152. А.С. Ребиндер и Е.П. Потёмкиной

5 ноября 1856 г.

Саше1.

В нашем государстве всякая благая воля государя искажается исполнителями ее или по неблагонамеренности или по глупости. В своем высочайшем] манифесте г[осударь] и[мператор] оказал нам милость, не полагавшую никаких иных границ, кроме запрещения жительства в столицах. Так оно и было нам объявлено согласно с содержанием высочайшего манифеста. Ныне вдруг спрашивают меня, куда я хочу ехать? И объявляют мне, что я должен находиться под надзором полиции. На первое я отвечал, что я имею намерение воспользоваться выс[очай]ше дарованною мне милостию и прошу мне выдать такой вид, с которым я мог бы беспрепятственно проживать в пределах Империи, исключая столиц; а на второе, что так как оно не согласно с высочайшей] волей, изъявленной как в манифесте, так и в указе Сената, то я не могу признать никому права ограничивать милость, оказанную г[осударе]м имп[ераторо]м2.

В указе Сената о Раевском сказано, что он подчиняется надзору3; о нас этого нигде нет, след[овательно], никакой мин[ист]р не вправе подчинить нас такому ограничению нашего свободного действия, какому сам государь нас не подчинил. Надзор полагается как наказание, и получивший полное прощение не может быть подвержен новому наказанию, когда он ничего не совершил, того заслуживающего. Я не оспориваю у министра прав надзирать за мною чрез своих подчиненных, но подчинить меня надзору он власти не имеет. Власть миловать, как и власть наказывать, принадлежит единственно государю, и всякий, кто присваивает себе ту или другую, есть похититель власти царской. Всем здесь известно, куда я хочу ехать и где намерен на первое время жить, но официально спрашивать меня о том никто не имеет права.

В ман[ифесте] сказано, что я имею право жить, где пожелаю в пределах Империи; теперь я еду в Киев, но могут быть обстоятельства, по которым я рассудил бы за благо для себя остановиться на пути или направиться в другую сторону. Если я состою под надзором, то я не вправе этого сделать и должен ехать туда, куда мне указано.

Так у нас все портят; к меду примешают дегтя и отравят сладость.

Сестре*.

Есть русская пословица: «Царь жалует, да псарь не жалует»**. Пословица не элегантная, как видишь, но правильная и хорошо подходит к моему случаю. Император высоч[айшим] манифестом от 26 августа оказывает нам милость и не вводит никаких ограничений, кроме ограничения не жить в столицах.

Я не знаю, какой министр осмеливается добавлять свое и узурпировать часть власти, которая принадлежит только монарху. Есть ли министры, которые считают себя более великими и более могущественными, чем государь? Приходится этому верить, когда нам объявляют, что мы остаемся под наблюдением полиции. Доказательство тому, что это не было мыслью императора, в том, что в манифесте перечислены все, кто не получил милость и должны оставаться под наблюдением, и что мы не отнесены к этой категории.

Другое доказательство - в сенатском указе по поводу Раевского. О нем сказано, что он остается под наблюдением, следовательно, мы, о которых ничего не говорится, не можем быть подвергнуты этому новому наказанию, которому его величество проявлением своей высоч[айшей] воли нас не подверг. Я не отрицаю за г[осподином] министром права наблюдать за мной, и, может быть, даже это его долг, но он должен это делать способами, которыми он располагает и которые не должны доходить до ограничения свобод, данных властью государя. Одному только государю принадлежит право наказывать или миловать, и всякий служащий, как бы высоко он ни стоял, если он осмеливается присваивать себе эту власть, то он узурпирует власть государя.

Если для меня последует какое неудобство от этой министерской меры, я буду вынужден жаловаться, и я убежден, что справедливость императора равняется его доброте.

*Подлинник на франц. яз.

**Пословица по-русски.

ГАИО, ф. 774, оп. 1, д. 246, л. 187-188 об.

1 Официальное установление за Трубецким полицейского надзора вызвало с его стороны резкий протест. О беззаконии он решил рассказать дочери и сестре, составив для этого как бы памятные записки. Одну из них, на русском языке, он предназначал Саше, а другую, на французском, - сестре. Однако записки не обрели формы писем и не были отправлены, а остались в бумагах Трубецкого. При расформировании его архивного фонда они оказались по ошибке в фонде Н.Д. Свербеева.

