говорить. Последние минуты Александры Григорьевны были трогательны.

Она продиктовала прощальные письма к родным, простилась с Александром Муравьевым, братом мужа, и с друзьями, подарила каждому из них что-нибудь на память. Она просила не горевать о ней, сокрушалась только о своем Никитушке и дочери Нонушке, которые, как она говорила, без нее совершенно осиротеют. В последнюю свою ночь позвала Трубецкую и продиктовала письмо к сестре, которую просила позаботиться о муже и дочери.

- Принесите мне Нонушку! - попросила она находившихся у постели.

- Она спит, - ответил доктор Вольф.

- Так не будите ее, пускай спит... Дайте мне ее куклу... - Ей подали куклу дочери, она поцеловала ее.

- Ну вот, я как будто Нонушку поцеловала... - сказала она.

Умирая, Муравьева выразила желание быть похороненной в Петербурге, в родовом склепе, рядом с отцом, и гроб с ее телом предполагали отправить в Петербург. Когда она скончалась, 22 ноября 1832 года, Н.А. Бестужев собственноручно сделал для нее деревянный гроб с винтами, скобами и украшениями, и в него поместили отлитый им второй, свинцовый. Но царь не дал разрешения хоронить ее в родовом склепе.

Он опасался, что похороны погибшей на каторге жены декабриста выльются в Петербурге в противоправительственную демонстрацию.

Муравьеву похоронили в Петровском заводе. Земля уже замерзла, и нужно было оттаивать ее, чтобы рыть могилу. Плац-адъютант вызвал каторжан, пообещав им за это хорошую плату.

Но они запротестовали:

- Не возьмем ничего, это была мать наша, она нас кормила, одевала, а теперь мы осиротели. Идем без платы!..

Муравьева нашла покой на погосте церкви Петровского завода, рядом с двумя своими родившимися в Сибири и рано умершими девочками. Умирая, она знала, что скончался и оставленный ею в Петербурге сын, а старшая дочь была психически больна. Вторая оставленная ею в Петербурге дочь тоже вскоре умерла. На руках у мужа Никиты осталась четырехлетняя Нонушка. Ранняя смерть Муравьевой глубоко потрясла декабристов. За ее гробом рядом с ними шли ссыльнопоселенцы и вольное население Петровского завода. Все очень любили ее. Особенно тяжело восприняли смерть Муравьевой жены декабристов. Каждая из них спрашивала себя, что будет с ее детьми, если ее самое постигнет та же участь.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvZ1owczhkdXdHeEVzSnJVWDloMWtqRmlTcFhrTVo0WmMweDJwY0EvVUQxZnc4YTlJS2MuanBnP3NpemU9MTg3OXgxMzIwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0zYzlmZTMxYmJjNzM5YmI2MDllN2RkOGYzZjE2NTQwNyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

У часовни А.Г. Муравьёвой в Петровском заводе.. 1890-е. Бумага, альбуминовый отпечаток. 12 х 17 см. Государственный исторический музей.

Над могилой Муравьевой муж ее поставил каменную часовню с неугасимой лампадой над входом...

В часовне этой погребены: сын Фонвизина - Иван и дочь Н.М. Муравьева - Аграфена, а  рядом с часовней - могила декабриста Пестова.

Когда в Петербурге узнали о ранней трагической гибели Муравьевой, всем женам декабристов разрешено было уже ежедневно видеться со своими мужьями у себя дома...

На протяжении всего своего тридцатилетнего царствования Николай I не переставал опасаться «друзей 14 декабря». Он всегда имел на своем столе список декабристов, составленный для него секретарем Следственного комитета.

Получая через Бенкендорфа то или иное ходатайство декабриста, Николай I, прежде чем дать ответ на поступившую просьбу, всегда заглядывал в этот алфавит. Он читал все, что написано было в нем о роли просителя в подготовке восстания, о его поведении в день 14 декабря 1825 года и после этого - на допросе Следственного комитета. В зависимости от этого царь и давал через Бенкендорфа ответ. Эти ответы самодержавного тюремщика показывают, как злобно и мстительно он относился на протяжении десятилетий к декабристам, хотя и пытался скрывать это.

Когда, например, декабрист В.И. Штейнгейль ходатайствовал о переводе его на поселение из Иркутской губернии в Ишим или в какой-нибудь другой, более близкий к Европейской России город, Николай I лицемерно написал: «Согласен, давно в душе простил его и всех».

Это «всепрощение» Николая I едко высмеял декабрист В.Л. Давыдов в своей частично сохранившейся поэме «Николасарос» - это сокращенное название означало: «Николай, самодержец российский»:

Он добродетель страх любил
И строил ей везде казармы;
И где б ее ни находил,
Тотчас производил в жандармы.
...По собственной ого вине
При нем случилось возмущенье,
Но он явился на коне,
Провозглашая всепрощенье.
И слово он свое сдержал...
Как сохранилось нам в преданье,
Лет сорок сряду - все прощал,
Пока все умерли в изгнанье.

Никаких следов этого всепрощения мы и не находим в многочисленных резолюциях царя на ходатайствах декабристов.

В 1829 году декабрист А.А. Бестужев (Марлинский), уже известный тогда писатель, был направлен из Якутска рядовым на Кавказ, где дослужился до чина прапорщика. Поддерживая ходатайство Бестужева, его начальник М.С. Воронцов обратился к Николаю I за разрешением перевести его «на другое место, по части гражданской, чтобы он мог быть полезным отечеству и употребить свой досуг на занятие словесностью». На эту просьбу царь-жандарм ответил: «Мнение гр. Воронцова совершенно неосновательно: не Бестужеву с пользой заниматься словесностью... Бестужева не туда нужно послать, где он может быть полезен, а туда, где он может быть безвреден. Перевесть его можно, но в другой батальон».

Генерал-губернатор Лавинский хотел поселить декабриста М.А. Фонвизина в Нерчинске, по Николай I сделал на представленном списке против имени Фонвизина пометку: «В другое место, далее на Север».

1 июля 1833 года декабрист А.В. Веденяпин, очень нуждаясь, просил разрешить ему отлучиться из Киренска, где он находился на поселении, в окрестные места, чтобы поступить в услужение к частным лицам и обеспечить себя дровами и хлебом. Николай I положил на его прошении резолюцию: «Согласен, но в услужение идти не дозволять».

Декабрист поэт А.И. Одоевский обратился в 1833 году к Бенкендорфу с просьбою разрешить ему получить от своих родных три тысячи рублей для помощи находящимся на поселении и нуждающимся декабристам. Николай I положил на этом ходатайстве резолюцию: «Отказать».

15 декабря 1835 года сам Бенкендорф представил Николаю I ходатайство о разрешении выдавать декабристам-поселенцам по двести рублей, а их детей, в Сибири рожденных, освободить от податей и повинностей. Резолюция царя гласила: «Согласен, но детей из податного сословия не выводить».

Эти непримиримые и мстительные резолюции Николая I на протяжении всех тридцати лет его царствования напоминали собою его записки к коменданту Петропавловской крепости Сукину, написанные в первые дни после восстания 14 декабря.

Декабристы, со своей стороны, пронесли через годы каторги и ссылки неугасимую ненависть к крепостничеству и самодержавию и в невыразимо трудных условиях сибирской подневольной жизни находили в себе силы продолжать борьбу, начатую еще до 1825 года. Не один Лунин «дразнил медведя» в его берлоге своими острыми политическими письмами к сестре. Не один Выгодовский боролся на протяжении полувека с «воровским чернильным гнусом», как он называл нарымских и томских чиновников.

Сидя в Тираспольской крепости, двадцатисемилетний «мира черного жилец», «первый декабрист» В.Ф. Раевский писал стихи. Вспоминая, как после шестисотлетней вольности пали «во прах Новгород и Псков», он писал с глубокой верой в светлое будущее России:

С тех пор исчез как тень народ...
Он пал на край своей могилы,
Но рано ль, поздно ли - опять
Восстанет он с ударом силы!

И, освободившись из крепости, продолжал вести упорную борьбу против сибирских властей...

Будучи заседателем суда, декабрист Бриген имел столкновение с генерал-губернатором Горчаковым по делу об убийстве крестьянина Власова, и Горчаков снял его с должности «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение».

Замурованный в одиночке Алексеевского равелина Петропавловской крепости Батенков писал оттуда Николаю I резкие письма, одно из которых закончил строками:

И на мишурных тронах
Царьки картонные сидят...

«Переряженными жандармами» называл Лунин представителей духовенства, один из которых, архиепископ Нил, возбудил даже дело о том, что декабристы не ходят в церковь и не бывают на исповеди. И, пожалуй, одним из самых непримиримых, как и Лунин, был Горбачевский, примыкавший по своим воззрениям ближе к сменившему декабристов новому революционному поколению, чем к своим старым друзьям по восстанию 14 декабря.

ПОСЛЕДНИЙ АКТ ДРАМЫ

Уже началось и разыгрывается последнее действие нашей драмы...
и не знаю, где завтра доведется мне постлать мою постель.
Ф.Ф. Вадковский - И.И. Пущину

УЖЕ В ДЕНЬ вынесения приговора Николай I дал приказ направить осужденных декабристов в какой-нибудь один далекий острог и одновременно начать строить для них специальную обширную тюрьму. Разместить декабристов по разным тюрьмам и рудникам царь боялся: он стремился обеспечить строжайший надзор за собранными в одном месте декабристами и тем самым воспрепятствовать повсеместному распространению ими опасных для самодержавия свободолюбивых идей.

Сурово осудив декабристов, царь хотел, чтобы судьба их служила постоянным угрожающим примером для тех, кто снова вздумает восстать против него.

Но Николай I ошибся. Если бы декабристы не жили все эти годы каторги вместе и лишены были возможности морально и материально поддерживать друг друга, они могли раствориться в среде каторжных и ссыльных, и - кто знает - может быть, молодые люди, только 14 декабря 1825 года вступив в жизнь, могли опуститься и погибнуть в новой для них обстановке.

Когда кончилась каторга и декабристы переходили на поселение, царь хотел исправить свою первую ошибку - поселив всех в одном месте - и совершил вторую: он дал приказ не селить декабристов вместе, а разбросать их по необъятным просторам огромной Сибири. Но это была уже запоздалая мера. Когда декабристы вторично вступали в жизнь, население в городах, селениях и одиноких поселках Сибири уже хорошо знало, кто были декабристы и за что они боролись.

Декабрист Вадковский рассказывал, что на пути с каторги он как-то остановился на берегу реки и сел пить чай с рыбаками. Они не знали его, но дело было в Сибири, и сам собою завязался разговор о декабристах. Многих из них рыбаки знали по имени, в Вадковском угадали их товарища, и конца не было их искренней, сердечной беседе.

«Признаюсь, - писал после этого Вадковский Пущину, - какое-то чувство гордости овладело мною, и я поневоле подумал: ох, эти людоеды, ох, эти кровопийцы! Бросят они людей в какое-то захолустье! Смотришь... их и там чтут, любят и уважают!»

И так было везде. Жители тех мест, где селились декабристы, сразу чувствовали высокий культурный и нравственный уровень новых поселенцев. Не принимая участия в городских сплетнях и пересудах, декабристы жили своей собственной жизнью, иногда посещали местные кружки, но от более тесного с ними общения уклонялись. Это избавляло их от возможных осложнений и столкновений и одновременно заставляло местных жителей ценить знакомство с ними.

Начальство по-разному относилось к декабристам. Высшее - генерал-губернаторы, непосредственно получавшие из Петербурга Инструкции и указания, - формально и официально.

Низшее, малокультурное, злое и трусливое, - в большинстве недоброжелательно и придирчиво. Губернаторы и губернские чиновники, приезжая на места поселений декабристов и знакомясь с ними, обычно оказывали им почтительное внимание, но удовлетворять те или иные серьезные ходатайства декабристов, по существу, не имели права.

Несмотря на приказ не селить декабристов вместе, жизнь вносила свои поправки в сухие и бездушные распоряжения чиновников царского окружения: многим удавалось селиться вместе со своими наиболее близкими друзьями.

Под Иркутском образовались небольшие колонии вышедших на поселение декабристов. Деревеньки, в которых они жили, находились рядом, и они имели возможность встречаться.

На поселении, как и на каторге, жены декабристов и их семьи являлись главными объединяющими всех центрами. Они по-прежнему вникали в быт и потребности нуждающихся товарищей и всегда тепло и сердечно приходили им на помощь.

Волконские поселились в селе Урике, под Иркутском. Летом жили на даче «Камчатник», на берегу Ангары. Сюда наезжали жившие вблизи декабристы.

По мере того как налаживалась на поселении жизнь Волконских, постепенно вступали в свои права привычные условия их круга. Но годы каторги очень отразились на их внутреннем облике.

«Я совершенно потеряла живость характера, - писала Волконская сестре Елене в 1838 году, - вы бы меня в этом отношении не узнали. У меня нет более ртути в венах. Чаще всего я апатична; единственная вещь, которую я могла бы сказать в свою пользу, - это то, что во всяком испытании у меня терпение мула; в остальном - мне все равно, лишь бы только мои дети были здоровы. Ничто не может мне досаждать. Если бы на меня обрушился свет - мне было бы безразлично».

Сильно изменился и характер мужа Волконской, Сергея Григорьевича. С товарищами он был по-прежнему близок, но редко бывал в их кругу, больше дружил с крестьянами. Занявшись сельским хозяйством, он летом большую часть времени проводил на пашне, а зимой - на базаре, где любил потолковать по душам с крестьянами.

«Сам живу-поживаю помаленьку, - писал Волконский Пущину, - занимаюсь вопреки вам хлебопашеством и счеты свожу с барышком, трачу на прихоти, на баловство детям свою трудовую копейку».

