№ 8 (4)1
Показание генерал-майора Орлова 1-го
Вступление
По словам генерал-адъютантов Бенкендорфа и Левашева и по собственным всемилостивейшим изречениям его императорского величества я чувствую в полной силе обязанность, на меня возложенную, и постараюсь за доверенность платить искренностью. Я готов говорить правду и всю правду; но ежели положение, в коем я находился, воспретит мне пояснить совершенно обстоятельства мало мне известные, я надеюсь, что правосудие его императорского величества не допустит, чтоб приписали недоверчивости то, что принадлежит одному незнанию.
Я не удивлюсь, ежели многие из членов общества, находящиеся теперь в руках правительства, будут отвечать основательнее и удовлетворительнее меня. Это проистекает из самого существа обстоятельств. Тайное общество было их единственным занятием; для них ничего скрытного не было; они знали все установления оного; они участвовали во всех заседаниях. Я же, напротив того, знаю только то, что мог узнать вскользь, намеками, полудовериями, загадками в то время, когда они старались меня привлечь к себе.
1 Вверху листа помета карандашом: «Пол[учено] 9 генваря 1825». Год указан ошибочно, вместо 1826-го.
С другой стороны1, свидания мои с членами были очень редки, что в своем месте и изъяснится, и, наконец, сделались // (л. 16 об.) весьма сухи, ибо покушения их на приглашение меня в общество сделались мне несносными. К сему надобно прибавить, что со дня их соединения до дня ареста дела общества были их жизнью, а я занимался совсем посторонними предметами и доведен был до того, что одно имя тайного общества наносило мне уныние и тоску.
Для лучшего усмотрения я разделяю сие показание на 4 части, коих содержание есть следующее:
1-я часть. О первом обществе или о Союзе благоденствия.
2-я часть. О втором обществе, коего имени не знаю, до моего выезда из Киева в 1825-м.
3-я часть. О событиях в Москве до моего ареста.
4-я часть. Заключения мои и разыскания, есть ли отрасли и связи общества, здесь в столице, в Польше и в чужих краях.
Приступаю теперь к самому существу дела со всею откровенностью, с усерднейшим желанием исполнить волю его императорского величества и оказать услугу Отечеству. // (л. 17)
Часть первая.
О первом обществе или о Союзе благоденствия
1. Я возвратился из чужих краев 1814 года2, уверенный, что Тугендбунд было одно из деятельнейших средств, употребленных для спасения Пруссии и Германии, и вознамерился сделать тайное общество, составленное из самых честных людей3, для сопротивления лихоимству и другим беспорядкам, кои слишком часто обличаются во внутреннем управлении России.
Я взошел в переписку с графом Дмитриевым-Мамоновым4 по сему предмету и, остановив несколько мыслей между нами, мы готовили общий план, который хотели предложить на утверждение его императорского величества, надеясь, что государь, также как его величество король прусский для Тугендбунда, возьмет нас под свое покровительство. Сия странная мысль, внушенная, однако же, чистым желанием добра, недолго нас занимала, ибо другие обстоятельства возникли5.
2. Государь изволил отправиться в Вену и вскоре разнеслись слухи о восстановлении Польши. Сия весть горестно меня поразила, ибо я всегда почитал, что сие восстановление будет истинным несчастием для России. Я тогда же написал почтительное, но, по моему мнению, довольно сильное письмо к его императорскому величеству. Но сие письмо6, известное генерал-адъютанту Васильчикову, у меня пропало еще не совсем доконченным, и сведение // (л. 17 об.) об оном, дошедши до государя, он долго изволил на меня гневаться7.
3. Обстоятельства 1815 года и пребывание мое в Париже большую часть 1816 года не позволили мне заниматься сими предметами до самого возращения в Россию. Тогда предубежденный будучи, что восстановление Польше не могло столь сильно быть поддерживаемо русским правлением без влияния польского тайного общества над намерениями и волею государя, я вознамерился к первому моему предмету присоединить и другой, то есть противупоставить польскому русское тайное общество.
1 Слово «стороны» вписано над строкой.
2 Так в подлиннике.
3 Две строки от слов «вознамерился сделать тайное...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
4 Слова «в переписку с графом Дмитриевым-Мамоновым» подчеркнуты карандашом.
5 Восемь строк от слов «мы готовили общий план...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
6 Шесть строк от слов «о восстановлении Польши...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
7 Так в подлиннике. Четыре строки от слов «известное генерал-адъютанту...» подчеркнуты карандашом, две строки от слов «об оном дошедши до государя...» на полях отчеркнуты карандашом.
Из сего видно, что план оного уже предложенным на высочайшее утверждение быть не мог1. Сим занимался я конец 1816-го и начало 1817 года, но ни намерение мое, ни труд мой к концу приведены не были, и все осталось без исполнения.
4. Стараясь приклонить к намерениям моим молодых людей, я говорил о сем бывшему правителю канцелярии малороссийского генерал-губернатора Новикову или Александру Муравьеву. Один из них, не помню кто, открыл мне, что уже тайное общество, составленное по большей части из молодых офицеров гвардии, уже составлено, и сие открытие заставило бросить все мои прежние сочинения2. Он предложил мне взойти в общество; но когда я требовал, чтоб сказал имена, с коими буду в сообщничестве, то он отвечал, что сих имен не скажет, ибо будучи все молодые люди, они не вселят во мне никакой доверенности. Он однако же не отказался изъяснить мне3 // (л. 18) общий план, который тогда состоял в следующем:
5. Общество состояло из трех степеней: друг, брат и муж4. Другом почитался всякий человек, имеющий свободный образ мыслей (liberal)5, знающий или незнающий о существовании общества. Следственно, другом и внесенным на их регистр мог быть всякий, кто бы он ни был и совершенно без ведома и согласия. Братом назывался тот, кто дал клятвенную обязанность на свою верность, но коему тайна общества не была открыта6. Мужем наречен был тот, кто знал тайну и дал клятву. Тогда я никакой обязанности не дал, но полагаю, что был внесен в табель другом7.
6. После моего отъезда из Петербурга, я занялся вверенными мне делами и совсем потерял из виду сие общество. Вскоре потом оно преобразовалось без моего ведома и содействия и приняло имя «Союза благоденствия»8. Устав их рукописный был переплетен в зеленый переплет9, отчего и произошло название «Союза зеленой книжки»10. Сей устав, который читан мною гораздо позже и только один раз и которого в руках и в собственности никогда не имел, был написан, сколько упомню, тяжело и несвязно11. Он заключал в себе много филантропических мыслей, таких, каких можно найти во всякой книге, и был почти весь выписан из устава Тугендбунда.