2 Полицейский надзор осуществлялся над Трубецким III Отделением и Министерством внутренних дел с ведома и по воле царя. Только со смертью декабристов «закрывались» заведённые на них наблюдательные дела. Так, на Трубецкого в III Отделении было заведено дело под № 61, ч. 26, начатое в 1826 г. с момента отправления его в Сибирь и оконченное донесением о его смерти в 1860 г. Наивно было надеяться на соблюдение законности и прав революционеру, посвятившему себя борьбе за установление и соблюдение твёрдых законов «для всех», испытавшему всю силу беззакония на протяженности 30 лет каторги и ссылки. Возможно, что подготовленные им письма так и не были отправлены по назначению вследствие убеждённости, что ничто в России не изменилось за истекшие годы.

3 Раевский Владимир Федосеевич (1795-1872), майор 32-го егерского полка 16-й дивизии; член Союза благоденствия, «первый декабрист», поэт; был арестован в 1822 г. за пропаганду идеи тайного революционного общества среди солдат, осуждён к пожизненной ссылке в Сибирь. На поселении в с. Олонки Иркутской губ. Указ от 26 авг. 1856 г. на В.Ф . Раевского не распространялся. Он был амнистирован указом от 4 сент. 1856 г.

154. К.К. Венцелю

[Не ранее 15 сентября - не позднее 1 декабря 1856 г.]1

Его пр[евосходительству] г[осподину] предсе[дателю]

в Совете Главного управления Восточной Сибири.

Докладная записка

Желая взять на воспитание сына поселенца Иркутского округа Оёцкой волости, Тугутуйской слободы Александра Кучевского, крестьянского мальчика Федора 12 лет, на что отец его изъявлял мне свое согласие, и имея в виду в непродолжительном времени выехать из Сибири в Российские губернии, я имею честь* покорнейше просить ваше превосходительство дозволить выдать помянутому мальчику Федору Кучевскому надлежащий вид на свободное и беспрепятственное при мне жительство.

*Далее слово вписано поверх строки.

ГАРФ, ф. 1143, оп. 1, д. 3, л. 3 - черновой автограф, подлинник не обнаружен.

1 Датируется по содержанию.

156. З.С. и Н.Д. Свербеевым

Киев, 5 марта 1857 г.

Из письма, которое я писал к вам из Орла1, вы уже знаете сколько-нибудь, милые друзья мои, как мы ехали. После того путь мы продолжали самым неприятным образом. От Кром по всей Орловской губернии почти нам не давали на станциях лошадей и везде должны были нанимать вольных. В Черниговской губернии, хотя и доставали не везде лошадей, однако ехали очень худо; кругом во всю дорогу можно положить, что мы делали не более как 3 или 4 версты в час, так что только 1-го марта приехали в Нежин, потеряв почти сутки на пересадку из повозок в тарантасы, которые Н[иколай] Р[оманович] прислал к нам в Батурин. Саша спала, когда мы приехали; наскучив ждать нас в среду и четверг, она хотела рано в пятницу ехать к нам навстречу, но уже это вышло не нужно. Встречу нашу описывать не для чего, вы ясно видите ее своим воображением.

Отобедав у директора лицея2, мы отправились вместе в путь в карете, которую прислала Лиза, а Н[иколай] Р[оманович] с девушкой в тарантасе; вещи все погрузили в две подводы, которые и до сих пор еще не прибыли в Киев. Коля в дороге хорошо Ознакомился с отцом и матерью, так что с первого раза был у них в доме, как у себя. Сережа спал, когда Коля приехал, и очень удивился, проснувшись утром, что возле него в подобной же кроватке спит брат.

В Киев мы въехали в 11 часов ночи, меня и Ваню Саша завезла к Лизе, они ложились спать, и мы с трудом достучались. Петр еще читал в халате, а Лиза наскоро оделась и прибежала на цыпочках, напомнив мне этим свое детство. Долго, разумеется, мы обнимались с радостными слезами, к которым невольно примешивалось и грустное воспоминание. У них мы поужинали, напились чаю, просидели до 2-го часа и уехали к Сашеньке, где нашли Колю играющего; он дорогой выспался, а Н[иколая] Р[омановича] еще не было, он отстал за две станции, потому что мы забрали всех бывших там вольных в карету, а он должен был ждать почтовых. В 3-ем часу он приехал, и мы разошлись по местам. Утром приехала Лиза, Алек[сандра] Ив[ановна] с Соничкой, потом Сашенька Дав[ыдова] с Васей, Лизины детушки3.

Обедали первый день у Саши, вчера у Лизы; оба вечера у первой, и Александра Ив[ановна] оба с нами провела, нынче будем обедать у Саши, а вечер у Ал[ександры] Ивановны], а у Н[иколая] Р[омановича] профессорский вечер. Чижов4 приехал только за день до нас и заболел. Последние обе ночи мы ночевали в своей квартире, но устроиться еще не можем, все наше еще на пути, сегодня ожидаю, что люди приедут.