Волконского можно было часто встретить на облучке крестьянской телеги, заваленной мешками зерна и муки. Мирно беседуя с обступившими телегу крестьянами, он часто завтракал краюхой черного хлеба.

В 1845 году сыну Волконской, Михаилу, исполнилось двенадцать лет. Ему разрешено было, по особому ходатайству, поступить в иркутскую гимназию, и Мария Николаевна также получила разрешение переехать в Иркутск. Мужу позволено было навещать семью два раза в неделю, а спустя несколько месяцев и совсем переехать в Иркутск.

В Иркутске Волконский продолжал общаться с крестьянами. Когда они приходили к нему в гости, он принимал их не в большом доме, а во дворе, в небольшой комнате, похожей скорее на кладовую, где валялась всякая рухлядь и принадлежности сельского хозяйства.

Так проходил год за годом. В 1849 году сын Михаил окончил гимназию. В университет ему не разрешено было поступить, и генерал-губернатор принял его к себе на службу в качестве чиновника особых поручений. Дочь Нелли, когда ей исполнилось шестнадцать лет, вышла замуж за Д.В. Молчанова, чиновника канцелярии генерал-губернатора. Брак этот оказался неудачным: Молчанов был отдан под суд за какие-то злоупотребления, затем тяжело заболел, был разбит параличом, лишился рассудка и скончался.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE4LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTU0MTYvdjg1NTQxNjU4Ni8xYmFiZGEvc19ETnc5Vmh2WGcuanBn[/img2]

Дом Трубецких в Знаменском предместье Иркутска. Фотография конца XIX в.

Дом Трубецких явился таким же объединявшим декабристов центром в соседнем селе Оёке. Трубецкая часто переписывалась с родными, но ни отец, граф Лаваль, ни мать - вообще никто из близких не сделал попытки посетить ее в изгнании. Кроме двух мальчиков, умерших в детском возрасте, у Трубецких родилось в Сибири еще четверо детей.

Все пережитое за годы каторги и ссылки тяжело отозвалось на здоровье Трубецкой. Она долго болела и 14 октября 1854 года на руках у мужа скончалась в Иркутске. Ее похоронили в ограде иркутского Знаменского монастыря.

Пройдя рука об руку с мужем тяжкий двадцативосьмилетний путь каторги и ссылки, Трубецкая всего двух лет не дожила до того дня, когда декабристам и их женам разрешено было наконец вернуться в Россию.

Трубецкой тяжело пережил смерть жены, и вскоре вместе с двумя младшими детьми уехал из Иркутска к старшей дочери, Александре, жившей в то время с мужем в Кяхте.

* * *

За больной Трубецкой долгое время ухаживала жившая в соседнем селе Малой Разводной, в четырех верстах от Иркутска, жена декабриста Юшневского.

Юшневские поселились, покинув в 1839 году каторгу, на берегу Ангары, в одном домике с декабристом Артамоном Муравьевым. После тюрьмы жизнь показалась им здесь прекрасной. Свою комнату они называли «клеточкой с крошечным крылечком». Через маленькое окошечко видны были плывущие по реке суда. Летом цвела черемуха, и Юшневская мысленно переносилась на родину, где она была счастлива в кругу родной семьи. «Взволновалось сердце, и грусть нестерпимая овладела мною!» - писала она брату мужа.

Но нужда и лишения брали за горло.

«Потребовалась бы целая тетрадь, - писал Юшневский Пущину 25 марта 1840 года, - на описание всех беспокойств и нужды, какие перенесли мы... Переезды расстроили нас вконец. Мы погибли бы без пособия добрых товарищей».

Чтобы поддержать свое существование, Юшневские брали к себе на воспитание и обучение детей. Юшневский давал им уроки, жена обучала девочек рукоделию.

Они имели возможность ездить в Иркутск и близлежащие деревни и встречаться с товарищами и друзьями по каторге.

В 1842 году в Сибирь приехала дочь Юшневской, Софья, с мужем, художником Рейхелем, и восьмилетним сыном. Это была улыбка жизни в ее горестной судьбе. Но вскоре, 10 января 1844 года, Юшневскую постигло большое горе. Ее муж, Алексей Петрович, отправился в церковь на отпевание своего умершего товарища, декабриста Ф.Ф. Вадковского, и там во время обедни скончался.

Юшневского похоронили на кладбище в Малой Разводной. На надгробном памятнике, по его желанию, начертали надпись: «Мне хорошо».

Через два года на этом же кладбище лег рядом с ним декабрист Артамон Муравьев. Впоследствии их останки перевезены были в Иркутск.

Юшневская осталась одна. Ей было уже шестьдесят лет и очень хотелось повидаться с своей семидесятишестилетней матерью. Генерал-губернатор Руперт обратился по этому вопросу, по ее просьбе, к Бенкендорфу, но получил отказ. Бенкендорф сослался при этом на специальное царское распоряжение, которое гласило, что «прежде смерти мужей жены не могут оставлять Сибири, а после смерти мужей женам возвращаются все прежние их права вместе с предоставлением уже в непосредственное их распоряжение имений и доходов с них, однако лишь в пределах Сибири, дозволение же вдовам государственных преступников возврата в Россию безусловно или с известными ограничениями зависеть будет от особого усмотрения правительства и не иначе каждой из них дано быть может, как с высочайшего разрешения».

Николай I не разрешил, таким образом, Юшневской выехать из Сибири, и это поразило ее: ведь царь обещал женам декабристов, что после смерти мужей они могут вернуться на родину. В этом смысле они даже дали подписку, уезжая в Сибирь...

Юшневская часто переезжала с места на место, посещала друзей - в Кяхте, Селенгинске и Иркутске, - зарабатывала свой хлеб уроками грамоты и рукоделия. Только в 1855 году, накануне амнистии, через двадцать пять лет после приезда в Сибирь и через одиннадцать лет после смерти мужа, Юшневская получила наконец разрешение выехать из Сибири. До самой своей смерти она находилась под секретным надзором.

* * *

Вместе с Волконским поселился в Урике, после смерти жены в Петровском заводе, Никита Муравьев с семилетней дочерью Нонушкой. С ним приехал и его брат, Александр Муравьев, остававшийся в Петровском заводе до окончания срока каторги Никиты.

Недолго прожил Никита Муравьев в Урике. Совершенно неожиданно, всего четыре дня проболев, он 28 апреля 1843 года скончался. Ему было лишь сорок семь лет.

О неожиданной смерти Н.М. Муравьева Волконский сообщал Пущину в письме от 2 мая 1843 года, адресованном в Тобольск:

«Передам Вам горестную весть о Муравьевых: наш праведный Никита Михайлович переселился в жилище праведных 28 числа апреля, в 6 часов утра, после четырехдневной болезни.

Никита Михайлович был... нежный муж и примерный отец, отличный гражданин, отличный брат тюремных, добродетельный человек, - а это добрый запас для вечного отчета... Сир и нищ потеряли в нем благодетеля, а мы - человека, достойного нашего движения, ветерана нашего дела, товарища, пылкого душой и ума обширного...

Письмо мое или содержание оного сообщите нашим товарищам Западной Сибири, пусть не взыщут за нескладное мое повествование, но не до слога было, писав Вам это письмо».

Декабристы грустят об оставшейся круглой сироте, дочери Муравьевых, Нонушке. Якушкин добавляет со своей стороны к письму Волконского строки:

«С осторожностью сообщите об этом нашем общем горе Наталье Дмитриевне и Михаилу Александровичу (Фонвизиным. - А.Г.), обоих их оберегите от внезапного сообщения столь горестной для них вести».

После смерти брата Александр Муравьев обратился к Николаю I с просьбой разрешить ему хоть на короткое время съездить в Москву и в последний раз повидаться после стольких лет разлуки с измученной, почти ослепшей от слез матерью.

Царь не разрешил, хотя прекрасно знал Муравьевых и их отца, Михаила Никитича, который был воспитателем его братьев, императора Александра I и Константина.

Оставшуюся круглой сиротой Нонушку разрешено было после долгих хлопот отправить из Сибири к бабушке, Е.Ф. Муравьевой. Все очень любили девочку и тепло провожали из Иркутска. Волконская писала Пущину в Ялуторовск:

«Отъезд Ноно расстроил мое здоровье. Я как сейчас вижу эту карету, которая отвезла ее в институт под фамилией Никитиной. Едва закрываются мои глаза, как я думаю о превратности и моей судьбы: не будет ли то же с моими детьми?.. Если честные люди находят искренне, что мы хорошо сделали, последовав за нашими мужьями в изгнанье, то вот награда Александре, этой святой женщине, которая умерла на своем посту для того, чтобы заставить дочь свою отречься от имени своего отца и своей матери».

Е.Ф. Муравьева тяжело переживала гибель на каторге старшего сына и невестки и смерть оставленных ими в России детей. Она горячо привязалась к приехавшей из Сибири внучке, но недолго уже прожила после всего перенесенного. В 1848 году она скончалась - ей было уже семьдесят семь лет.

Дядя Нонушки, Александр Муравьев, продолжал в то время оставаться в Сибири. Ему разрешено было жить в Тобольске и поступить на службу. Он женился на Ж.А. Бракман, служившей воспитательницей. Это был счастливый брак, у них были дети. Они много помогали беднякам города, и на протяжении десятилетий после их отъезда население благодарно вспоминало их.

В их доме бывал, между прочим, шведский художник Шарль Мазер, путешествовавший в начале 50-х годов прошлого столетия по Сибири и рисовавший портреты многих декабристов.

До поездки в Сибирь Мазер нарисовал в Москве известный посмертный портрет Пушкина, для которого позировал друг поэта П.В. Нащокин.

Находясь в Тобольске и не предъявив полиции документов, Мазер начал писать портрет жены Александра Муравьева. Это вызвало обширную ведомственную переписку. Тобольский полицмейстер доносил гражданскому губернатору: «Мною дознано из-под руки, что означенный скрывающийся от полиции живописец снимает портрет с жены государственного преступника Муравьевой и что она была в своем доме у него на сеансе вчерашнего и сегодняшнего числа, это довольно верно...

Тем более, что под видом снятия портретов с жен они могут снять и с себя... Ибо, как и вам самим известно, что Муравьев приобрел в обществе какой-то вес и держит такт значительного дома, я потому опасался, чтобы, приняв меры полицейские, не подвергнуть себя невинному какому-либо взысканию», - писал своим казенным пером полицмейстер.

В ответ на это донесение губернатор сообщил Муравьевой через пристава, что, «следуя высочайшей воле... она не должна снимать с себя портретов». Мазера вызвали в полицию, заставили дать подписку, что он не закончит начатого им портрета Муравьевой, а через несколько дней вынудили выехать из Сибири. Портрет остался неоконченным...

* * *

На протяжении всех тридцати лет своего царствования Николай I делал вид, что оказывает декабристам «милости» и «прощает» их.

18 февраля 1842 года он решил оказать детям вышедших на поселение декабристов новую особую «милость»: «из сострадания к их родительницам, пожертвовавшим всем для исполнения супружеских обязанностей», царь разрешил принять их сыновей в кадетские корпуса, а дочерей - в институты, с тем, однако, чтобы они не носили фамилии родителей, а назывались Сергеевыми, Никитиными, Васильевыми - по имени своих отцов. Самые фамилии декабристов царь хотел вытравить из людской памяти.

Но даже эта лицемерная «милость» была оказана не всем, а лишь декабристам, вступившим в брак в дворянском состоянии, до вынесения им приговора.

В Сибири у Волконских родились двое детей, у Трубецких - четверо, у Давыдовых - семеро, у Анненковых - четверо, у Ивашевых - трое, у Розен - четверо, у Никиты Муравьева - дочь. У Фонвизиной, Нарышкиной, Юшневской и Ентальцевой детей не было.

До вынесения приговора были оформлены лишь браки Волконских, Трубецких, Муравьевых, Давыдовых и Розен, и потому лишь они подходили под указанную царем категорию декабристов.

Требование царя о лишении детей фамилии родителей произвело на декабристов удручающее впечатление. Разбросанные по всей Сибири, декабристы одинаково резко реагировали на эту царскую «милость».

- Нет, вы не оставите меня, вы не отречетесь от имени вашего отца! - крикнула Волконская, обнимая и покрывая поцелуями лица детей.

- Приказано ли их взять силою? - спросила генерал-губернатора Руперта легко терявшаяся Трубецкая.

- Нет, государь только предлагает это их матерям...

Тем не менее, объявляя декабристам царскую «милость», Руперт настаивал на безусловном принятии ее и даже потребовал от каждого из них письменного согласия на это.

Но декабристы отвергли жестокую царскую «милость». Согласились принять ее лишь многодетные Давыдовы. Остальные отказались, и каждый из них по-своему объяснил это в официальном письме на имя генерал-губернатора.

«Должны ли дети мои, - писал Волконский, - вступить в свет с горькой уверенностью, что отец их купил им житейские выгоды новыми страданиями и самою жизнью их матери?.. Испрашиваю милости не лишать детей моих имени, переданного им святостью брака родителей, имени, которое изгладить в их памяти можно только с уничтожением сыновней в них любви».

И другие декабристы резко реагировали на царскую «милость». Трубецкой писал:

«Смею уповать, что государь император, по милосердию своему, не допустит наложить на чело матерей незаслуженного ими пятна и лишением детей фамильного имени отцов не причислит их к незаконнорожденным!»

Никита Муравьев ответил Руперту, что эта царская «милость... не была одушевлена христианским высоким чувством... Отнятие у дочери моей фамильного ее имени поражает существо невинное и бросает тень на священную память матери и супруги».