Члены сего общества были все свободомыслящие молодые люди, старающиеся распро//(л. 18 об.)странять свои теории, но едва ли имеющие какую-либо мысль о перевороте: они более были немецкие идеологи, чем французские якобинцы12. Изыскание средств для освобождения крестьян, статистические сведения о России, народное образование, изучение конституционального права всех других народов составляли их занятия. Противудействия правительству, кажется, не было, ибо правительство само шло тогда почти тою же дорогою. По крайней мере, я, отдаленный от круга действия, так мог понимать сие общество. Впрочем, связь членов и устав были весьма слабы. Одна только сильная мысль взята была из учреждения иллюминатов и вот в чем она состояла.
1 Пять строк от слов «я вознамерился к первому моему...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
2 Пять строк от слов «Один из них, не помню...» подчеркнуты карандашом.
3 Шесть строк от слов «сочинения. Он предложил мне...» отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
4 Слова «Общество состояло... брат и муж» подчеркнуты карандашом.
5 Слова «свободный образ мыслей (liberal)» подчеркнуты карандашом.
6 Две строки от слов «кто дал клятвенную...» подчеркнуты карандашом.
7 Четыре строки от слов «кто знал тайну и...» подчеркнуты карандашом. Весь абзац на полях отчеркнут карандашом.
8 Пять строк от начала абзаца подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
9 Слова «в зеленый переплет» подчеркнуты карандашом.
10 Строка со словами «и произошло название "Союза зеленой книжки"» отчеркнута на полях карандашом и отмечена знаком «NB».
11 Две строки от слов «был написан...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
12 Слова «французские якобинцы» отчеркнуты на полях карандашом.
Всякий член, начиная с самого первого, имел право выбрать и принять только двух членов, из коих каждый имел такое же право. Из сего следует, что на первом твердом человеке, который вознамерится взять на себя всю ответственность и сказаться начальником, вся цепь розысков прерывается1. Это правило давало обществу силу возрождения после всех гонений, но препятствовало сильному движению умов, ибо самые способные, как самые ничтожные члены, более двух принятий сделать не могли. Но и сие правило только принято было на бумаге, а в действие никогда не приводилось.
Желание говорить и иметь участие в общем действии скоро познакомило всех членов и составило общую массу или кучу, не имеющую ни истинного предмета, ниже начальства. Вся цель сего общества была в умножении членов и подговоре молодых людей, кои более отличались образованностию. Самое сильное действие общества, кажется, было в Москве // (л. 19) во время пребывания двора, и все волнение происходило оттого, что Александр Муравьев был арестован2. После он вышел из общества, и более я уже о нем и не слыхал.
7. Во время моего пребывания в Киеве начальником штаба 4-го корпуса я более нежели когда-нибудь был привержен свободным мыслям, тем более, что речь покойного государя на первом сейме польском возбудила во мне и рвение, и упование3. Я тогда в полном смысле следовал правилу его императорского величества, ненавидел преступления и любил правила французской революции*.
Сей дух свободомыслия4, управляющий всею моею перепискою и всеми моими речьми, поддерживал доверенность общества, которому я еще не принадлежал. Тогда я познакомился с некоторыми членами, а именно: с Михаилом Фон Визеным, с Охотниковым и с Пестелем. Что же касается до Астафьева5, который командовал Екатеринбургским пехотным полком и принадлежал к 4-му корпусу, я его совсем не знал и членом не почитал. Само собою разумеется, что не будучи членом общества с самого моего выезда из Киева, я никого в общество принять не мог.
8. Проезжающие чрез Киев члены, о коих я выше упомянул, известили меня о преобразовании первого общества в Союз благоденствия, о существовании нового устава или зеленой книжки и назвали несколько имен6. // (л. 19 об.)
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY2LnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDQ2MjgvdjIwNDYyODQ3MC80MzBmYi85OHZGUFFXb1ItSS5qcGc[/img2]
9. В 1820 году назначен я был начальником 16-й пехотной дивизии. Проезжая чрез Тульчин, Фон Визен, Пестель и Юшневский, которого я тут в первый раз увидел, настоятельно просили меня, чтоб я взошел в общество, и, наконец, видя мое упорство, сказали7, что зная все их тайны и имена многих, невеликодушно мне не разделять их опасности8. Я поддался на сию причину и подписал обязательство. Так я взошел в сей Союз благоденствия в июле или августе месяце 1820 года. Тут я прочитал также и устав, который обещан был мне в копии, но никогда не прислан. Я особого поручения, ни занятия никакого не получил9.
10. Приехавши в Кишинев, я нашел там Охотникова и вскоре потом явился ко мне майор Раевский (тогда еще капитан), который дал мне знать, что он также член общества10. Сии два офицера были мне очень полезны, чтоб открывать злоупотребления по дивизии, а особливо во всем том, что касается до благосостояния солдат. Я нашел еще полковника Непенина, также члена общества, посвященного Пестелем, и который тому ни душой, ни телом не виноват11. Других членов общества в дивизии не было ни одного, кроме сих трех, и во все время моего командования не прибавилось.
*«Je faut distlnquer les crimes des principes de la Revolution Française». Paroles de sa majesté l'empereure, prononcées du haut du trône, a l'ouverture de la première diète de Pologne. «Следует различать преступления и принципы французской революции». (Слова его императорского величества, сказанные с высоты трона на открытии первого польского сейма).
1 Пять строк от слов «Из сего следует, что...» подчеркнуты карандашом.
2 Две строки от слов «и все волнение происходило...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
3 Пять строк от начала абзаца подчеркнуты карандашом.
4 Девять строк от начала абзаца отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
5 Три строки от слов «познакомился с некоторыми...» отчеркнуты на полях карандашом.
6 Пять строк от начала абзаца на полях отчеркнуты карандашом и отмечены знаком «NB».
7 Четыре строки от слов «Фон Визен, Пестель и Юшневский...» подчеркнуты карандашом.
8 Шесть строк от слов «дивизии. Проезжая чрез...» на полях отчеркнуты карандашом и отмечены знаком «NB».
9 Три строки от слов «Тут я прочитал также...» отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
10 Три строки от слов «майор Раевский...» подчеркнуты карандашом.
11 Четыре строки от слов: «Я нашел еще полковника...» подчеркнуты карандашом.
11. В конце 1820 года я поехал в отпуск сперва в Киев, а потом в Москву. Там я нашел собрание некоторых членов, а именно: Фон Визенов, обоих: Михаила и Ивана, Охотникова, Граббе, Бурцова и Тургенева1. В Москву я прибыл в начале 1821 года. Кажется мне, что проездом чрез // (л. 20) местечко Каменку, я познакомил Охотникова с Васильем Давыдовым, который тогда же и был принят в общество2. Это один член, коего я уговорил и к принятию коего способствовал. Из сего видно, что отъезжая из Кишинева, я еще не имел твердого намерения оставить общество. Оно родилось во мне после и было непоколебимо3.