Вот тебе, милая Зинуша, подробный довольно рассказ, теперь с первой почтой жду от тебя весточки, надеюсь, что ты здорова и муж твой также; вероятно, это письмо его уже не застанет, а если он еще будет в Москве, то обними его за меня крепко и расцелуй; матушке5 мое почтение самое искреннее и всем вашим сердечное приветствие. Сестричке моей я прошу особенно, а брату Ник[олаю] Ник[олаевичу] скажи, что никто по дороге не знает Муравля, и потому я к Платону не мог заехать6, по всем вероятностям, он на другом тракте, а не на том, по которому мы проезжали.

Попроси у Николая адрес Платона и пришли мне его, я, получивши, буду тотчас к нему писать. Сына его7 я здесь не застал, он уехал на службу в Каменец. Жаль было слышать, что он очень пошаливает и желательно бы было, чтоб он был под надзором у старшего брата, а если это невозможно, то на чьих-нибудь довольно строгих - руках. Передай это моему брату и его дяде. Петруша, Володин брат, очень полюбился мне своим обхождением, он совсем другого лица, черные волосы и бакенбарды8, похож на мать; она приняла меня с отверстыми объятиями, послала дочерям весть о моем приезде, оне хотели тотчас быть, только дороги теперь так дурны, что я не знаю, как они решатся пуститься в путь.

Марью Каз[имировну] я видел еще в первую ночь, она оставалась у Саши с детьми. На другой день я был у нее и видел дочь и внучку9. Рейхель пишет, что он сам собирается из Иркутска в мае и что Н[иколаю] Н[иколаевичу] на обеде в Красноярске золотопромышленники собрали 16 т[ыс.] сер. на Амур. Яшу10 отдала на руки какому-то профессору. Я нашел здесь письмо от Конст[анции] Юл[иановны] от 25 февраля, вероятно, нового стиля. Она еще не родила, довольна приемом, между прочим, и Влад[имира] Ив[ановича]. Муж ее застал тетку умирающей. Адрес ее: в Краковском предместье, палац графа Красинского № 410. Прощай, моя милочка, душечка моя, еще раз крепко тебя обнимаю и жду с нетерпением строчек от тебя.

Храни тебя господь на радость твоего мужа и мне на утешенье. Христос с тобою.

ГАИО, ф. 774, on. 1, д. 246, л. 3-5 об.

1 Это письмо неизвестно.

2 Лицей князя И.А. Безбородко в Нежине; директор лицея - Евгений Павлович Стеблин-Каминский.

3 А.И. Давыдова, вдова декабриста. Её дети: Софья (1840-?), Александра, Василий. Дети Е.С. Давыдовой, внуки Сергея Петровича - Василий (1852-1900) и Екатерина (1854-1922).

4 Чижов Фёдор Васильевич (1811-1877), литератор, славянофил. В конце царствования Николая I ему было запрещено проживать в столицах, и он занялся шелководством в Киевской губ.

5 Е.А. Свербеева.

6 Трубецкие Николай и Платон Николаевичи - двоюродные братья С.П. Трубецкого.

7 Трубецкой Николай Платонович, племянник С. П. Трубецкого, адъютант герцога Мекленбург-Стрелицкого. Полк, в котором он служил, стоял в 1857 г. в Каменец-Подольске.

8 Петруша - Трубецкой Пётр Александрович (1833-?), кн., камер-юнкер, состоял при киевско-волынском и подольском ген.- губернаторе, племянник С.П. Трубецкого, сын его брата Александра.

Володя - В.А. Трубецкой (1820-1879), кн., брат предыдущего; до пятилетнего возраста воспитывался в семье С.П. и Е.И. Трубецких; выпускник (1844) юридического факультета Казанского университета, чиновник Министерства юстиции, с I860 г. председатель нижегородской палаты уголовного суда, с 1867 г. управляющий московской удельной конторой, член совета министра государственных имуществ, позднее воронежский губернатор. Был женат (с 1847 г.) на Пещуровой Марии Алексеевне (1817-1889). Трубецких долгие годы связывали дружеские отношения с семьей Н.А. Добролюбова. В письме к Н.Г. Чернышевскому от 5 марта 1862 г. М.А. Трубецкая сообщала что знала Н.А. Добролюбова с 12-летнего возраста. «Муж мой был его попечителем по смерти его отца, в доме которого мы жили 9 лет с 1848 по 1858 г., <...> который, равно как и мать его, умер на наших руках». Она называет Н.А. Добролюбова «нашим милым, искренно нами любимым» (ИРЛИ, 2141/кс, л. 1).