Декабрист Розен получил извещение о новой царской «милости», уже когда вернулся на родину с Кавказа, куда ему разрешено было выехать из Сибири, чтобы поступить рядовым в один из кавказских армейских полков. Получив это извещение, он положил его на стол со словами: «Нет, на такое условие я не имею права согласиться...»

Розен долго ходил по комнате и не знал, что и как ответить: что представляет собою это роковое извещение - предложение, условие, договор или искушение? Он взял в руки перо, но слова не ложились на бумагу.

«На сердце было не ладно, не хорошо, - вспоминал он. - Я знал, о чем писать, но не знал, как писать. Сильнейший в мире властелин предлагает условие рядовому, желая его благодетельствовать, а рядовой принимает благодеяние за позор, за жесточайшее наказание. Признаюсь, я был оскорблен, я был обижен и долго все ходил, ходил по комнате».

После долгих раздумий он написал наконец письмо, в котором просил Бенкендорфа исходатайствовать ему разрешение оставить детей у себя до четырнадцатилетнего возраста и дозволить им сохранить фамилию предков, которую он не считает себя вправе располагать по своему личному усмотрению.

В ответ на это Бенкендорф сообщил, что таковы указания царя и он даже «находит с своей стороны невозможным входить с всеподданнейшим докладом к государю императору по означенной просьбе Розена».

У генерал-губернатора Руперта были свои дети, но он не способен был понять чувства оскорбленных царской «милостью» декабристов и в своем угодническом ответе Бенкендорфу сообщал: «К крайнему огорчению и прискорбию, не мог не заметить, что настоящая милость и сострадание его величества не нашли ни малейшего отголоска в сердцах этих холодных, закоренелых эгоистов»... Руперт добавлял, что, по его мнению, обнаруженная Волконским, Трубецким и Муравьевым «неготовность к принятию монаршей милости, вследствие какого-то неизъяснимого упрямства и себялюбия, должна навсегда лишить их всякого права на какое бы то ни было снисхождение правительства...».

Впоследствии детям декабристов все же удалось поступить в учебные заведения, сохранив фамилии своих родителей. Лишь Нонушка Муравьева, оставшись в Сибири после смерти отца и матери круглой сиротой, вынуждена была поступить в институт под фамилией Никитиной, по имени ее отца, декабриста Никиты Муравьева.

Нонушке было в то время тринадцать лет. Это была гордая и самолюбивая девочка. Она уже хорошо понимала, кто были декабристы, за что пострадал ее отец, за что погибла в Сибири мать.

Мучительно переживая свое двусмысленное, бесправное положение среди подруг, она на свою новую, волею царя навязанную ей фамилию - Никитина - не отзывалась... Отвечала на вопросы только тогда, когда ее называли не по фамилии, а по имени.

Однажды в институт приехала императрица, жена Николая I. Вошло в обычай, что институтки, обращаясь к императрице, называли ее по-французски матерью. Нонушка отказалась подчиниться этому.

- Почему ты называешь меня мадам, а не матерью, как все девочки? - спросила ее жена Николая I.

- Потому, - ответила Нонушка, - что у меня была мать, но ее уже нет, она похоронена в Сибири.

По соседству с Волконскими, Трубецкими, Юшневскими и Муравьевыми, в Урике и соседних деревнях под Иркутском жили еще декабристы - М.С. Лунин, братья Александр и Иосиф Поджио, доктор Ф.Б. Вольф, Ф.Ф. Вадковский, П.А. Муханов, братья Борисовы и другие. Все они были связаны между собою большой дружбой, и им пришлось потратить много усилий, чтобы получить разрешение поселиться близко друг от друга.

Особо выделялся и пользовался среди них большим авторитетом Михаил Сергеевич Лунин, человек очень образованный, обладавший большим запасом душевных сил и железной волей.

Это был один из тех последовательных и несгибаемых борцов за свободу, которые, находясь в самых тяжких условиях, не складывали оружия и до конца дней продолжали свою непримиримую борьбу с самодержавием.

Все любили его, и любовь эта чувствуется в отзывах о нем всех его друзей и товарищей по восстанию. Достаточно прочесть статьи и письма Лунина, чтобы видеть, что это был человек совершенно исключительный, выдающийся.

«Способности его были блестящи и разносторонни, - писал о нем его большой друг, французский драматург Ипполит Оже, - он был поэт и музыкант и в то же время реформатор, политикоэконом, государственный человек, изучавший социальные вопросы, знакомый со всеми истинами, со всеми заблуждениями».

«Это был человек твердой воли, замечательного ума, всегда веселый и бесконечно добрый», - вспоминала о нем М.Н. Волконская.

«Человек замечательного, непреклонного нрава и чрезвычайной независимости», - говорил его товарищ, декабрист И.А. Анненков.

На нем лежал отпечаток байроновского трагизма, его натуре было свойственно бурное стремление к сильным впечатлениям, к борьбе, к подвигам. Существует предположение, что Ф.М. Достоевский дал в «Бесах», в образе Ставрогина, некоторую психологическую параллель Лунина.

Письма Лунина с каторги насыщены были беспощадной критикой и едкой иронией по адресу царского правительства. Это были острые политические памфлеты, афоризмы, которые в многочисленных списках распространялись среди его друзей и товарищей и очень раздражали царя и его III отделение.

Еще будучи на свободе, он даже выписал из Парижа печатный станок, имея в виду печатать на нем и распространять свои революционные идеи. Станок этот долго пролежал у Трубецкого и был обнаружен жандармами во время обыска, произведенного после восстания. На следствии и при допросе Лунин не отрицал, что станок этот приобретен был им, и не скрывал, для какой цели он приобрел его.

Чтобы составить себе представление о Лунине и направленности его мыслей, интересно познакомиться с его записной книжкой. На титульной странице, сверху, надпись: «Я любил справедливость и ненавидел несправедливость и потому нахожусь в изгнании». И внизу - обращенные к сестре, К. Уваровой, строки: «В России два проводника: язык до Киева, а перо до Шлиссельбурга».

Дальше идут многочисленные записи, свидетельствующие о мудрости и проницательности их автора. Приводим некоторые из них:

«Через несколько лет те мысли, за которые приговорили меня к политической смерти, будут необходимым условием гражданской жизни».

«Топор палача превращает осужденного в свидетели «за» или «против» его судей перед судом потомства».

«Вообще права бывают трех родов: политические, гражданские и естественные. Первые не существуют в России, вторые уничтожены произволом, третьи - нарушены рабством».

«Тело мое испытывает в Сибири холод и лишения, но мой дух, свободный от жалких уз, странствует... Всюду я нахожу Истину и всюду счастье».

Такие же мысли встречаются и в письмах Лунина из Сибири:

«Из вздохов заключенных рождаются бури, низвергающие дворцы».

«В 1826 году Русская земля находилась относительно законодательства точно в таком же положении, как и в 1700-м».

«Народ мыслит, несмотря на свое глубокое молчание».

«Мои письма к сестре служат выражением тех убеждений, которые повели меня на место казни, в темницы и в ссылку».

И трагически звучат строки Лунина в одном из его последних писем к сестре: «В хлопотах я забыл написать о получении восьми томов сочинений Платона на греческом языке. Кстати эта посылка: я анализирую теперь болтовню доброго Сократа перед его смертью. Толпа удивляется многому, чего не понимает. Прощай...»

Таким предстает перед нами Лунин в своих дневниках, письмах и статьях.

Когда Лунин вернулся из похода во Францию, насыщенный вольными и свободолюбивыми мыслями, он решил подать в отставку. Император Александр I знал его и сказал:

«Это самое лучшее, что он может сделать».

10 сентября 1816 года Лунин покинул Россию.

«Для меня открыта только одна карьера - карьера свободы, - говорил он одному из своих друзей... - Мне нужна свобода мысли, свобода воли, свобода действий! Вот это настоящая жизнь!..»

Смерть отца заставила Лунина вскоре вернуться в Россию. Здесь он вступил в члены Тайного общества и позже стал деятельным членом Коренной думы, руководящего органа Союза Благоденствия, а когда образовалось Северное тайное общество, был одним из его директоров.

Темпы деятельности Тайного общества, однако, не удовлетворяли Лунина, и в 1822 году он уехал в Варшаву, где служил сначала в Польском уланском, позже в Гродненском гусарском полку, а затем назначен был адъютантом главнокомандующего польской армией, наследника престола Константина. Тот очень ценил и уважал его.

Несмотря на то что Лунин отошел в эти годы от дел Тайного общества, Николай I писал после поражения восстания декабристов Константину, что «Лунин положительно из числа этой банды», и предложил, «не арестовывая, постараться захватить его на месте преступления».

Константин сделал попытку спасти Лунина, но это оказалось невозможным, так как по ходу следствия выяснилась причастность Лунина к делам Тайного общества. Ожидая ареста, Лунин просил Константина отпустить его на несколько дней на силезскую границу, чтобы в последний раз поохотиться на медведей.

- Но ты поедешь и не вернешься! - сказал Константин.

- Даю честное слово, что вернусь! - ответил Лунин.

Начальник штаба Литовского корпуса генерал Курута с минуты на минуту ждал отправленного за Луниным из Петербурга фельдъегеря и отказался выдать ему увольнительный билет.

Но цесаревич Константин настоял.

- Я не лягу спать в одной комнате с Луниным, потому что он меня непременно зарежет, - сказал он, - но, если Лунин дает честное слово, он его непременно исполнит.

Лунин отправился на охоту и в условленный срок вернулся. Фельдъегерь уже ждал его. Это были последние дни его свободы.

Фельдъегерь сразу же отвез его в Петербург.

На следствии Лунин держал себя спокойно и независимо и на вопрос, откуда он заимствовал свободный образ мыслей, резко ответил:

- Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить, к укоренению же оного способствовал естественный рассудок.

Лунин направлен был в Петропавловскую крепость и предан суду за «участие в умысле цареубийства согласием, умысел бунта, принятие в Тайное общество членов и заведение литографии для издания сочинений общества» и приговорен к каторжным работам навечно.

Он содержался год в Свеаборгской крепости, затем переведен был в Выборгскую. Здесь было тесно и сыро, крыша прогнила и насквозь протекала. Обходя однажды казематы и видя, в каких невыносимо тяжелых условиях находится Лунин, финляндский генерал-губернатор Закревский задал ему нелепый, бессмысленный вопрос:

- Есть ли у вас все необходимое?

Лунин посмотрел на него в упор и саркастически ответил:

- Я вполне доволен всем, мне недостает здесь только зонтика...

В апреле 1828 года Лунин направлен был в Читинский острог, где в то время находились уже почти все осужденные декабристы, затем его перевели в тюрьму Петровского завода, и в конце 1835 года он был поселен в Урике, где жили и Волконские.

Он пытался заниматься сельским хозяйством, но его больше влекли к себе книги, среди которых он жил: в его библиотеке ссыльного было около тысячи книг на русском, французском, английском, немецком, польском, латинском и греческом языках и на языках славянских народов.

- Платон и Геродот, - шутил он, - не ладят с сохой и бороной. Вместо наблюдения над полевыми работами я перелистываю старинные книги. Что делать? Ум требует мысли, как тело пищи.

Его угнетали оторванность от мира и бездействие, и лишь благодаря выдержке и большой силе волн ему удавалось сохранять внутреннее душевное равновесие.

«Выдающиеся люди эпохи находятся в глубокой ссылке, в Сибири; посредственности - во главе управления», - читаем мы в его записной книжке.

Несколько скрашивала его жизнь в ссылке дружба с крестьянами, которые питали к нему большое доверие. Он часто навещал их и бывал третейским судьей, когда между ними возникали ссоры и недоразумения...

Письма Лунина к сестре и выраженные в них мысли, естественно, не нравились царскому правительству. За «дерзкие мысли и суждения, несоответственные его положению», он лишен был на один год права переписки.

Когда ему принесли официальное сообщение об этом и предложили расписаться на нем, он ответил:

- Что-то много написано, я читать не буду. Мне запрещают писать - не буду!..

Лунин перечеркнул все написанное и на обороте официального отношения написал: «Государственный преступник Лунин дает слово целый год не писать».

Он честно выдержал этот год, ничего не писал, но затем возобновил свою литературную деятельность. Его рукописи: «Разбор донесения Следственной комиссии» и «Взгляд на русское Тайное общество с 1816 по 1826 год» попали к Бенкендорфу, и по его докладу Николай I приказал «сделать внезапный и самый строгий осмотр в квартире Лунина, отобрать у него с величайшим рачением все без исключения принадлежащие ему письма и разного рода бумаги, запечатать оные и доставить к нему; его же, Лунина, отправить немедленно из настоящего места его поселения в Нерчинск, подвергнув его там строгому заключению так, чтобы он не мог иметь ни с кем сношений ни личных, ни письменных впредь до повеления...».

На основании этого царского приказа однажды глубокой ночью, когда Лунин уже спал, двенадцать жандармов и несколько царских чиновников окружили дом декабриста. Жандармы смутились, увидев на стене несколько охотничьих ружей и пистолетов.

Лунина разбудили, он стал одеваться и, глядя на испуганные лица жандармов, сказал:

- Не беспокойтесь, таких людей, как вы, бьют, но не убивают!..

В ту же ночь Лунина увезли из Урика и заключили в Акатуевский тюремный замок при Нерчинских заводах - одно из самых гибельных мест царской каторги, откуда мало кто уже возвращался в мир.

В письме от 25 мая 1841 года Волконский сообщил Пущину об отъезде Лунина:

«Я ехал на рассвете в церковь, когда узнал от собравшихся крестьян о происходящем; натиск чиновников, жандармов их изумлял. Я повернул оглобли и приехал на место происшествия: он уже садился в повозку, я успел пожать руку тридцатипятилетнему другу, успел проводить его на путь новых испытаний душевными молитвами и сердечными желаниями. Михаил Сергеевич был тронут видеть одного из своих при вечной, может быть, с ними разлуке... Грусть по оному вы разделите с нами».