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU1LnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDQ2MjgvdjIwNDYyODQ3MC80MzEwNS9nZDZpSnpNZkF6QS5qcGc[/img2]
12. Собранные в Москве члены должны были заняться преобразованием общества, ибо все чувствовали, что в нем нет никакой связи. Они пригласили и меня быть их сотрудником. Мы имели только два заседания. В первом ничего определительного не положили, а во втором я совершенно от всего отказался и объявил, что более членом быть не хочу4. На другой день они съехались ко мне меня уговаривать, но все было тщетно, и мы расстались очень сухо. С тех пор5 я не видел многих из них и с ними нигде не встречался, а именно: Тургенева, Ивана Фон Визена и Граббе6.
13. Вскоре потом я отправился в Киев, куда приехал и Бурцов. Он мне объявил, что общество разрушилось после моего отъезда и поставило последним своим действием уничтожить все акты и бумаги, кои, впрочем, ни в чем другом не состояли, как в копиях устава и в расписках, данных членами при их принятии7. Была также какая-то скудная касса, не знаю, в чьем ведении и что из нее сделалось. После Бурцова8 приехал и Охотников8, который то же самое мне подтвердил. Охотников8 был со мной совершенно откровенен, и словам его я мог верить.
14. Так кончилось первое общество, к которому // (л. 20 об.) я принадлежал, в чем и сознаюсь. Общество сие было самое слабое и ничего предпринять не могло. Члены оного, рассеянные по всей империи, без связи, без способов сношения, без положительной цели, собираясь изредка, чтоб обменять пару свободных слов, не имея другого действия, кроме распространения своего числа членов, но и тут не находя людей их понимающих, после трехлетнего труда едва могли дойти до 70 или 80 человек, из коих более половины носили только одно имя члена. Я же в сем обществе был не более 5-ти месяцев, и выход сей был9 довольно счастлив, ибо за оным воспоследовало разрушение общества.
Часть вторая.
О втором обществе, коего имени не знаю,
до выезда моего из Киева 1825 года
15. Весь 1821 год стоял я вооруженный на границе турецкой и не имел ни времени, ни охоты входить ни в какие сношения; впрочем, и сих сношений нигде не существовало. Члены разрушенного общества, находящиеся в 16-й дивизии, Непенин, Охотников и майор Раевский10, все извещены были о разрушении союза и никакого действия не предпринимали. Но Раевский8 еще прежде, во время существования общества, делал несколько попыток, чтоб уговорить некоторых офицеров 32-го егерского полка.
1 Две строки от слов «Фон Визенов, обоих...» подчеркнуты карандашом.
2 Три строки от слов «я познакомил Охотникова...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
3 Три строки от слов «из Кишинева, я еще не имел...» подчеркнуты на полях и отчеркнуты на полях.
4 Четыре строки от слов «Мы имели только два...» отчеркнуты карандашом на полях и отмечены знаком «NB». Три строки от слов «ничего определительного не...» подчеркнуты карандашом.
5 Слово «пор» вписано над строкой.
6 Слова «Тургенева, Ивана Фон Визена и Граббе» подчеркнуты карандашом.
7 Семь строк от начала абзаца подчеркнуты карандашом.
8 Фамилия подчеркнута карандашом.
9 Слова «сей был» вписаны над строкой.
10 Слова «Непенин, Охотников и майор Раевский» подчеркнуты карандашом и отчеркнуты на полях.
Все его труды оставались тщетными, но память слов его сохранилась, и когда ненависть ко мне генерала Сабанеева воспользовалась моим отсутствием и началось следствие1, то явились // (л. 21) разные доносы на майора Раевского2. Все сие описано подробно в судебном его деле, которое давно препровождено в аудиториатский департамент. Но попытки, сделанные Раевским2, были неполны и отстояли целым годом от времени доносов, а те, кои доносили, сами не разумели, о чем доносят. Вот почему все сие следственное и судебное дело осталось совершенно темным.
Я же, с моей стороны, зная, что общество разрушено, был спокоен, но не дал моей защите той твердости, которую бы дал, ежели б не опасался, что разрушенное общество будет открыто. Я принял на себя все неудовольствия и решился терпеть, хотя по всему существу дела совершенно был прав. Так я наказан был лишением дивизии, прекращением дальнейших видов службы, гневом покойного государя и четырехлетним нахождением в подозрении за прежнее мое вступление в Союз благоденствия3.
16. Весь 1822 год дело сие тянулось. Я жил в Киеве и ездил в Крым на несколько месяцев4. О возрождении общества ничего не слыхал и, кажется, не было. В сей год я познакомился с Сергеем Муравьевым и с Бестужевым. Сего Бестужева с здешними смешивать не должно. Это совершенно особенное лицо, которого все считают бестолковым и которого один Муравьев превозносит гением5.
17. В начале 1823 года я узнал чрез Сергея Муравьева, сколько упомнить могу, что 7 или 10 // (л. 21 об.) членов прежнего союза поклялись опять соединиться и действовать в прежнем смысле. Имен сих членов я не знаю, но Трубецкой и Никита Муравьев были в числе оных. Сергей Муравьев и брат его Матвей еще ни к чему не принадлежали6. Они всячески старались вовлечь меня и предлагали сделать особое общество под моим начальством. Они также уговаривали Александра Раевского, брата моего, но видевши неуспех в сем предприятии равно с моей стороны, как со стороны брата, они бросились к Пестелю, который тогда же на юге старался собрать несколько членов и трудился над преобразованием7.
18. Едва общество возымело новое существование в сем 1823 году, как началась моя пытка и их старание привлечь меня в оное. На сие употреблен был Пестель, который хотел и не хотел, опасаясь, чтоб мое влияние не уничтожило его собственное. Потом препоручено было сие Василью Давыдову, тогда уже моему дяде, и Сергею Волконскому, кои от всей души, и думая приглашением моим принести величайшую пользу и мне, и обществу, и самому Отечеству, несколько раз и с усилием старались меня склонить. Впрочем, по той же самой причине, что они были близко со мною, кажется, положили себе правилом никаких тайн мне не открывать до тех пор, пока взойду в общество. Это понимается: ибо положение их с прочими членами было деликатно8. // (л. 22)
19. Для обольщения меня были употреблены разные средства. 1. Заклинания дружбы и все, что можно только исполнить посредством просьб и уговоров. 2. Самолюбие, напоминая, что я первый в России говорил языком свободомыслия и что они без меня как тело без души. 3. Любовью к Отечеству, говоря, что Россия стоит на краю пропасти, что надобно всем честным людям иметь тесную связь, дабы при случае раздался отечественный отголосок. 4. Честолюбием; и для сего устроили так общество, чтоб мне можно было принять место начальника, а именно:
1 Две строки от слов «и когда ненависть ко мне...» подчеркнуты карандашом.