В Акатуе Лунин прожил четыре года - в сырой и темной камере, среди убийц и воров, лишенный книг и возможности писать. Это было медленное умирание.

«Если вы хотите получать от меня письма, - писал он Волконскому, - присылайте бумагу и чернильный порошок».

М.Н. Волконская послала ему несколько книг, продукты и питательный шоколад, а в переплетах книг скрыла бумагу, чернильный порошок и несколько перьев.

Из своей последней тюрьмы Лунин писал Волконским восемь писем, в которых «из могилы Акатуевского острога ощущался голос высокого духа и светлой мысли».

Он мужественно переносил лишения и писал М.Н. Волконской; «Я погружен во мрак, лишен воздуха, пространства и пищи, окружен разбойниками, убийцами и фальшивомонетчиками. Мое единственное развлечение заключается в присутствии при наказании кнутом во дворе тюрьмы. Перед лицом этого драматического действия, рассчитанного на то, чтобы сократить мои дни, здоровье мое находится в поразительном состоянии, и силы мои далеко не убывают, а, наоборот, кажется, увеличиваются...

Все это совершенно убедило меня в том, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастны только дураки и глупцы».

Лишь одного живого человека из далекого счастливого прошлого Лунину удалось увидеть в своей акатуевской могиле: незадолго перед смертью его навестил Н. И. Пущин, брат декабриста, ревизовавший в то время сибирские места заключения.

3 декабря 1845 года, через двадцать лет после восстания декабристов, Лунин скончался в своей тюремной камере во время сна, от апоплексического удара, одинокий, вдали от родных и друзей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ1LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTU0MTYvdjg1NTQxNjU4Ni8xYmFiZDEvTGd0UXhtZ2hJRzQuanBn[/img2]

Могила М.С. Лунина в Акатуе. Фотография 1950-х.

Человеком «гордой, непреклонной, подавляющей отваги» называл Лунина Герцен. Узнав о его гибели, он писал: «Странная Русь: высшими плодами являются люди, опередившие свое время до того, что, задавленные существующим, они бесследно умирают по ссылкам».

Свое сочинение «Взгляд на русское Тайное общество с 1816 по 1826 год» Лунин заключил словами: «От людей можно отделаться, но от их идей нельзя... На время могут затмить ум русских, но никогда их народное чувство».

Еще находясь на поселении в Урике, Лунин писал в одном из своих писем: «Последним желанием Фемистокла в изгнании (из Афин. - А.Г.) было, чтобы перенесли смертные останки его в отечество и предали родной земле; последнее желание мое в пустынях сибирских, чтоб мысли мои, по мере истины, в них заключающейся, распространялись и развивались в умах соотечественников».

Со дня образования деятельности тайных обществ и восстания декабристов прошло почти полтора столетия. Мысли Лунина широко «распространялись и развивались в умах соотечественников», как он об этом мечтал. Революционные чаяния и мечты декабристов превратились на нашей родине в действительность. Мы преклоняемся перед их подвигом и отдаем должное одному из замечательнейших деятелей раннего поколения русских революционеров - Михаилу Сергеевичу Лунину.

* * *

Тяжкая участь постигла штабс-капитана П.А. Муханова, члена Северного тайного общества, талантливого литератора, друга К.Ф. Рылеева, посвятившего ему свою думу «Смерть Ермака».

Еще задолго до восстания он встретился с Варварой Михайловной Шаховской, полюбил ее и решил связать с нею свою судьбу. Желая быть ближе к любимому человеку, она поселилась у своей сестры, бывшей замужем за декабристом Александром Николаевичем Муравьевым, жившим в Сибири на поселении и получившим разрешение поступить на государственную службу. Муханов по отбытии каторги был направлен на поселение в Братский Острог Нижнеудинского округа.

Живя в доме зятя, Шаховская наладила тайную переписку с Мухановым, когда тот отбывал после крепости каторгу. Через нее и декабристы начали направлять свои письма в Москву и Петербург, в адрес Е.Ф. Муравьевой и Н.Н. Шереметевой, матери Якушкиной, которые рассылали их по назначению.

Письма из России и многочисленные посылки заключенным декабристам также направлялись через Шаховскую. Переписка не могла производиться открыто, и корреспондентам приходилось прибегать к разным уловкам и ухищрениям. Кипы писем отправлялись в чемоданах и ящиках с двойным дном: сверху клались разные вещи, а письма - между первым и вторым дном. Такие ящики отвозили из Читы, а позже из Петровского завода местные купцы. Часто деньги и письма пересылались заклеенными в переплеты книг.

На пути Шаховской неожиданно встал проходимец, авантюрист и провокатор Роман Медокс. Проникнув в дом А.Н. Муравьева под видом учителя его детей, он прикинулся влюбленным в Шаховскую, все высматривал и выведывал и обо всем посылал Бенкендорфу, а иногда даже самому Николаю I полные лжи и всяких выдумок письма и донесения. Ему удалось даже побывать в Петровском заводе и встретиться с декабристами. Его провокаторская деятельность, к счастью, никому вреда не причинила, а сам он, будучи разоблачен в своих лживых провокаторских донесениях, был заключен в крепость.

Имя Шаховской должно быть поставлено в один ряд с именами жен декабристов, но личная жизнь ее сложилась еще печальнее и трагичнее: жены декабристов, последовавшие на каторгу за своими мужьями, равно и Полина Гебль, и Камилла Ле-Дантю, вышедшие замуж уже в Сибири, сумели облегчить участь своих мужей, найти на каторге свое счастье и ощутить радость жизни. Шаховской не дано было и это. Семнадцать лет стремилась она связать свою жизнь с Мухановым, десять лет прожила вблизи мест его заключения и поселения, но ей ни разу не удалось даже увидеться с ним за все эти годы.

12 июля 1833 года Шаховская обратилась к Бенкендорфу с письмом, в котором просила дать ей разрешение на брак с Мухановым. «Я с детства, - писала она, - связана сердечным влечением с одним несчастным... Вовлеченный в мрачные события 1825 года, Муханов был осужден на восемь лет каторжных работ. Так как я не была соединена с ним узами, которые позволили бы мне следовать за ним, я обещала ему, что, когда он будет ссыльнопоселенцем, сделаю все, чтобы соединиться с ним, и с этого мгновения, в продолжение семи тяжких лет, эта мысль не переставала быть единственным желанием моего сердца...

Муханов страдает... Я знаю, что болезнь и страдания подтачивают его жизнь, что, когда сердце друга доведено до самого плачевного состояния, только ласковые заботы могут его поддержать и успокоить...

Лишенная в дебрях Сибири всех услад жизни, я связана с тем, кого избрало мое сердце, на ком почиет благословение моей дорогой матери, последнее - увы! - что я получила здесь на земле от нее...»

Это письмо исстрадавшейся девушки Бенкендорф представил царю, и на нем появилась бездушная резолюция: «Доложено государю. Приказано оставить».

Разрешения на брак Шаховской, таким образом, не последовало. Отвечая Шаховской на ее ходатайство, Бенкендорф сослался на церковные законы: поскольку брат Шаховской был женат на сестре Муханова, брак самого Муханова на сестре его зятя, Шаховского, не может быть разрешен. Об этом Шаховская сумела осведомить Муханова.

Муханов с своей стороны протестует и всячески стремится к осуществлению своей давней мечты. 22 июля 1833 года он пишет сестре: «Глупое свойство наше не есть родство - многие примеры в Петербурге, Москве и в России убеждают меня, что подобные старообрядческие препятствия ныне не существуют. Самая ссылка, разрушающая связи мужа с женой, неужели не разрушает свойства и не благоприятствует совершению наших желаний?..»

В 1834 году Муханов получает от Шаховской письма уже из Вятки, куда переехал муж сестры, А.Н. Муравьев, назначенный туда председателем уголовной судебной палаты. Письма Шаховской исполнены «самой убийственной горечи», и сам Муханов глубоко скорбит. Он продолжает, однако, надеяться, но надеждам его не суждено было осуществиться. В 1835 году Муравьева переводят в Симферополь, и туда же уезжает с сестрой Шаховская. Она безмерно устала от всего пережитого и не в состоянии больше надеяться и питать этими надеждами своего несчастного друга.

24 сентября 1836 года, в расцвете своей молодой неудавшейся жизни, она скончалась в Симферополе.

Муханов тяжело воспринял известие о смерти Шаховской. Когда он строил себе жилище в Братском Остроге, незадолго до ее смерти, он все еще надеялся на приезд Шаховской и с грустью писал сестре, что еще не знает, «нужен ли для него хорошенький домик или узкий гроб».

По ходатайству родных Муханова перевели из Братского Острога в селение Усть-Кудинское под Иркутском. Все пережитое тяжело отразилось на его здоровье. С родины приходили письма о смерти сестры и самых близких людей. Их уже оставалось мало, и он с грустью писал о себе: «Для них - я отпет на площади (имеется в виду Сенатская площадь. - А.Г.) и похоронен в Сибири...»

Мать долго и безнадежно хлопотала о возвращении сына на родину. Лишь в конце 1853 года Николай I дал на это согласие, и то с оговоркою: «Согласен; но ежели Закревский согласится, все-таки надо будет за ним строжайше смотреть». Царская «милость», однако, запоздала - Муханов не мог уже воспользоваться ею: 12 февраля 1854 года он скончался.

Его похоронили в ограде иркутского Знаменского женского монастыря. Неподалеку от него в том же году была похоронена Е.И. Трубецкая.

Мать Муханова ненамного пережила сына: она скончалась через год с небольшим, 5 июля 1855 года.

* * *

Трагически сложилась жизнь И.В. Поджио, также поселившегося вместе с братом, А.В. Поджио, в селении Усть-Кудинском под Иркутском.

Братья происходили из древнего итальянского рода. Отец их переселился в конце восемнадцатого века в Россию и здесь стал одним из строителей Одессы.

Охваченные революционными идеями своего века, оба сына его встали на своей новой родине в ряды декабристов. Старшему, Иосифу Викторовичу, было в то время тридцать три года, младшему, Александру Викторовичу, - двадцать семь лет. Оба были арестованы.

Совсем молодой, еще до восстания 14 декабря, скончалась жена старшего брата, Иосифа Поджио. На руках у него осталось четверо детей, и он женился вторично, на дочери влиятельного сановника, сенатора, генерал-лейтенанта А.М. Бороздина. В апреле 1826 года у них родился сын.

После разгрома восстания И. Поджио был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. С грустью вспоминая короткие годы своего счастья, он недоумевал, почему от жены нет никаких известий. Это тем более волновало его, что жены других декабристов уже имели свидания со своими арестованными мужьями, а некоторые получили даже разрешение ехать вслед за ними в Сибирь.

Между тем Мария Андреевна Поджио, очень любившая мужа, в это время не только не могла добиться свидания, но даже не знала, что с ним и где он. В 1829 году ему разрешено было писать жене, но запрещено было указывать место своего нахождения.

Отец, Бороздин, всячески мешал дочери: он перехватывал письма ее к мужу и письма Поджио к жене, требовал, чтобы она порвала всякую связь со своим преступным мужем и смотрела на него как на покойника.

И. Поджио приговорен был к двенадцати годам каторжных работ. Это явилось поводом к тому, что отец стал еще больше чернить мужа в глазах дочери и еще настойчивее мешал ей выполнить свой долг.

Но она продолжала стоять на своем. Узнав, что в Сибирь уже выехали многие жены декабристов, она стала и сама собираться в путь, надеясь отыскать мужа в далекой Сибири.

Тогда Бороздин прибегнул к решительной и бесчеловечной мере. Пользуясь своими связями, он сумел добиться, чтобы находившегося в Свеаборгской крепости И. Поджио не отправляли в Сибирь, а перевели в Шлиссельбургскую крепость и оставили там на неопределенное время.

Шли годы. Декабристы жили в Чите, а затем в Петровском заводе, жили дружной, крепко сплоченной семьей, а И. Поджио продолжал томиться в крепости, ничего не зная о судьбе жены и детей.

Между тем жена не переставала стремиться к мужу. Она всюду искала его и могла лишь узнать, что в Сибири его нет, а жив он или умер, никто не мог ей сказать. Это знал лишь отец, а он молчал и делал все для того, чтобы она забыла о муже.

Лишь в 1834 году, когда уставшая и измученная женщина, уверенная, что мужа уже нет в живых, вышла вторично замуж, для И. Поджио открылись наконец двери тюрьмы, и он был отправлен на поселение в Усть-Кудинское.

Долгие одинокие годы, проведенные Иосифом Поджио в крепостном каземате, не умалили его любви к жене. Ничего не зная о ней и детях, он не переставал надеяться на приезд жены.

Брат его и товарищи по каторге знали истину, но ни у кого не хватило духа рассказать обо всем больному, измученному и уставшему человеку, который продолжал жить надеждами на возможность снова наладить свою так жестоко и бесчеловечно разбитую семейную жизнь.

Много позже он узнал правду, в мучительной тоске проводил свои последние годы и в 1848 году скончался в Иркутске.

* * *

Пользовавшийся любовью и сердечной привязанностью всех, кто знал его, декабрист Ф.Б. Вольф был прекрасным врачом и на редкость бескорыстным человеком. До восстания он был врачом при главнокомандующем Второй армии П.X. Витгенштейне. В члены Тайного общества его принял Пестель. Сама судьба, казалось, готовила декабристам в его лице врача и спасителя.

За здоровьем декабристов следил и лечил их на каторге молодой, только что выпущенный из академии врач Ильинский. У него не было никакого практического опыта, и к нему редко кто обращался за помощью. Не только декабристы, но и другие заключенные предпочитали обращаться к доктору Вольфу.

Однажды занемог комендант тюрьмы, генерал Лепарский. Ильинский боялся приступить к такому важному больному, и жены декабристов посоветовали семидесятилетнему Лепарскому обратиться к Вольфу. На вопрос Лепарского, сможет ли Вольф взяться за его лечение, тот ответил утвердительно, но предупредил, что он лишен права официально заниматься практикой и рецепты его не примут ни в одной аптеке.

При этом Вольф выразил опасение, что в случае смерти коменданта, его, чего доброго, еще обвинят в отравлении генерала. Вольф предложил, чтобы лечение вел официально Ильинский, а лекарства прописывал под его, Вольфа, диктовку. На том и порешили, и Лепарский скоро выздоровел. В знак благодарности комендант сообщил об этом Бенкендорфу, и вскоре из Петербурга пришло повеление с собственноручной пометкою Николая I: «Талант и знание не отнимаются. Предписать иркутской управе, чтобы все рецепты доктора Вольфа принимались, и дозволить ему лечить».

Слава об искусстве Вольфа быстро распространилась, и к нему стали приезжать за врачебными советами из Нерчинска, Кяхты, из соседних селений и даже из Иркутска.

Вольфу разрешено было в любое время выходить из тюрьмы, правда в сопровождении конвойного. В одной из тюремных камер Вольф проводил прием больных. Жены декабристов выписывали для него русские и иностранные медицинские журналы и книги. О бескорыстии Вольфа ходили легенды.

Он вылечил однажды тяжело больную жену крупного иркутского золотопромышленника.

Приговоренная к смерти, она выздоровела и поднялась с постели. Муж ее преподнес врачу два цибика, вместимостью фунтов на пять каждый. Один цибик был наполнен чаем, другой - золотом. Вольф поблагодарил, взял цибик с чаем, а второй отставил в сторону и решительно отказался принять его.

«Я была тогда ребенком, - вспоминала позже дочь декабриста Анненкова, Ольга, - но этот факт замечательно ясно врезался мне в память. Все были поражены этим поступком Вольфа и долго о нем говорили».

В другой раз Вольф, искуснейший врач, который, по выражению М. Бестужева, мертвых поднимал на ноги, вылечил одного крупного сибирского золотопромышленника, от которого отказались все иркутские врачи. Тот послал ему в пакете пять тысяч рублей и, зная бескорыстие Вольфа, написал в записке: «Если не возьмете из дружбы, брошу в огонь».

Вольф не принял денег.

«Бессребреник и целитель» звали его все, и его бескорыстие тем более поражало, что он не имел никакого состояния и всегда жил очень скромно.

В конце 1854 года Вольф заболел и за два года до амнистии скончался. Он жил тогда в Тобольске, куда переехал из Иркутска.

Известие о его смерти глубоко опечалило декабристов.

Его провожали к могиле товарищи по ссылке и все местное население. Похоронили его рядом с А.М. Муравьевым. Все с большим уважением и любовью вспоминали его.

Очень многих он спас от смерти, и рецепты его хранились с благоговением. Все свое имущество Вольф, умирая, завещал нуждавшимся товарищам.

Так сложилась жизнь декабристов, отбывавших ссылку под Иркутском.

БРАТЬЯ И СЕСТРЫ БЕСТУЖЕВЫ

Нас было пять братьев, и все пятеро погибли в водовороте 14 декабря.
М. Бестужев

В ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13 декабря 1825 года, за пятнадцать часов до восстания декабристов, в квартире на 7-й линии Васильевского острова в Петербурге собралась вся семья Бестужевых. Приехавшая накануне из деревни мать, Прасковья Михайловна Бестужева, сидела в окружении своих пяти сыновей и трех дочерей. Она давно не виделась с ними и была счастлива.

Взор ее с восторгом останавливался то на одном, то на другом, и каждого из них она любовно расспрашивала о его занятиях, жизни, службе. Каждому из них ее материнское сердце предвещало блестящую и прочную будущность: трое старших - Николай, Александр Бестужев (Марлинский), в то время уже известный писатель, и Михаил - были в офицерских чинах, Петр, мичман, был адъютантом главного командира кронштадтской крепости вице-адмирала Моллера, самый младший, Павел, готовился в офицерских классах артиллерийского училища в гвардейскую конную артиллерию. Матери казалось, что дети ее счастливы, и она была счастлива их счастьем.

Старших сыновей в этот день посетили друзья - К.Ф. Рылеев, И.И. Пущин, Г.С. Батенков, К.П. Торсон. Прасковья Михайловна приветливо встречала их.

Сыновья Бестужевой были между тем озабочены: сразу после обеда они должны были отправиться к Рылееву, на последнее перед восстанием собрание, и на душе у них было неспокойно. Они старались улыбаться, когда чувствовали, что мать любуется ими, и, чтобы не выдать своего душевного волнения, поддерживали друг друга одними им понятными взглядами: лишь вечер и ночь отделяли их от восстания и кровавых событий на Сенатской площади.

После обеда братья поцеловали мать, простились с нею и с сестрами и уехали. Могла ли мать думать, что не пройдет и суток, как ее радостные мечты и настроение сменятся горестной действительностью!

Старшие братья чувствовали, что, быть может, навсегда покидают материнский дом, и потому приняли меры, чтобы младшие братья уже с вечера отправились к местам их службы: Петр - в Кронштадт, Павел - в училище. Они хотели, чтобы в случае разгрома восстания хоть эти двое остались при матери.

Петр, однако, не поехал в Кронштадт и на другой день оказался на Сенатской площади рядом со своими тремя старшими братьями.

- Я не мог лишить себя завидной участи разделить опасность вашего славного предприятия, - объяснил он братьям свое появление на площади.

Расставшись с матерью, Михаил отправился проверить караулы и по пути заехал проститься со старшей дочерью вице-адмирала Михайловского, которую любил. Она провожала его в передней, он обнял ее, поцеловал в лоб и тихо сказал:

- Прощай, мой друг!

Но, видно, лицо и голос Бестужева выдавали его волнение, и сама она кое-что слышала о подготовлявшемся восстании. Она побледнела и потеряла сознание. Бестужев вынужден был сдать ее на руки няне и спешно удалился.

На другой день прямо с Сенатской площади братья явились на короткое время домой. Первым пришел Михаил.

- Сестра, я погиб, я теперь ничто! - сказал он и стал срывать с себя знаки отличия.

Он был очень голоден, поел, немного успокоился, оказавшись среди близких, долго спал и, подкрепив силы, простился с матерью и сестрами и навсегда ушел из дома.

Пришел Александр, Он бросился перед матерью на колени со словами:

- Это я погубил своих братьев, без меня они не попали бы на Сенатскую площадь!

Не переодеваясь, он в полной форме в тот же вечер сам явился в Зимний дворец, рассматривая свою явку как сдачу оружия победившему противнику.

Явился домой и брат Николай.

- И ты также замешан? - спросили сестры.

- Да ведь по нашим законам, - ответил он, - я уже тем был бы виноват, что знал, да не донес, а мог ли я донести на свою кровь?..

Николай Бестужев прекрасно рисовал и попросил сестру!

- Дай красок ящик, Да вели принести чаю...

Выпив чаю и переодевшись, Николай тоже ушел. Он занимал должность начальника Морского музея, а до того - помощника директора маяков на Балтийском море, и после разгрома восстания хотел перейти по замерзшему Финскому заливу, через ближайшую границу, в Швецию.

Опасаясь, что матросы могут его узнать, он зашел по дороге к приятелю, сбрил баки, подкрасил лицо, прищурил один глаз, надел нагольный тулуп и шапку, взял салазки и спокойно прошел мимо часового. Он дошел уже до Толбухина маяка и остановился в попутном матросском домике, чтобы обогреться и подкрепиться. Баба в матросском домике дала ему поесть, но, заметив на руке Бестужева кольцо и всмотревшись в его загримированное лицо, сказала явившимся сыщикам:

- Кажись, у меня Бестужев. Лицо не то, а по манирам как бы и он. Да и перстень...

Один из сыщиков тоже стал вглядываться в лицо Бестужева.

- Николай Александрович, - сказал он, - ведь я вас узнал!

- Коли узнали, так ведите! - ответил Бестужев. В ту же ночь его доставили в Зимний дворец.

Зашел домой и быстро уехал в Кронштадт и четвертый брат, Петр.

* * *

Ночью в квартиру Бестужевых пришли с обыском. «Это была махина страшная», - вспоминала старшая сестра, Е.А. Бестужева. Мать уже спала, и она стала перед дверью ее спальной.

- Вам велено осмотреть братьев, а мать не приказано убивать? - спросила она.

- Нет!

- Так дайте же я сама распоряжусь. Маменька, вы спите? - спросила она через дверь.

- Нет еще.

- Прислали за братьями, чтобы шли присягать, - сказала она, стараясь хоть на время скрыть от нее случившееся.

- Вот нашли время! - проворчала та.

Никого из братьев сыщики уже не нашли в квартире.

Лишь один Павел из всех пяти братьев не был замешан в деле 14 декабря. Но и он не избежал общей их участи. Проходя как-то по дортуарам училища, великий князь Михаил Павлович, брат Николая I, увидел на столике «Полярную звезду».

В «Полярной звезде», лежавшей на столике между двумя кроватями, была напечатана «Исповедь Наливайки» Рылеева.

- Кто здесь спит? - гневно спросил он.

- Бестужев, ваше высочество! - ответили ему.

- Арестовать его! - приказал великий князь.

Было наряжено следствие, и выяснилось, что «Полярную звезду» читал вовсе не Павел Бестужев, а его товарищ, спавший по другую сторону столика. Но по ходу следствия было ясно, что Павла хотят удалить из училища, и потому юноша сказал великому князю:

- Ваше высочество, я сознаюсь! Я кругом виноват, я должен быть наказан уже потому, что я - брат моих братьев.

Этот смелый ответ юного Павла решил его участь: он был исключен из училища и направлен солдатом в Бобруйскую крепость.

Когда мать узнала, как вел себя ее Павел, она сказала:

- Что ж, вы хотите, чтоб он убивался? Никогда этого не дождетесь... А вот великий князь, обманувший меня, даст ответ богу!..

Мать долго хлопотала об освобождении Павла. Она писала Николаю I, что это ее последний сын и что он ни в чем не виновен. Царь отвечал: «Мы его накажем по-отечески»...

Три старших брата - Николай, Александр и Михаил - оказались после суда на каторге и в ссылке, а Петр был отправлен солдатом на Кавказ. Впоследствии на Кавказ попал из Бобруйской крепости и Павел. Оба брата случайно встретились в Тифлисе, у А.С. Грибоедова, который состоял при А.П. Ермолове, управлявшем гражданской частью на Кавказе. Грибоедов всегда старался, чем мог, быть полезным братьям и облегчить их положение.

Петр несколько лет воевал на Кавказе, участвовал в штурмах Карса и Ахалцыха, был ранен, но попал затем в лапы одного из тех мрачных «бурбонов», которые всячески истязали солдат. Выведенный из равновесия его издевательствами, Петр Бестужев заболел и начал проявлять признаки душевной болезни.

Петр пишет матери нежные письма. Цитируя стихи Байрона из «Шильонского узника», он говорит, что блуждает, как тень, по кругу людей.

Как облако при ясном дне,
Потерянное в вышине,
И в радостных его лучах
Ненужное на небесах.

Он мечтает вернуться к матери:

И вас увижу ль я, родительские нивы,
Где солнце юности под рощею взошло,
Где опыт охладил священные порывы
И думы черные наморщили чело!

Тщетно просила мать разрешить ей взять сына к себе в деревню и лечить, пока это было еще возможно. Но царь даже не отвечал на ее письма.

Матери вернули сына Петра лишь тогда, когда болезнь его обострилась до последней степени. Семь лет он мучил ее и сестер, и, когда состояние его стало опасным и угрожающим, мать обратилась к Бенкендорфу с просьбой разрешить поместить сына в больницу для умалишенных, находившуюся в пяти верстах от Петербурга, по петергофской дороге.

Бенкендорф доложил об этом Николаю I, и тот, властитель огромной империи, распорядился: «В просьбе отказать, так как это заведение находится очень близко от столицы».

Даже Бенкендорф устыдился этой бессмысленной царской резолюции: он сам дал разрешение поместить умалишенного Петра Бестужева в больницу, где тот через три месяца, в 1840 году, скончался.

* * *

Всех четырех братьев отправили после ареста в Петропавловскую крепость, и старшая сестра их, Елена Александровна, стала фактической главой семьи. Женщина исключительного благородства, большой души и нежного сердца, она всю свою жизнь самоотверженно посвятила матери, братьям и сестрам.

«Она делается, - писал о ней историк М.И. Семевский, - каким-то гением-спасителем в своей разбитой семье: поддерживает окончательно убитую горем мать, навещает - среди множества препятствий - узников-братьев, из последних средств шлет им постоянно все необходимое в Сибирь и на Кавказ, хлопочет за них, исполняет массу поручений; делается редакторшей, издательницей, комиссионершей брата Александра; вымаливает брату Петру прощение; мужественно выносит страдания при виде сумасшедшего брата, помещает его в дом умалишенных, куда с трудом принимают его, опасаясь его политической неблагонадежности; наконец, схоронив трех братьев и мать, продает свой скарб и с двумя сестрами едет в Сибирь оживить своим участием оставшихся двух братьев».

Три умерших брата, о которых писал М.И. Семевский, это: Петр, о котором сказано выше, Александр и Павел.