2 Фамилия подчеркнута карандашом.
3 Девять строк от слов «ежели б не опасался...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
4 Две строки от начала абзаца подчеркнуты карандашом.
5 Девять строк от начала абзаца отчеркнуты карандашом на полях и отмечены знаком «NB». Пять строк от слов «с Сергеем Муравьевым и с Бестужевым...» подчеркнуты карандашом.
6 Семь строк от начала абзаца подчеркнуты карандашом. Пять строк от слов «членов прежнего союза...» отчеркнуты карандашом на полях.
7 Шесть строк от слов «Александра Раевского, брата моего...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
8 Пятнадцать строк от слов «как началась моя пытка...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
они разделились на две части, одна в Петербурге под начальством, кажется, Трубецкого и Никиты Муравьева, а другая на юге под начальством Юшневского и Пестеля. Место же общего начальника предлагали мне, и сие обстоятельство есть единственное положительное понятие, данное мне об обществе1. Когда же увидели они, что никоторое из сих средств не может поколебать твердого моего намерения, то начались укоризны, и я вдруг очутился в опале.
Тогда распустили слух, что я совершенно переменился, что женитьба отклонила меня от всех благородных мыслей, что я нахожусь в зависимости у брата Александра Раевского, которого почитали себе врагом и по делу. Тогда все мои мысли, мнения, теории казались слабыми, робкими, принужденными и пр[очее]. Само собою разумеется, что всякая доверенность исчезла в конце // (л. 22 об.) сего 1823 года, и едва ли с некоторыми из них, как-то: с Давыдовым и Волконским, остались некоторые сношения дружеские2.
20. В таковом положении мне тайн общества знать было невозможно. Существование оного было известно; ибо без того нельзя было и приглашать меня в оное. Одно из положений, то есть разделение3 на две части или отрасли, также мне было доверено; но других тайн я никаких не знал, кроме того, что мог извлечь из общих разговоров насчет политических предметов. Тогда заметил я в теориях их и в духе большую перемену4.
Например, книга Destutt de Tracy «Commentaire sur l'Esprit des Loix»5 была для них высшей степенью премудрости; конституция английская казалась им чрезвычайно тяжкою для народа и согласованною с пользою одной аристократии; французская хартия была для них не что иное, как лоскуток бумаги, бесполезный для граждан; но зато американский федерализм, гишпанские происшествия, неаполитанская революция играли большую роль во всех их разговорах. Они, казалось, отвергали силу обстоятельств и постепенность дарованных прав, а руководствовались одною только умозрительною теориею, не признававшею никаких оттенок в различии нравов и обычаев народных.
Я помню еще, как они все на меня восстали за то, что Риего (Riégo)6 был дурак и что его нечего жалеть. Это было за обедом7 // (л. 23), где было также много и посторонних людей. Ибо все, что я теперь сказал, не говорилось наедине и под видом тайны, но публично, в общих разговорах, на улице, в театре, словом, везде. Так что вскоре, заметив их заносчивость я прекратил все с ними споры, ибо не было ни одной мысли схожей между нами. Ежели б правительство имело одного только умного наблюдателя в оном крае, то оно могло бы по сим одним приметам определить, кто принадлежит или не принадлежит обществу8.
21. Показав, как я отделился от них не только отказом вступить в общество, но и самым образом мыслей, покажу еще, что встречи наши были очень редки. В Киеве не было ни одного члена, там обитающего; Фурнье9, [на] которого пали также подозрения, совершенно не виновен и с ними не вел ни малейшего знакомства и едва ли знает о существовании общества. Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год10 друг друга хвалила наедине11, но Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его никто к себе не принимал, а Муравьев, обиженный за своего друга, перестал ездить и даже кланяться.
1 Восемнадцать строк от начала абзаца подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
2 Пятнадцать строк от слов «Когда же увидели они, что...» подчеркнуты карандашом. Двенадцать строк от слов «начались укоризны, и я вдруг...» отчеркнуты карандашом на полях и отмечены знаком «NB».
3 Три строки от слов «знать было невозможно...» на полях отчеркнуты карандашом.
4 Строка со словами «я в теориях их и в духе большую перемену» отчеркнута на полях карандашом.
5 Дело де Траси «Комментарии к "Духу законов"» - (франц.).
6 Слово «(Riégo)» вписано над строкой.
7 Пятнадцать строк от слов «конституция английская казалась им...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
8 Одиннадцать строк от слов «где было также много и посторонних...» подчеркнуты карандашом. Пять строк от слов «Ежели б правительство имело...» на полях отчеркнуты карандашом и отмечены тремя восклицательными знаками.
9 Фамилия подчеркнута карандашом и отчеркнута на полях.
10 Слово «год» вписано над строкой.
11 Слово «наедине» вписано над строкой.
Волконский жил в Умани и редко ездил. Василий Давыдов приезжал на контракты и занимался делами. Юшневский ездил на торги и лишней минуты не имел. Повало-Швейковского, Тизенгаузена, Варя// (л. 23 об.)тинского я видел раза четыре во весь мой век. Пестель1 приезжал также к контрактам и во все время едва один раз ко мне заедет. Я же с моей стороны к ним никогда не ездил, кроме к Волконскому, когда он уже женился, и к Василью Давыдову проездом в Одессу. Трудно ли после сего поверить, что наши свидания были весьма редки и становились еще реже от времени до времени. Других же членов общества, приезжавших в Киев, я не припомню2.
22. Весь 1824 год был для меня спокоен, и я казался избавленным от их преследований. Одно только обстоятельство здесь помещу. В начале сего года вдруг входит ко мне Бестужев и, взявши в сторону, говорит: «Я сейчас виделся с некоторыми поляками и открыл с ними сношения»3. Я прервал его речь и сказал ему: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы нерусский, прощайте». Он вышел, и вот единственное обстоятельство, по которому я могу судить, что общество имеет некоторую связь с поляками.
Кто были сии поляки, спросить не успел4. Сделал ли это Бестужев от собственного своего побуждения или имел на то поручение, также не знаю. Но уверяю, что ежели б мог чтонибудь сказать, то готов всех поляков связанных притащить на ответ5. Впрочем никто по сему предмету более сведений дать не может, как сам Бестужев, Повало-Швей// (л. 24)ковский и Тизенгаузен, кои все расположены квартирами у поляков и с ними в тесной дружбе6.