Александр Бестужев (Марлинский) был направлен после суда в Якутск, оттуда переведен в 1829 году на Кавказ, в 1836 году произведен в прапорщики и награжден орденом, 7 апреля 1837 года был убит при высадке десанта в Адлере.

Павел, прослужив год в Бобруйске, был направлен на Кавказ; выйдя в отставку, женился и 27 октября 1846 года скончался.

Братья обожали сестру. Александр Бестужев называл Елену Александровну образцом сестер. «Отрадно, - писал он, - быть братом этой души высокой...»

Свое высокое самоотверженное служение Елена Александровна Бестужева начала в день восстания, 14 декабря 1825 года, - ей было тогда тридцать три года - и продолжала сорок девять лет, до 2 января 1874 года, дня своей смерти. Ей было тогда восемьдесят два года.

Как и братья, она унаследовала свои прекрасные душевные качества от отца, А.Ф. Бестужева, который оставил военную службу вследствие ненависти к Аракчееву и говаривал детям: «Не оставлю богатства, но честное имя и хорошее воспитание. Сами все заработаете».

Сразу после ареста братьев Елена Александровна начала хлопотать о свидании с ними, но получила его лишь через полгода, 11 июля 1826 года.

- А ведь ты, сестра, я думаю, догадывалась? - спросил ее Николай, когда они наконец увиделись.

Вопрос был задан в присутствии коменданта, и сестра нашлась:

- Нет, я не догадывалась, а если бы догадалась, то спрятала бы платье и не пустила вас...

Брат Александр шутил:

- Помнишь, сестра, как не хотелось мне, когда я был в Горном корпусе, ехать в Сибирь? И я говорил тогда матушке: «Ведь я нашалю впоследствии, так меня и без Горного корпуса сошлют в Сибирь»...

Передавая братьям белье и вещи, сестра сумела положить в чемоданчики три книги: Александру - Библию на итальянском языке, Николаю - «Сентиментальное путешествие» Стерна, Михаилу - сочинения Расина.

Книги эти, по признанию братьев, не только служили им отрадою в их тюремной жизни, но, быть может, спасли от сумасшествия.

Зная, с каким трудом жены декабристов получали разрешение следовать за своими мужьями, мать и сестры Бестужевых не сразу начали хлопотать об этом: они были уверены, что царь откажет. И мать долго не решалась обратиться к Николаю 1, зная, что тот уже отказал в этой просьбе старикам Ивашевым и другим.

Но П.М. Бестужевой было уже семьдесят лет, ей очень хотелось повидать перед смертью сыновей, и в 1845 году она решилась наконец обратиться к царю с просьбой о «милости»: милости разрешить ей добровольно отправиться на каторгу и обречь себя на бесконечные муки и страдания.

Ей пришлось просить, доказывать, унижаться, и царь наконец разрешил. Она начала готовиться с дочерями к дальнему путешествию, к новой, чуждой им жизни. Они продали все, что не могли взять с собою, закупили все необходимое для жизни в Сибири и отправили в Селенгинск, где жили Михаил и Николай Бестужевы, и сами выехали из Петербурга в Москву.

Но, пока они собирались, Николай I раздумал и взял обратно свое разрешение Бестужевой ехать с дочерями в Сибирь. Они были потрясены, получив от Бенкендорфа бумагу, в которой тот сообщал, что государь запретил им ехать в Сибирь «собственно для их же пользы».

Мать и три дочери оказались между небом и землею, в незнакомом им городе, без всяких средств к жизни. У них не было даже приличного платья, чтобы показаться на людях. Но предложение царя не ехать в Сибирь «собственно для их же пользы» мать поняла так, что царь, видимо, желает вернуть ей сыновей и избавить ее и дочерей от поездки в Сибирь.

Но время шло, надежды таяли, и мать Бестужевых, старая, измученная женщина, не выдержав выпавших на ее долю испытаний, тяжело заболела и в 1846 году скончалась.

Сестры остались одни. Похоронив мать, Елена Александровна с огромным трудом все же добилась разрешения выехать в Сибирь, «на добровольное, вечное... заключение с братьями».

Братья уже давно ждали их. Они сделали все, чтобы возможно лучше и уютнее обставить жизнь сестер в Селенгинске. Своими руками они оштукатурили дом внутри и снаружи, сменили окна, полы, крышу, покрасили стены и полы, пристроили рядом кухню и баню, выкопали погреб. Выполнить все это было трудно, ибо многого в Селенгинске нельзя было достать, и им приходилось выписывать необходимые материалы из Кяхты или Иркутска. Нехватка какой-нибудь мелочи иногда надолго останавливала работы.

Сестры выехали наконец в Сибирь. Шел 1847 год. По пути в Селенгинск они неожиданно встретились с декабристом Г.С Батенковым. Они видели его в последний раз 13 декабря 1825 года, накануне восстания - он посетил Бестужевых в тот день, когда вся семья сидела в последний раз за обеденным столом. Около двадцати лет продержали Батенкова в Алексеевской равелине Петропавловской крепости и после освобождения направили на поселение в Томск. Узнав, что должна приехать Елена Александровна с сестрами, он приехал повидаться с ними.

Батенков долго и много говорил, а сестры очень устали с дороги.

- Мы спать хотим, Гавриил Степанович, - пыталась остановить его Елена Александровна.

- Да ведь я двадцать лет молчал, дорогая Елена Александровна, - ответил, не обижаясь, Батенков.

...Встреча сестер с братьями была нежной и трогательной. Население Селенгинска хорошо знало Бестужевых, вышло сестрам навстречу, и они с трудом могли пробраться сквозь густую толпу в объятия братьев.

Со дня восстания на Сенатской площади прошло уже двадцать два года, и все они очень постарели. Елене Александровне было уже пятьдесят пять лет, Марии и Ольге - немного меньше. Брату Николаю было пятьдесят шесть лет, Михаилу - сорок семь. Жизнь братьев и сестер после всего пережитого близилась к концу, и свидание их было тем более радостным.

- Знаешь ли, милая Елена, - говорили ей братья, - ведь только твое обещание приехать к нам и поддерживало нас все это время.

Нетрудно представить себе, как рады были они друг другу после такой длительной разлуки. В письме к другу своей юности А.Н. Баскакову Михаил Бестужев писал: «Мы так молоды расстались с тобою, а потом, когда между нами легла могила, когда нас схоронили заживо, для нас не стало ни настоящего, ни будущего; одно сознание прошедшего оживляет по временам наше мертвенное существование. Им, как воздухом, мы и дышим... С кем же, как не с тобою первым, мне поделиться радостью, посетившею нас впервые с тех пор, как мы умерли для всех радостей?.. Не стану описывать, что со мною было, что происходило во мне при свидании с милыми сестрами.

Спроси у своего нежного, доброго сердца, и оно тебе все расскажет, а я не в силах: перо отказывается, и у меня в голове и сердце до сих пор такой хаос...»

Этот хаос чувств длился долго. «Если бы Вы случились теперь здесь, - писал Н. Бестужев С.П. Трубецкому, - то, несмотря на Вашу солидность, милостивый государь, я бы ухватил Вас и заставил бы протанцевать польку вместе со мною. Я до того оглупел в это время, что ни одна серьезная мысль нейдет мне в голову, и, несмотря на то, что работы пропасть, я не могу ни за что браться. Это самый беззаботный период моей жизни».

Постепенно жизнь налаживалась и входила в свою нормальную колею. Все домашнее хозяйство перешло в руки Елены Александровны. М. Бестужев случайно приобрел фортепьяно, сестры Мария и Ольга прекрасно играли, и каждый вечер из окон бестужевского дома неслись звуки чудесной музыки. Для жителей небольшого Селенгинска это было не совсем обычное явление.

Братья и сестры делились друг с другом воспоминаниями о пережитом. Трех братьев - Александра, Петра и Павла - в то время уже не было в живых. Николай и Михаил вспоминали, как они в последний раз встретились в Иркутском остроге с братом Александром. Он уезжал на поселение в Якутск, а их отправляли в Читинскую каторжную тюрьму.

Ожидая отправки на поселение, Александр случайно встретился тогда в бане с декабристом Якушкиным. Они обрадовались друг другу, крепко обнялись, и Бестужев порадовал Якушкина дорогим подарком: отдал ему только что вышедшую тогда поэму Пушкина «Цыганы». Из Якутска Александр позже иронически писал братьям, что дни его «состоят из глотков чая, клубов табачного дыма, вздохов и зевоты».

* * *

В Селенгинске жил вместе с Бестужевыми их давний близкий друг, бывший моряк, декабрист К.П. Торсон. Люди образованные и разносторонне талантливые, особенно Николай Бестужев, они оставили по себе в Восточной Сибири добрую память.

Выйдя на поселение, Бестужевы занялись сельским хозяйством. Пахотные земли в то время не имели в Сибири особой ценности, сеять хлеб было невыгодно. Бестужевы занимались им десять лет, но, писал Михаил Бестужев, «почти десять лет мы зарывали наши деньги без всякого вознаграждения» в землю. Они бросили земледелие и перешли к скотоводству. Построив себе в поле хижину, Николай Бестужев вел отшельнический образ жизни и, гоняя стадо овец, не расставался с сочинениями Тацита на латинском языке.

Бестужевы занялись скотоводством, их стадо состояло уже из нескольких сот баранов, но шерсть ценилась в Сибири дешево, и скотоводство они тоже вынуждены были бросить.

«Нужда начала хватать нас за бока», - писал Михаил Бестужев. Необходимо было заняться чем-нибудь таким, что давало бы возможность существовать. Пришлось вернуться к ремесленным навыкам, приобретенным еще на каторге.

М. Бестужев придумал удобную для поездки по горным дорогам двуколку на деревянной рессоре. Их делали, под его руководством, буряты и одновременно обучались столярному, слесарному, кузнечному и другим мастерствам. Под именем «бестужевых сидеек» эти двуколки быстро распространились по всему гористому Забайкалью, и благодаря простоте конструкции и легкости производства их стали изготовлять чуть ли не в каждой деревне.

Декабрист Торсон увлекся в Сибири идеей механизации сельского хозяйства. Он изобрел молотильную машину, машину для резки соломы, которая, по его мнению, «в здешнем крае должна быть основанием хозяйства». Однако в условиях разрозненного сибирского мелкого хозяйства опыт Торсона обречен был на неудачу, и он тяжело переживал это.

Николай Бестужев занялся портретной живописью. Приехав как-то в Кяхту, он нарисовал несколько удачных портретов, и его засыпали заказами. Он прожил там несколько месяцев и заработал приличную сумму. Будучи дилетантом, он рисовал сначала в манере известного французского миниатюриста Изабэ, а затем, ознакомившись с портретами популярного тогда в Петербурге художника П.Ф. Соколова, усвоил его манеру.

По сохранившимся рисункам Н. Бестужева и Ивашева можно составить себе представление и о том, как жили декабристы в Читинском остроге, в Петровской каторжной тюрьме и на поселении. Читинская церковь, где венчалась с Анненковым Полина Гебль, Дамская улица, на которой жили жены декабристов, ворота и частокол Читинского острога, план каземата и виды Петровского завода - все, что ласкало и угнетало взоры декабристов в их тридцатилетней каторге и ссылке, нашло свое отражение в рисунках и акварелях Н. Бестужева, Ивашева и других декабристов. За годы пребывания на каторге и в ссылке Н. Бестужевым создано свыше четырехсот портретов декабристов, их жен и друзей и свыше шестидесяти видов Читы, Петровского завода, Селенгинска и других мест Сибири.

На досуге Николай Бестужев с увлечением занимался любимейшим делом своей жизни - упрощением хронометров. Он мечтал об этом в гробовом одиночестве Шлиссельбургской крепости, увлекался в Читинском остроге и не переставал работать на поселении.

С помощью перочинного ножа и небольшого подпилка он соорудил в сутолоке читинской тюремной жизни токарный станок и делительную машину для нарезки зубьев и создал новый тип хронометра. Для их проверки по звездам он изготовил и установил во дворе тюрьмы обсерваторию с телескопом.

Как настойчив был Н. Бестужев в осуществлении владевшей им идеи, видно из того, что он в течение двух лет добивался получения из Петербурга необходимого ему толстого латунного листа. Наконец он обратился за этим к директору Пулковской обсерватории, известному астроному В.Я. Струве. Желанный лист латуни прибыл наконец, но уже после смерти Н. Бестужева.

Он оставил восемь пар изготовленных им и разобранных часов. Несмотря на помощь специально приглашенных часовых мастеров, собрать их никому не удалось - это мог бы сделать лишь их творец, а он находился уже в могиле.

Братья Бестужевы занимались и литературой. Александр Бестужев (Марлинский) был известным писателем своего времени, Николай Бестужев также печатался в журналах еще до восстания 14 декабря 1825 года, и своей литературной работы они не оставляли на каторге и в ссылке.

Елена Александровна и сестры много помогали братьям в их разнообразных занятиях и особенно интересовались их литературными трудами.

- Ты бы писал, Николушка, - как-то сказала брату Елена Александровна. - Помнишь, в «Сыне отечества» напечатали твой прекрасный перевод повести о человеке, который, проспав пятьдесят лет непробудным сном в лесу, возвратился в свою деревню? Отчего же тебе не писать?

- Хорошо помню, - ответил брат, - но это было в 1825 году, до восстания, а с тех пор я уже двадцать два года сам сплю непробудным сном в каторжных тюрьмах и сибирских лесах... Теперь рука не поднимается. Ведь знаю, что это ни к чему не поведет, не напечатают... Мы пробовали обращаться по этому поводу к Бенкендорфу, но он ответил, что считает «неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания в журналах, ибо сие поставит их в сношения, не соответственные их положению».

И вот что, - добавил Н. Бестужев, - почитай, что написал в порыве отчаяния поэту В.А. Жуковскому наш товарищ, друг Пушкина, Кюхельбекер: «Говорю с поэтом, и, сверх того, полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний. Я чувствую, знаю, я убежден совершенно точно также, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще поэзии, эту мою гордую выходку, но, право, сердце кровью заливается, если подумаешь, что все, мною созданное, вместе со мною погибнет, как звук пустой, как ничтожный отголосок...»

Младший брат, Михаил, в это время уже был женат на сестре есаула Селиванова, девушке-сибирячке с природным умом и практической сметливостью, имел детей и на вопрос сестры, почему он бросил писать, ответил:

- Мне на старости лет не приходится писать пустячки, а от ученых вещей я уже отстал... Нужно думать о том, чтобы как-нибудь прожить и прокормить семью.

Елена Александровна с грустью смотрела на братьев. Она была в одних почти летах с самым старшим из них, Николаем, - им было уже более шестидесяти, - и, когда он находился еще в Петровском заводе, она спросила его однажды в одном из писем: «Почему ты не женат?»

- Мне часто задавали этот вопрос, - ответил он сестре, когда они наконец увиделись, - особенно жены декабристов, когда наблюдали, как я люблю детей, как умею привязать их к себе, как по целым часам резвился с ними и забавлял их, то подымая содом на весь дом, то рисуя им картинки или изготовляя замысловатые игрушки. И я обещал как-нибудь рассказать об этом. Когда они приступили ко мне с решительным требованием выполнить свое давнее обещание, я написал вот эту повесть - «Шлиссельбургская станция». Хочешь прочитать ее?

Сестра кивнула головой и взяла рукопись. Брат занялся своим любимым делом - рисованием акварельных портретов, а сестра углубилась в чтение рукописи. Первое, на что она обратила внимание, был подзаголовок - «Истинное происшествие» - и в скобках: «Посвящено А.Г. Муравьевой».

Повести был предпослан эпиграф:

Одна голова не бедна,
А и бедна, так одна.
(Старинная пословица)

С первых же строк Елене Александровне стало ясно, что повесть брата носит автобиографический характер.

Не желая обнажать перед чужими подробностей своей личной любви, Бестужев придал героине рассказа черты, отражавшие характер любимой им женщины. В свою повесть он вплел мысли из «Сентиментального путешествия» Стерна, которое сестра вложила в его чемодан двадцать лет назад, когда провожала на каторгу. Произведение Стерна насыщено гуманистическими настроениями и протестом против жестокой действительности, и в письмах многих декабристов с каторги часто встречались образы и цитаты из этой книги. Николай Бестужев никогда не расставался с ней.

В своей повести «Шлиссельбургская станция» он писал, что однажды, глубокой осенью, должен был поехать, по просьбе матери, в Новую Ладогу. Сквозь полосы косого дождя на пути скоро показались стены и башни мрачной Шлиссельбургской крепости. Здесь нужно было менять лошадей, но смотритель шлиссельбургской станции заявил, что лошадей нет. Пришлось расположиться на ночлег и ждать утра.

Бестужев сел пить чай и пригласил за свой столик смотрителя и его жену. Разговор зашел о заключенных в крепости.

- Вы видаете этих арестантов? - спросил их Бестужев.

- Куда тебе! - ответила хозяйка. - Нет, родной, никогда не видаем. Приедут всегда ночью - и прямо на берег. Придет катер, сядут, поедут, и бедняжки как в воду канут...

- Стало быть, их мучают, их убивают прежде времени?

- Нет, батюшка, мучить их не мучают и убивать не убивают, а говорят: что уж коли надобно кого сжить со бела света, так закопают по уши в землю да и оставят умирать «своею смертью».

Разговор этот происходил осенью 1823 года. Бестужева охватили мрачные предчувствия. Он раскрыл и начал читать Стерна. Ему попались на глаза строки, где автор говорит о Бастилии: «Я представил себе одного заключенного, запер его наперед в тюрьму, потом остановился посмотреть сквозь решетку двери... Он сидел в углу на небольшом пуке соломы, служившей ему вместе и стулом и постелью. В головах лежал род календаря из маленьких палочек с заметками печальных дней и ночей, проведенных им в темнице.

Одна из этих палочек была у него в руках; он царапал на ней ржавым гвоздем новую заметку еще одного дня бедствия и прибавил к прежним, и как я заслонил последний свет, доходивший до него, он поднял безнадежные глаза на дверь, опустил их, покачал головою и продолжал свою горестную работу. Я слышал звук цепей, когда он поворотился, чтобы положить палочку в связку рядом с другими. Он тяжело вздохнул; я видел, что это железо въедалось в его душу, я залился слезами и не мог выдержать далее зрелища, созданного моим воображением...»

Эти строки очень подействовали на Бестужева. Рассказ хозяйки, нарисованная Стерном картина, задержка из-за отсутствия лошадей, собственные предчувствия... ему стало казаться, что Шлиссельбург уже захватил его и душит, как свою добычу. «Так, - сказал он сам себе шепотом, опасаясь, чтобы его не подслушали. - Я имею полное основание ужасаться мрачных стен сей ужасной темницы. За мной есть такая тайна, которой малейшая часть, открытая правительству, приведет меня к этой пытке. Я всегда думал только о казни, но сегодня впервые появилась мысль о заключении».

Бестужев мысленно представил себя сидящим в тюремной камере, долго ходил по комнате, наконец погасил свечу и лег на единственную кровать в комнате. Среди ночи, между порывами бури, послышался звон колокольчика, у станции остановились лошади, и в комнату вошла молодая женщина. Ее спутница, толстая, довольно неприятного вида женщина, начала прибегать к всякого рода хитростям, чтобы выжить Бестужева из кровати, но тот лежал, полузакрыв глаза, а внутренне смеялся над ее попытками. Молодая женщина, с своей стороны, просила свою спутницу оставить Бестужева в покое.

Она сняла шляпу, густые пряди волос рассыпались по ее плечам. Бестужев потихоньку наблюдал за ней. В висевшем напротив зеркале он увидел черты ее красивого лица и был поражен: это были черты женщины, в какие он всегда облекал свою мечту, тот идеал красоты и прелести, который только что носился перед его глазами. Ей было не больше двадцати двух лет. Она одета была в строгое черное платье, на пальце левой руки было узенькое золотое кольцо.

Бестужев уже начал жалеть, что раньше не встал и не уступил ей места, но было поздно и неловко исправлять свою ошибку. Опустив голову и сложив руки, незнакомка начала тихо ходить по комнате. Потом она подошла к столу, за котором стояла дорожная шкатулка Бестужева, а рядом лежало «Сентиментальное путешествие» Стерна на английском языке, раскрыла книгу на той самой странице, которую он читал незадолго до ее приезда. Она начала читать и поднесла к книге свечу, чтобы разобрать написанное Бестужевым на полях карандашом слово «ужасно!».

Молодая женщина продолжала читать, не подозревая, что Бестужев наблюдает за ней. По мере того как она углублялась в чтение, лицо ее омрачалось, ресницы затрепетали и на раскрытую книгу упали две крупные слезы. Она смутилась, быстро вытерла их платком и осушила своим дыханием.

Ей пришлось отложить книгу. На глаза навертывались новые слезы. Рядом лежал листок с заметками Бестужева, на котором она прочитала: «Узник Стерна еще ужаснее для того, кто читал его здесь, в Шлиссельбурге. Воображение этого писателя ничего не значит перед страшною истиною этих мрачных башен и подземельев!»

На улице бушевала буря, дрожали окна, хлопали ставни, дождь стучал по деревянной крыше, ветер дул в щели дома. Незнакомка встала, подошла к окну, приложила обе руки к вискам и стала разглядывать крепостные башни. «Боже мой, какая темнота! - тихо сказала она и довольно громко добавила: - Да, это я слыхала»...

Она снова вернулась к книге. Взяла в руки листок с заметками Бестужева и увидела, что на нем, рядом с ними, нарисованы были: узник, цепи, разные головки и карикатуры. Потом глаза ее остановились на строках, написанных рукою Бестужева:

«Мне никогда не было страшно собственное несчастье; свое горе я всегда переносил с твердостью, но чужих страданий не могу видеть: когда я их знаю, они становятся моими. Пусть делают со мною что хотят, пусть бросают меня на край света, в самый темный угол на земле, но так как в этом мире нельзя сыскать такого места... где бы можно было отнять мою совесть, я буду спокоен сам за себя.

Если же за мной останется какое-нибудь существо, чье счастье связано будет с моим, если я буду думать, что мое несчастье сделалось его злополучием: горесть его ляжет на мою душу, на совесть, и потому, нося в груди тайну, готовясь с разгадкой ее к новым несчастьям, я не могу - я не должен искать никакой взаимопомощи в этом мире. Мне надобно отказаться от всякого счастья!..»

Прочитав эти строки, незнакомка задумалась. Она увидела на столе подорожную и прочитала имя ее владельца: «Николай Александрович Бестужев». Это имя было ей знакомо по статьям в альманахах и журналах. Любопытство ее было возбуждено, между тем Бестужев следил за ней. Его занимала эта немая сцена.

Незнакомка встала, взяла в руки свечу и начала рассматривать картинки на стенах. Каждый раз, когда она приближалась к Бестужеву, она старалась держать свечу так, чтобы свет падал на его лицо и она могла разглядеть его.

Неожиданно она увидела перед собою большие раскрытые глаза Бестужева. Она смутилась, а Бестужев не мог удержать усмешки, встал и взял из ее рук свечу.

- Какая ужасная погода, сударыня! - сказал он.

- Извините, что я так неучтиво разбудила вас, - ответила незнакомка, не поднимая глаз.

- Но я совсем не спал, сударыня!..

Незнакомка смешалась и покраснела. Она извинилась и сказала:

- Ваши строки отражают ваше душевное богатство, и видно, что вы ни с кем не любите делиться им.

- Не верьте людям, сударыня, - тоже смешавшись, ответил Бестужев, - часто их богатство состоит только в пышных фразах.

Было холодно. Бестужев попросил у хозяйки дома дров, развел в очаге огонь, и молодые люди продолжали беседовать.

- Близость этих башен, - заметила собеседница Бестужева, - пробуждает какую-то тоску. Я проезжала несколько раз мимо Шлиссельбурга, и никогда мне не приходило в голову слышанное прежде, что в этом замке есть много несчастных, томящихся в заключении, но теперь... теперь я чувствую это соседство. Ваш листок, ваш Стерн вдруг развернули во мне воспоминание. Мне стало грустно, мне стало страшно! Здесь все располагает к каким-то грустным впечатлениям...

Так шла их беседа. Начало светать. Вошел слуга и сообщил, что пострадавшая в пути карета исправлена и лошади готовы. Прощаясь, незнакомка сказала:

- Когда возвратитесь в Петербург, мне приятно будет увидеть вас у себя. В дороге знакомство скоро делается - не правда ли, что мы уже знакомы?

- Мне недоставало только видеть вас, чтобы познакомиться, - отвечал Бестужев. - Есть люди, которых образ давно знаком нашей душе и воображению.

Она дала ему свой адрес и вышла из комнаты.

«Итак, вот женщина, которая впервые сделала на тебя такое впечатление! - говорил Бестужев сам себе. - Вот осуществление идеала, созданного твоим воображением.

Того ли ты хотел? Да. Итак, я поеду к ней - буду стараться заслужить взаимность, любовь, и, если она даст мне руку, какое счастье! Как я обрадую матушку».

Бестужеву было тридцать два года. Так он мечтал, забывая все на свете, и уже заранее чувствовал себя счастливым. Но он был членом Тайного общества, и мысль о превратностях судьбы, ожидающих его в будущем, опрокинула все его воздушные замки. Рассудок говорил против, сердце твердило свое. Наконец рассудок восторжествовал, и он сказал себе: «Я не поеду к ней - я не хочу ее сделать несчастной».

Это было последнее его решение, и он сдержал его...

Вернувшись в Петербург, Бестужев не раз встречался с путешественницей, случайно оказавшейся на его пути у стен и башен Шлиссельбургской крепости. В первый раз она сделала ему выговор за то, что он не посетил ее, затем он ловил иногда на ее лице вопросительное выражение. Это его мучило, ибо он полюбил ее.

На Шлиссельбургской станции она читала записки Бестужева на листке бумаги, но не знала, что он член Тайного общества, а он не мог объяснить ей загадку своего поведения...

«И я остался одиноким в этом мире!..» - закончил свой рассказ Бестужев...

Елена Александровна дочитала рукопись. Она знала ту, кого любил брат и о ком думал, когда писал «Шлиссельбургскую станцию». Это была Любовь Ивановна Степовая, жившая в Кронштадте и вышедшая замуж за флотского офицера. Героине своей повести он дал то же имя, изменив лишь отчество: Любовь Андреевна...

До нас дошло одно-единственное сохранившееся письмо к ней Н. Бестужева, в котором он писал:

«...я живу, не живя, или - скорее только существую, счастье мое ушло, и мне не остается ничего, кроме воспоминаний... То, что есть у меня сейчас дорогого, - это ваш медальон, который я ношу, лента, которую вы мне дали для часов, и я даже нахожу удовольствие, вдыхая еще оставшийся запах ваших духов, и мне кажется, что вы рядом со мной, потому что это ваш любимый запах...»

Перед самым восстанием 14 декабря Н. Бестужев написал рассказ, посвященный переживаниям человека, любившего в молодости женщину, бывшую чужой женой, и оставшегося в старости без собственной семьи. Рассказ этот, первоначально носивший название «Из записок флотского офицера», был напечатан в 1826 году в «Северных цветах» Дельвига, под довольно странным названием «Трактирная лестница» и за подписью - Алексей Коростылев. Н. Бестужев находился тогда в крепости, и редакция альманаха сочла необходимым тщательно замаскировать имя автора.