23. В 1825 году приехал Трубецкой, и как он стал часто меня посещать, то я, привыкший к пытке и к обороне, думал, что он тоже станет меня склонять к вступлению в общество. Но он ничего не говорил, кроме о общих предметах, и сие меня немало удивило. Потом я уже понял, что описание моего отпора дошло из Киева в Петербург, и, ежели все бумаги членов захвачены, я надеюсь, что в них самих найдут доказательство, что я к обществу не только не принадлежу, но в смысле их7 и принадлежать не должен.
У Трубецкого вскоре поселились почти без выхода Сергей и Матвей Муравьевы с Бестужевым. Всякий раз, что я приеду, то они обыкновенно встанут и выйдут в другую комнату, делая только самую необходимую вежливость не мне, а мундиру моему8. Вскоре потом я уехал на дачу, а оттуда в Крым и в Москву.
24. Но зачем, не принадлежа обществу, будучи даже в недружеском положении со многими членами оного, видя, что всякий день9 заносчивость их умножается, почему я о сем не донес правительству? Ответ на сей вопрос довольно затруднителен, но постараюсь сколь возможно удовлетворить требование. Сперва замечу две вещи. 1. Что, ежели это преступление, то оно уже гораздо менее сообщничества, и 2. Что сей вопрос может быть предложен тысяче других // (л. 24 об.) лиц, коим они с обыкновенною своею опрометчивостью делали, вероятно10, то же предложение и получали тот же отказ. Я не виновнее сих последних; напротив того, мне надобно было обороняться от дружеских нападений, что всегда трудно, и сим я, кажется, более заслужил похвалы, чем осуждения.
1 Тринадцать строк от слов «Около Киева жили Сергей Муравьев...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
2 Пять строк от слов «Василью Давыдову проездом...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
3 Слова «Я сейчас виделся с некоторыми поляками и открыл с ними сношения» отмечены на полях знаком «NB».
4 Двенадцать строк от слов «В начале сего года...» подчеркнуты карандашом и отчеркнуты на полях.
5 Три строки от слов «Но уверяю, что ежели б...» подчеркнуты карандашом и отмечены на полях тремя восклицательными знаками.
6 Девять строк от слов «Сделал ли это Бестужев...» отчеркнуты на полях карандашом. Три строки от слов «как сам Бестужев...» подчеркнуты карандашом.
7 Слово «их» вписано над строкой.
8 Семь строк от слов «но в смысле их и принадлежать...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
9 Слово «день» вписано над строкой.
10 Слово «вероятно» вписано над строкой.
Но приступаю к самому вопросу1.
Во-первых: что бы я донес? Что существует общество; но правительство неужели сего не знало? Как мог я вообразить, видя их неосторожность, их запальчивость, зная, что день ото дня правительство делалось мнительнее, подозревая, что не только их поступки, но и мои все записаны и известны; как, говорю, мог я вообразить, что все их действия, все их съезды, сношения не совершенно известны, и какая мне тогда была нужда прибавлять мои донесения ко всем сведениям, собранным тайною полициею2?
Во-вторых, я тайн их не знал, не предполагал отнюдь, что они готовились к действию. Доносить ли мне было о их разговорах публичных? Но для сего есть определенные люди. О их метафизическо-политических бреднях? Но сие не стоит, или, по крайней мере, тогда казалось мне не стоящим никакого внимания. Теперь легко сказать: «Должно было донести», ибо все известно, и преступление совершилось. Но тогда не позволительно ли мне было, по крайней мере, отложить на некоторое время донесение? Но к несчастию их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот3, // (л. 25) отчего они пропали. Я же, ежели б и имел намерение доносить, никакой непременной нужды не видал спешить донесением4, ибо они не в состоянии были ничего предпринять при жизни покойного государя5.
В-третьих: с другой стороны, видя нелепость их теорий, запутанность их мыслей и соображений политических, в коих не было ни складу, ни ладу, зная ничтожное действие прежнего, мною разрушенного, общества и что те же почти члены составляют новое, не мог ли я заключить, что чад их переворотных мыслей также рассеется, как рассеялся чад филантропических порывов первого общества? Что все обойдется без всякого действия и кончится одними пустыми словами? Я ошибся, но сия ошибка тем более мне простительна, что я собственным опытом знал, как трудно составить и как легко разрушить тайное общество в России6.
В-четвертых, но когда мне было доносить? «С самого начала», - отвечают мне. А ежели я это и сделал или хотел сделать, но остановлен был на первом шагу? Вот обстоятельство. В 1823 году я написал к начальнику штаба письмо, с коим сам хотел явиться в Тульчин, когда покойный государь осматривал 2-ю армию. Сие письмо, касающееся до моего дела по дивизии, кончалось сими словами: «Государь узнает более в полчаса разговора со мной, чем посредством всех происков и кружных донесений».
К несчастию узнал я, доехавши за несколько миль до Тульчина, // (л. 25 об.), что ежели туда приеду без спроса, буду неминуемо выслан. Я послал копию оного к брату моему в Петербург. Он читал ее генерал-адъютанту Дибичу, и письмо осталось без ответа. Я не говорю, чтоб я точно и твердо намерен был все открыть государю, но ежели б нашел от его императорского величества тот прием, коего сердце мое и чувства были достойны, конечно бы, не вытерпел и известил его о существовании тайного общества7.
В-пятых: после сего мне ничего не оставалось делать, как молчать. Меня перестали мучить, чтоб я вступил в общество; я уверен был, что рано или поздно их собственная неосторожность должна их погубить и что все дело их кончится на одних только рассуждениях и разговорах; я молчал. Приезд генерала Гертеля в Киев, где он основал главную квартиру своих розысков, еще более мне дал спокойствия духа, и я истинно полагал, что сей последний не имел другого предмета, как надзирать за действиями8 членов общества.
1 Шестнадцать строк от начала абзаца на полях отчеркнуты карандашом. Тринадцать строк от слов «Ответ на сей вопрос довольно...» подчеркнуты карандашом. Последние пять строк от слов «Я не виновнее сих последних...» отмечены на полях тремя восклицательными знаками.
2 Весь абзац отчеркнут на полях карандашом и отмечен восклицательным знаком.
3 Двенадцать строк от начала абзаца на полях отчеркнуты карандашом и отмечены восклицательным знаком. Две последние строки от слов «Но к несчастию их...» подчеркнуты дважды карандашом.
4 Слова «спешить донесением» вписаны над строкой.
5 Четыре строки от слов «отчего они пропали...» отчеркнуты на полях карандашом.
6 Весь абзац отчеркнут на полях карандашом и отмечен восклицательным знаком.
7 Весь абзац отчеркнут на полях карандашом и отмечен двумя восклицательными знаками.
8 Первоначально было: «действия».
Вот причины моего молчания. Прибавьте к тому отвращение, которое каждый честный человек имеет от доносов, существование в союзе некоторых членов, коих любил, не взирая на их мнения, и, наконец, мое собственное сомнительное положение, которое заставило бы думать, что я доношу не из // (л. 26) любви к Отечеству и порядку, но из личных выгод, и вы найдете все причины, кои заковали во мне слово и удержали руку1.
Передавая все сие на рассуждение, желаю только одного, чтоб судили о моем поступке не с нынешней точки зрения, но перенесясь воображением в то время, когда никакой замысел не мог быть ни в помышлении зачинщиков, ни в естественной возможности2.
Часть третья.
О событиях в Москве до моего ареста
25. Приехавши в Москву около сентября, я вел жизнь уединенную и занимался сочинением, которое намерен был представить правительству. Я надеюсь, что ежели начало оного, находящееся в забратых у меня бумагах, удостоится воззрения его императорского величества, оно3 докажет, что правила мои далеки от всякого мятежнического покушения. Конечно, это не есть доказательство существенное, но те, кои занимались долгим трудом, над коим напряжены были все силы их ума, знают, что невозможно писать одно и думать и чувствовать другое, особливо тогда, когда сочинение должно представить нечто целое в основании и последствиях.
26. Кажется, в октябре приезжал ко мне Никита Муравьев4. Вот существо нашего разговора, который, впрочем, был короток. Он мне сказал, что я всеми уважаем и что он уверен, что я сохранил все прежние мои мысли. Я ему отвечал, что я все тот же, что и был. Он у меня спросил, не намерен ли я опять // (л. 26 об.) просить действительной службы? Я ему отвечал, что обстоятельства мне сего не позволяют. Он мне сказал, что обстоятельства общие делаются всякий день смутнее, что государь намерен поселить гвардию, что ежели к сему приступят, гвардия взбунтуется, а я ему отвечал, что ежели это и правда, то поселение будет делаться по полкам и, следственно, возмущения быть не может. Тут наш разговор был прерван, и после я его не видал до 8 ноября, в который день, возвращаясь уже назад в Москву, он у меня обедал со многими посторонними людьми и говорено ничего не было5.
27. Вскоре потом получили известие о кончине государя и присягали цесаревичу Константину Павловичу. Все обошлось тихо и мирно.
28. Потом вдруг по целой Москве раздался слух, что духовная покойного государя разделяет Россию на две части, из коих одна под названием империи отходит к его императорскому величеству, а другая, составленная из Королевства Польского, русско-польских провинций и Курляндии достается его императорскому высочеству Константину Павловичу, долженствующему принять на себя титул короля польского, и чтоб довершить, еще прибавляли, что сия духовная утверждена подписью членов Священного Союза. Сие известие поразило и меня, и6 всякого русского, и в первый раз, может быть, в моей жизни я почувствовал, что присяга может сделаться бременем.
Я тем более сему обязан был верить, что еще // (л. 27) в 1817 сам слышал от покойного государя, что разделение Польши противно чести и выгодам России. Но тяжкое сие положение недолго продолжалось. Вскоре узнали, что не только весть сия несправедлива, но что завещание заключает в себе совсем противное расположение. Иные говорили, что этого быть не может, ибо сам ныне царствующий государь присягал цесаревичу, и они были правы. Другие же приписывали уничтожение сей меры благодетельному влиянию ее императорского величества императрицы Марии Федоровны.
1 Пять строк от слов «мое собственное сомнительное...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены восклицательным знаком.
2 Пять строк от слов «одного, чтоб судили о моем...» отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
3 Слово «оно» вписано над строкой другими чернилами.
4 Слова «Кажется, в октябре приезжал ко мне Никита Муравьев» подчеркнуты карандашом.
5 Весь абзац отчеркнут на полях карандашом.
6 Слово «и» вписано над строкой.
Но все радовались и благословляли судьбу, что отвратила от России такое несчастие. По всему кажется, что сия гибельная весть не была выдумана и распущена нарочно бунтовщиками, ибо она одним разом разнеслась по целому городу и была известна начальникам столько же, сколь и простым гражданам. Однако не худо справиться, откуда сия весть пришла: или из Петербурга в Москву, или из Москвы в Петербург. В первом случае подозрения могут пасть на мятежников1.
29. 17 декабря в собрании дворянства известно было, что его императорское величество Николай Павлович вступил на престол. Говорили также о возмущении, о смерти генерала Милорадовича и покушении бунта. Я все это узнал за обедом у графини Орловой, где я жил. Чрез несколько часов все сии известия подтвердились приездом генерал-адъютанта Комаровского, и я тогда же сказал графине и жене: «Вы увидите, // (л. 27 об.), что тут замешаны кто-нибудь из моих старых знакомых, и я от сего пострадаю». Я отгадал. Вечером приехал Михаил Фон Визен и показал письмо от 12 декабря, писанное на имя, мне неизвестное, кажется, без подписи, но которое я приписываю Пущину. Я его едва пробежал и сжег собственными руками. Разговору не было почти никакого, и мы расстались2.
30. Содержание письма, сколько помню, есть следующее, вначале:
«Когда вы получите сие письмо, все будет решено». Из сего я заключаю, что уже 12 числа они были готовы к действию и более извещали о том, что предпринимают, чем просили содействия.
«Мы всякий день вместе у Трубецкого (или с Трубецким, не помню) и много работаем». Тут определено место, где было их сходбище. Что же касается до работ, то, кажется, в письме не сказано. Должно полагать, что они сочиняли или конституцию, или манифест, или что-нибудь тому подобное.
«Нас здесь 60 членов». Вот число бунтовщиков, ими самими определенное до 12 декабря. Это число 60 я как будто вижу и теперь собственными глазами.
«Мы уверены в 1000 солдатах, коим внушено, что присяга, данная императору Константину Павловичу, свято должна соблюдаться». За слова не ручаюсь; но смысл точно тот. Сие доказывает, что солдаты были жертвами простого обольщения для произведения мятежа, коим можно бы было воспользоваться для даль// (л. 28)нейших предприятий. Тут удивительно только то, как они могли решиться с такими скудными средствами; но следующий параграф решит сию задачу.
«Случай удобен; ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов». Следственно, вот и побудительная причина. Они так себя друг друга настроили и взволновали, что воздержаться от преступления им казалось почти преступлением3.