До нас дошло еще стихотворение Н. Бестужева, обращенное к «Улетевшему гению» - поэзии, - в котором он писал:

Ты улетел, мой гений благодатный,
Умчав, мою надежду за собой;
Мечты, что были столько мне приятны,
Уже не посетят воздушною толпой
Питомца их небесных вдохновений;
Увы! ты рано улетел, мой гений,
Умчав мою надежду за собой.

Все эти элегические настроения брата были хорошо знакомы Елене Александровне. Она подошла к нему, ласково потрепала его поредевшие и поседевшие волосы, поцеловала в лоб и, ничего не сказав, положила на стол рукопись  - грустную и трогательную повесть его жизни...

* * *

С приездом сестер в селенгинском домике Бестужевых стало теплее и уютнее. К Торсону приехали мать и сестра, и всех их часто навещали жившие по соседству декабристы.

Приехали Пущин и Юшневская и передали привет от живших с ними в Ялуторовске товарищей. Их навестили Волконские с детьми, Михаилом и Нелли, Трубецкие с дочерьми Зинаидой и Александрой и сыном Иваном.

Бестужевых очень любили товарищи по восстанию, и они вели обширную переписку. Письма к ним приходили отовсюду, где только жили в Сибири на поселении декабристы.

Жизнь, как всегда, проходила в труде и заботах. Но это мирное счастье длилось недолго: заболел, долго не вставал с постели и скончался Торсон. Его матери в то время было уже восемьдесят восемь лет, и Н. Бестужев стал хлопотать, чтобы закрепленный за ее сыном надел земли был передан матери и сестре. Но трудиться на этой земле им уже не пришлось: скоро скончалась и старушка. Ее похоронили на небольшом, окаймленном горами холме, рядом с сыном.

Н. Бестужев как-то вышел из дому и встретился с городничим.

- Какие это два белых пятна вдали? - спросил его городничий.

- Это могилы Торсона и его матери, - ответил Бестужев и добавил: - А подле них и я скоро улягусь.

Он не ошибся. В письме от 11 марта 1854 года он писал Д.И. Завалишину: «Я всю эту зиму прохворал; пришла и моя очередь состариться и припадать к постели...»

Это было в годы, предшествовавшие героической обороне Севастополя, и Бестужева радовали успехи наших моряков.

«Меня оживили, - писал он друзьям, - добрые известия о славных делах наших моряков, но горизонт омрачается. Не знаю, удастся ли нам справиться с англичанами и французами вместе...»

В письме к декабристу Батенкову Н. Бестужев писал:

«Англия, которая завладела своей заносчивой политикой целым полусветом, не может равнодушно смотреть на Россию... Не знаю, как выйдет из этой страшной борьбы Россия, но если она взойдет победительно, то всего более желал бы я страшной затрещины Альбиону и Австрии...»

Н. Бестужев написал представлявшую большой интерес статью о Крымской войне. Откликнулись на эти события и ялуторовские изгнанники - Пущин, Якушкин, М. Муравьев-Апостол.

В то время Н. Бестужев совершил поездку из Селенгинска. При переезде через Байкал он простудился и тяжело заболел. Семнадцать дней он боролся со смертью, но, по словам брата Михаила, казалось, утомился жизнью и жаждал смерти.

Елена Александровна дни и ночи не отходила от постели брата, а тот очень тихо часто твердил: «Севастополь, мой бедный Севастополь...»

До последней минуты он был в полном сознании. Сжимая свою горевшую голову, он говорил:

- Так и не успел я написать своих воспоминаний, и все то, что тут... надо будет похоронить...

Поминутно прерывавшимся голосом он говорил, обращаясь к сестрам и брату Михаилу:

- Благодарю... благодарю от всего сердца... за заботы... за любовь... прощайте, милые сестры.. Елена, Маша, Оля... Прощай, добрый друг мой Мишель... - И слабым шепотом спросил, испуская дух: - Что... наш Севастополь?..

Он умер 15 мая 1855 года, за год до амнистии декабристам, шестидесяти четырех лет от роду.

Смерть Н. Бестужева все тяжело переживали, и местное население с грустью провожало его.

Особенно любили его буряты, с которыми он на целые недели уходил охотиться в горы.

«Улан-Норок» - «красным солнышком», «истошником» (источником) ума, знаний и добра называли его буряты. «Нони (господин) такой простой и добрый», - говорили они и за много верст приезжали к нему часто из соседних улусов учиться грамоте и ремеслам...

На невысоком, окаймленном горами холме в Селенгинске выросли два одинаковых стройных обелиска, под которыми покоятся два друга, два декабриста - Н. Бестужев и Торсон. Между ними похоронена была мать Торсона, а впоследствии и жена М. Бестужева.

Повсюду, где жили декабристы, известие о смерти Н. Бестужева также произвело большое впечатление. «Можно ли было, - писал ему незадолго до смерти декабрист Розен, из Кургана, - знать вас так, как я знаю, и не любить, не уважать...»

«У него были, - писал Розен, - золотая голова, золотые руки и золотое сердце».

* * *

После смерти Николая в живых оставался лишь один из пяти братьев Бестужевых, Михаил, и три сестры. Жилось им очень тяжело, и Елена Александровна решила вернуться с сестрами в Москву, заняться изданием сочинений погибшего брата Александра Бестужева (Марлинского) и тем помочь брату Михаилу с семьей.

Но сразу выехать они не могли: ведь разрешение на поездку в Сибирь им было дано при условии, что они вернутся в Россию лишь после смерти братьев. Между тем Михаил был еще жив.

Николай I, к счастью, скончался в это время, декабристы были амнистированы, и три сестры Бестужевы получили наконец в 1856 году разрешение вернуться в Россию.

Сестра скончавшегося Торсона выехала сразу, но М. Бестужев, обремененный большой семьей, не решался покинуть Сибирь. Елена Александровна, не желая сразу оставлять брата, выехала с сестрами из Сибири лишь в 1858 году.

Она начала усиленно хлопотать в Москве о пособии оставшемуся в Сибири брату Михаилу и об издании сочинений брата Александра. Ей удавалось посылать брату небольшие суммы и тем поддерживать существование его семьи. Но Михаила Бестужева эта помощь удручала. Находясь в переписке с историком М.И. Семевским, М. Бестужев писал ему:

«Ее заботливая нежность к моему семейству не раз ставила меня в затруднительное положение и заставляла, краснея, принимать пособия от правительства, что возмущало душу. Она очень добра, но она не была ни в кандалах, ни в тюрьме, ни в каторжной работе, чтобы изведать подобные чувства. Она не понимает, что мне гораздо легче умереть с голода, чем просить подаяние от палачей, а тем менее вымогать помощь от добрых и благородных друзей».

Поскольку Семевский помогал Елене Александровне в издании сочинений братьев Бестужевых, Михаил просил его позаботиться о том, чтобы братья Бестужевы явились в свет «в своем костюме, а не оборванцами цензуры»...

Попытки Елены Александровны переиздать сочинения брата, Александра Бестужева (Марлинского), не дали, однако, результатов. Вышедшие еще при жизни автора издания пользовались в свое время большим успехом, но с тех пор прошли десятилетия, и интерес к ним ослабел. Между тем Елена Александровна состарилась в прежних своих воззрениях, она все еще продолжала дышать настроениями ушедшей эпохи и не хотела верить, как писал ей брат Михаил, «чтобы Марлинский, которого она не переставала смешивать в своем представлении с любимым братом Александром Бестужевым, мог умереть для читающей публики».

Со времени выхода последнего издания его сочинений, в 1847 году, прошло почти двадцать лет, и Елена Александровна предприняла в 1865 году новое издание на свой риск и страх, причем материально ей помог в этом М.С. Волконский, сын декабриста. Но в свет вышел только один выпуск, содержавший три рассказа А. Бестужева (Марлинского).

По ходатайству друзей Литературный фонд оказал Михаилу Бестужеву помощь. Он был очень тронут этим вниманием и в письме к тогдашнему председателю фонда Е.П. Ковалевскому писал, что, получив присланные ему тысячу рублей, принял их «как лестный знак признания литературных достоинств в двух его покойных братьях образованнейшей частью молодого поколения и вместе с сим как изъявление горячего сочувствия к положению его семейства в Сибири».

Сестры и друзья стали настойчиво просить М. Бестужева оставить наконец Сибирь и вернуться в Россию. Но он не решался на это. Он писал М.И. Семевскому, что уже стал стар, с каждым годом слабеет, вряд ли будет в состоянии работать и не сумеет жить в Москве на свои скудные средства. Он добавлял, что предпочитает подождать, пока подрастут дети...

Но несчастья продолжали преследовать М. Бестужева: неожиданно скончался его восьмилетний сын Николай, которого он горячо любил, в Москве умерла жившая у сестер его тринадцатилетняя дочь Елена, а в Селенгинске скончалась в 1867 году жена. От туберкулеза умерла и сестра жены.

Оставшись один с двумя маленькими детьми, сыном и дочерью, он решился наконец расстаться с Сибирью и в 1867 году выехал в Москву.

Царское правительство назначило М. Бестужеву пенсию для проживания в столице в размере 114 рублей 28 копеек в год. На эти деньги, конечно, невозможно было существовать с двумя малютками.

Но Бестужевы были горды. Еще Николай Бестужев писал в 1835 году из тюрьмы Петровского завода:

«Положение нашего духа далеко от веселости; но не менее того справедливо, что и всякая печаль чужда нас. Мы думаем, что несчастие должно переносить с достоинством, что всякое выражение скорби - неприлично в нашем положении. Человек, который упал, смешон; еще смешнее, ежели он делает гримасы от ушиба».

М. Бестужев, находясь на поселении в Селенгинске, писал в 1846 году своему другу, А.Н. Баскакову:

«Друг... Наше положение таково, что мы никогда не подадим руки прежде, нежели не увидим, что нам протягивают обе; а сознание правоты своего дела дает нам право иметь столько гордости, чтоб не вымаливать внимания, как милостыни».

Оказавшись в Москве через сорок лет после восстания без всяких средств к существованию и вволю настрадавшись, больной и уставший М. Бестужев отказался, однако, снова обратиться за помощью в Литературный фонд.

На вопрос Семевского, как ему живется в Москве, М. Бестужев ответил:

«Плохо, да, плохо, в худшем значении этого слова... Тяжелое бремя 40-летнего страдания утомило меня. Настоящее мрачно, а будущее еще мрачнее... Три старшие мои сестры, летами далеко за семьдесят, изможденные и душевными и телесными недугами, до того слабы, что достаточно дуновения ветра, чтобы свалить их в могилу...

Старшая из них, Елена Александровна, даже год после моего приезда из Сибири была довольно бодра, по и ее душевные и телесные силы подломились... ее можно теперь скорее назвать тенью человека, нежели живым существом. Не сегодня-завтра мы найдем ее на креслах уснувшею вечным сном, а следом за нею отправятся в вечность и две другие сестры, которые ежели еще движутся, то, единственно, цепляясь за ее жизнь. Если определение неумолимого рока так страшно разразится надо мною, я останусь в безысходной нужде».

Это потрясающее письмо закаленного тяжелыми испытаниями семидесятилетнего декабриста Семевский включил в свое личное обращение в Литературный фонд, и 10 декабря 1869 года М. Бестужеву назначена была ежегодная пожизненная пенсия в размере трехсот рублей.

Недолго пришлось, однако, Михаилу Бестужеву пользоваться этой помощью: через полтора года, 21 июня 1871 года, он скончался и был похоронен на Ваганьковском кладбище. Через три года скончалась Елена Александровна. Одновременно заболели и умерли оставшиеся круглыми сиротами малолетние дети М. Бестужева - Александр и Мария. Две последние сестры Бестужевых, Ольга и Мария, скончались в 1889 году.

* * *

Из пяти братьев Бестужевых Михаил умер последним. Еще в Сибири он написал свои «Записки», а вернувшись в Москву, - очерки «Мои тюрьмы».

Морской офицер в прошлом, поэт и мечтатель, на долю которого выпало столько горя и страданий, М. Бестужев имел в виду предпринять поездку на Амур и писал из Сибири своему старому другу, адмиралу М.Ф. Рейнеке:

«Даю себе непременный зарок - одно: посадить по всему течению Амура на каждом нашем ночлеге по нескольку семечек севастопольских акаций, и особенно ниже Сахалан-Ула, то есть там, где Амур, склоняясь к югу, орошает самую благоприятную почву виноградов, дубов и вязов. К ним присоединяю я косточки одной из лучших родов владимирской вишни, и когда со временем эта великолепная амурская аллея разрастется, то грядущее поколение юных моряков, отправляясь Амуром на службу в будущий Севастополь на Тихом океане, будет отдыхать под их сенью, составляя планы будущей жизни, - незабвенная слава трех погибших под Севастополем адмиралов и их учителя (М.П. Лазарева. - А.Г.) навеет на душу их благородную решимость подражанья таким высоким образцам, и они поблагодарят старого моряка».

Письмо это написано было М. Бестужевым в годы Севастопольской обороны. Поездка его на Амур состоялась в 1857 году. Но неосуществившиеся мечты декабриста о создании великолепной амурской аллеи говорят о том, что если последняя мысль умиравшего Николая Бестужева неслась к осажденному Севастополю, то брат его, Михаил Бестужев, находясь на последней грани нужды и человеческих страданий, не переставал мечтать о величии своей родины.

Так угасла вся большая, талантливая семья Бестужевых: мать, пять братьев, три сестры и дети...