Во всем этом я не вижу, чтоб бунтовщики были кем-нибудь поддержаны, кроме собственных своих страстей, разъяренных до сумасшествия. Но чтоб доказать, что я говорю правду, и ничего из того, что письмо содержало и что помню, не утаиваю, прибавлю, что при окончании было сказано: «Покажите сие письмо Михаилу Орлову». Я чувствую, что сии слова навлекают на меня сильное подозрение, но я их нарочно помещаю, чтоб они служили залогом искренности моей. Не щадя себя, кого буду щадить4?
31. 18 декабря присягали его императорскому величеству государю Николаю Павловичу. Истина уже всем была известна.
32. 19-го или 20-го поутру вдруг явился ко мне Ипполит Муравьев и сказал, что он привозил письмо от Трубецкого, в котором он приглашал меня в Петербург, но письмо им разорвано и сожжено5.
1 Весь абзац отчеркнут на полях карандашом. Девять последних строк от слов «По всему кажется, что сия...» подчеркнуты карандашом и отмечены на полях знаком «NB».
2 Шесть строк от слов «Вечером приехал Михаил Фон Визен...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
3 Текст от начала пункта 30-го отчеркнут карандашом на полях.
4 Пять строк от слов «Покажите сие письмо Михайлу...» подчеркнуты карандашом, отчеркнуты на полях и отмечены знаком «NB».
5 Текст от начала пункта 31 отчеркнут на полях карандашом. Пять строк от начала последнего абзаца подчеркнуты карандашом.
33. Я чувствую, что сие письмо Трубецкого есть самая та причина, по которой я получил повеление1 // (л. 28 об.) приехать в Петербург и отдать отчет в моем поведении, и что сопряженное с тем письмом Пущина, о котором я сам донес и на существование которого не было никаких доказательств, мое обвинение приемлет еще вящую важность. Так, я был приглашаем одним членом общества к приезду, а другой препоручил2 меня известить о том, что должно произойти. Но что это доказывает? Мою важность или их заблуждение3?
Во-первых. В письме Пущина сказано: «Покажи Орлову». Но этот самый Пущин, препоручающий меня известить, был ли у меня при отъезде? Говорил ли со мною? Дал ли я ему или препоручение, или совет? Почему он знает образ моих мыслей? Какую могу я ему принести пользу? На что он считал? На содействие мое в Москве, но какие там были у меня средства? На прибытие мое в Петербург; но он сам сего не требует? Сии строки тем более должны были меня удивить, что я и понятия о Пущине никакого не имел, что я его никогда не видел, никогда с ним не говорил4.
Во-вторых. Письмо от 12 декабря, и там сказано, что они готовы к действию и что 1000 солдат обольщены. Следственно, и само действие началось гораздо прежде. Зачем же, ежели я член их союза и сотрудник в преступлениях, зачем прежде меня ни о чем не известили? Зачем не известили меня ни о цели, ни о средствах, а только приглашают к одному исполнению? Заговор делается, солдаты обольщаются, члены сочиняют манифесты, раздают заблаговременно // (л. 29) места и почести, соображают обстоятельства, назначают жертвы, а мне не дают ни малейшего известия. Отчего, ежели я действительно член их общества, отчего я не получил ни малейшего известия от 275 ноября до 125 декабря6?
В-третьих. Но письмо Трубецкого? Тот же самый ответ, что и на письмо Пущина, с тем только прибавлением, что Трубецкой знал меня и мои правила и, следственно, не от неведения, но от умышленности хотел меня погубить. Одно из двух: или письмо было написано наобум, то есть: приедет - хорошо; не приедет и без него обойдемся; или с намерением мне отомстить за то, что в течение 4-х лет я совершенно от них отдалился. Пусть прикажут расспросить Свистунова, каким он был подвержен угрозам 13 декабря, в тот же день, как и мне послано письмо Трубецкого. Я сие обстоятельство случайно узнал, будучи уже под арестом, от московского обер-полицеймейстера7.
Другого разрешения сей несчастной для меня задачи дать не могу и признаюсь, что сие обстоятельство крепко бы меня огорчило и сокрушило бы сердце мое, ежели б я не вспомнил, что когда явился к его императорскому величеству, последнее письмо было уже известно государю и не возбранило ему принять меня отцом более, чем судьею8. // (л. 29 об.)
Часть четвертая. Заключение
34. Не имели ли члены сего общества связи с поляками? Все, что знаю по сему предмету, объявлено в 22 пункте.
35. Не имели ли связи с иностранными обществами? Не знаю и не полагаю, разве чрез посредничество поляков. Я помню, что давно уже мне кто-то, только не член общества, сказывал, что будто его величество король прусский уведомлял покойного государя ö переписке русских с итальянскими карбонариями и что сия переписка была перехвачена в Пруссии. Но я думаю, что это касается более до университета дерптского и студентов немецких, чем до сего общества.
1 Две строки от начала абзаца подчеркнуты карандашом и отчеркнуты на полях.
2 Слово «препоручил» вписано над строкой.
3 Девять строк от слов «приехать в Петербург и отдать...» отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
4 Двенадцать строк от начала абзаца отчеркнуты на полях карандашом и отмечены знаком «NB».
5 Дата подчеркнута карандашом.
6 Текст от начала абзаца отчеркнут на полях карандашом и отмечен знаком «NB».
7 Текст от начала абзаца отчеркнут на полях карандашом. Последние шесть строк от слов «Пусть прикажут расспросить...» подчеркнуты карандашом и отмечены на полях знаком «NB».
8 Текст от начала абзаца отчеркнут на полях карандашом и отмечен знаком «NB». Две последние строки от слов «и не возбранило ему принять...» подчеркнуты карандашом.
Более ничего не знаю1.
36. Не имели ли связи с иностранными посланными? Совершенно не знаю ничего2.
37. Не было ли связи с какими-либо важными лицами российского государства, кои могли им обещать деятельную подпору?
Я с самого начала понял, что сие подозрение тяготит сердце его императорского величества и что все его старания должны быть приложены на открытие тех лиц, коих можно почитать первыми и опаснейшими бунтовщиками.
Как подумать, по истине, что несколько молодых людей без славы, без известности, без средств денежных, без опытности были сами и начальниками, и орудием бунта. Что их никто не поддерживал, никто им не давал ни денег, ни советов, ни надежд? Но сколь сия мысль ни естественно приходит на разум, сколь ни чудесна решимость // (л. 30) их действовать без подкрепления и почти без всякой надежды, сколь ни желал бы истинно от всего сердца открыть тех, кои были или пружиною, или подпорою целого, должен сознаться, что никаких следов на то не нахожу, и вот мои причины.
1. Письмо Пущина ясно показывает, что членов не более 60, а солдат не более 1000, что сии последние спорят3 только о присяге одному или другому из великих князей. Сии средства суть весьма скудные, и едва ли кто-нибудь из высших лиц решился с ними вместе действовать с оными.
2. Но, может быть, он совсем о средствах и не спрашивал? Возможно ли принять таковое предположение, и какое будем иметь понятие о рассудке такового человека? Кто из них может решиться действовать по такой записке, какую мне писал Трубецкой в Москву?
3. По слухам, дошедшим до меня уже здесь или в Москве после происшествия, цель их была так ужасна, что, кажется, никто не мог решиться их поддерживать кроме их самих, посвятивших себя на таковые злодейства.
4. Предположение общей вольности, распущение армии суть также меры, несогласные с малейшей искрой рассудка. Кто из отцов семейства, кто из государственных людей, кто из русских решится на сие, кроме тех, кои, несколько лет возбуждая свои страсти, довели, наконец, себя до политического сумасшествия? Судя по предприятию, по средствам, по намерениям, я уверен, что самые перехваченные их акты суть верх безумия, и кого можно подозревать, чтоб таковые дела были бы им поддержаны?
5. Наконец, возможно ли4 мне лично себе представить5, // (л. 30 об.), что употребляя все средства для моего обольщения, никто из них не признался мне, что они поддержаны сильною рукою? Я же, с моей стороны, даю честное слово, что такового признания, даже безымянного, не было6.
Все сие соединенное вместе доказывает мне очевидно, что они действовали отдельно от всякого внушения свыше и что ежели были у них какие-либо покровители, то сии взошли с ними в сношение весьма поздно, после 27 ноября и даже после 12 декабря, числа письма Пущина, в коем я не помню, чтоб одно слово о сем было сказано. Да и сие я говорю противно собственному моему уверению и уважая те, конечно, важные причины, кои побудили его императорское величество объявить мне о таковом его мнении. Как бы я счастлив был, ежели б я мог только разодрать сию завесу и дать одним словом спокойствие государю и отечеству7.
1 Текст от начала пункта 34-го отчеркнут на полях карандашом и отмечен знаком «NB».
2 Текст под пунктом 36 отчеркнут на полях карандашом.
3 Слово «спорят» вписано над строкой вместо зачеркнутого «знают».
4 Слово «ли» вписано над строкой.
5 Текст от начала пункта 37-го отчеркнут на полях карандашом.
6 Пять строк от слов «что употребляя все средства...» отчеркнуты на полях карандашом. Три строки от слов «Я же, с моей стороны...» подчеркнуты карандашом.
7 Текст от начала абзаца отчеркнут на полях карандашом. Тринадцать строк от слов «ото они действовали отдельно...» подчеркнуты карандашом.
Всемилостивейший государь!
Я невинен. Нет; я не был членом общества. Чтоб доказать, что я действительно был таковым, конечно, для вашего правосудия должно иметь больше доказательств, нежели слова и ложные обвинения бунтовщиков. // (л. 31)
Но я ищу, государь, не только того, чтоб быть правым перед буквою закона, но и пред совестью вашею таким образом, чтоб ни малейшего подозрения на мои намерения, ни малейшего пятна на имени моем не осталось.
1. Кто меня принимал в общество? Те, коим препоручено было сие дело, сами скажут о своем неуспехе. Ежели я отказал дружбе, родству, честолюбию, на какие причины я мог согласиться? Но, говорят, это одна только игра слов; и у них никаких обрядов принятий не было, и все зависело от данного слова. Согласен. Но кому я слово сие дал? Пусть он назовется, и пусть приведут его на личную со мной ставку.
2. Но, может быть, и найдется такой дерзкий обманщик, который скажет, что он меня принял в общество, сего еще мало. Пусть известит, когда, в каком месте, кому о сем он объявил, от кого на сие получил позволение? Какие давал мне повеления и я их исполнял? Какие препоручил дела и я их обделывал? Куда посылал и я ездил? На каких съездах я присутствовал? О чем было говорено и какое было мое мнение? Тогда // (л. 31 об.) только доказано будет, что я действительно член общества, но я сего не боюсь.
3. Сходно ли с рассудком, чтоб я отказал место начальника и сделался простым членом? В тайных обществах, которых действие всегда сопряжено с личною опасностию, тот, который дает направление, имеет много выгод и ими жертвовать нелегко. Но я сие сделал из усердия. Положим, что глупо мое усердие было так велико, что я пренебрег выгодами начальства и ополчился рядовым членом. Но неужели после сего отвержения мое усердие вдруг прекратилось и не оставило следов?
Неужели я также уже мало одарен природою, что они не дали мне сказать ни одного слова, ниже подать одного совета, ниже написать одной бумаги, ниже иметь малейшего влияния? Но положим еще и то, что я ни к1 чему не способен по делам и по распоряжениям, другие следы ревности и усердия моего должны остаться. Я кого-либо принял в общество? Кого-либо познакомил с членами оного? Ежели и сего я не мог сделать, надобно признаться, что // (л. 32) никто кроме их2 такого дурного понятия о мне еще не имел.
4. Но многие на меня ссылаются. Они могут ссылаться затем, чтоб запутать дело, вмешать в оное честных людей, прибавить себе благородства и важности, дать понять, что после их останутся мстители. Сия тактика небезызвестна во всех заговорах и тайных обществах.
5. Они могут также сделать таковое показание из одного мщения за то, что отказался от сообщничества. Кто может ручаться, что они между собою не сказали: «Орлов не хотел быть с нами, то он нас узнает и в успехе и в неудаче».
6. Нет ли тут обмана и не называли ли меня нарочно, чтоб умножить число членов в последнее время? Мое же несчастное и сомнительное положение придавало каждому их слову в сем смысле некоторую вероятность.
Все сии причины должно взвесить // (л. 32 об.) на весах правосудия, и тогда, сличивши все оные с описанными мною обстоятельствами, мой рассудок с сумасшествием их предприятия, всю жизнь добродетельного человека с злодейством их намерений, всякий судья, надеюсь, скажет: «Нет, Орлов не причастен к злодейству; нет он не член сего общества».
Государь, вы мне приказали сказать истину - вот она.
Вы мне позволили надеяться на вас, что вы будете сами моим защитником. Государь, надеюсь, на бога, на вас и на мою невинность.
Вашего императорского величества верноподданный
Михаил Орлов3, // (л. 33)
Сего 4 генваря 1826 года
г. С[анкт]-Петербург
1 Слово «к» вписано над строкой.
2 Слово «их» вписано над строкой.
3 Показание написано М.Ф. Орловым собственноручно.