В ответ на одно из писем Н.А. Добролюбова Трубецкая сообщала, что В.А. Трубецкого, как опекуна Добролюбова, «радует и прельщает мысль ваша продолжать науки и держать магистерский экзамен, и он велит сказать вам: работайте по возможности и держите этот экзамен как можно скорее, а он все будет продолжать надеяться увидеть вас на профессорской кафедре, хоть в Москве. Вы знаете надеюсь, с какой радостью будет принят всякий ваш успех в нашем семействе» (там же, л. 15-15 об.). Переписка их продолжалась до самой смерти Добролюбова. Его письма к Труоецким М.А. Трубецкая передала Н.Г. Чернышевскому.

С.П. в Е.И. Трубецкие, выйдя на поселение, продолжали заботиться о Владимире и его семье. Е.И. Трубецкая выкупила для них имение Инютино Нижегородской губ., описанное за долги отца.

9 Рейхель Софья Алексеевна, дочь М.К. Юшневской от первого брака; Рейхель Софья Христиановна, её внучка. 

10 Рейхель Яков Христианович, внук М.К. Юшневской.

158. З.И. Лебцельтерн

Киев, 16/28 марта 1857 г.

Дорогой друг, передо мной лежат два твоих письма, на которые я не ответил. Одно, в коем ты говоришь о твоих обо мне предчувствиях, и другое, поздравительное, По поводу исполнения сих предчувствий1. Оба они полны самой доброжелательной дружбы, оба свидетельствуют о том живом интересе, с которым ты относишься ко всему, что меня касается. Как ты догадываешься, дорогой друг, о моих чувствах, как входишь в мое положение! Ты понимаешь, что я могу быть спокоен, смирен, доволен даже, но что счастья быть для меня не может с тех пор, как я не могу разделить его с той, которая делила со мной мои радости и мое горе. Я далек от ропота, вера вещает мне даже, что всем тем добрым, что мне даруется, я обязан ее посредничеству, но тем не менее не думаю, что поступаю греховно, сожалея о том, что не могу видеть, как она радуется свиданию со своими детьми, о котором она так мечтала. Всем сердцем вручаю себя воле божьей, но слабость человеческая виной тому, что подобное повиновение всегда более или менее бывает тяжело.

Ты поставила мне, любезный друг, несколько вопросов, на которые я отвечу тебе, насколько ты этого желаешь, исчерпывающе: сие предвозвещает тебе о том, что письмо мое не будет коротким. Во-первых, скажу тебе, что я окончательно поселюсь в том месте, откуда пишу тебе. Здесь проживает моя старшая дочь. Муж ее, будучи попечителем университета2, по всей вероятности, пробудет на этой должности достаточно времени, чтобы позволить мне окончить здесь образование моего сына, которому нет еще четырнадцати лет и коему предстоит еще несколько лет учения. В настоящее время моя дочь Лиза тоже с нами. Она не остается на лето, но имение ее мужа находится лишь в 200-х верстах, и если она поедет в Одессу на морские купания и оттуда в Крым, расстояние не так уж велико, чтобы не попытаться его преодолеть, когда на то придет охота. Зинаида осталась пока в Москве, в семействе мужа, где о ней очень заботятся <...>.

Я покинул Иркутск 1-го декабря, имея с собой Сашенькиного ребенка, я часто должен был останавливаться в пути и достиг Нижнего лишь 8 января. Тут я нашел мою сестру, приехавшую ко мне навстречу. Приехав в Москву, я нашел уже там брата Никиту с женой и дочерью и сестру твою Софью с двумя детьми3, ухаживающей за серьезно заболевшим мужем. Я был несказанно тронут этим знаком высказанной мне их дружбы и очень горестно поражен опасным состоянием здоровья Александра. Слава богу, он выскочил. После его выздоровления мы переговорили с ним о наших делах и вошли в соглашение по поводу раздела моих детей <...>.

Должен сказать тебе, что среди лелеемых мною мечтаний самым постоянным и дорогим для моего сердца является желание воспользоваться моим здоровьем и моими силами для того, чтобы посетить тебя в твоем дорогом тебе Неаполе; как был бы я счастлив обнять и поблагодарить тебя изустно за ту добрую и горячую дружбу, которую ты ко мне сохранила <...>. Еще недавно ни одна подобная мысль не приходила мне в голову. Я расположился окончить остаток дней моих в Иркутске без надежды когда-либо снова увидеть разлученных со мною дочерей, несмотря на имеющееся у них доброе намерение в один прекрасный день преодолеть шеститысячеверстное расстояние, нас разделявшее. Заботой моей было найти возможность отправить Зину в Россию, что представлялось трудным, так как она не хотела меня оставить.

Что же касалось моего сына, я рассчитывал продержать его у себя до того времени, когда он был бы достаточно подготовлен для поступления в один из русских университетов, ибо для него я полагал всегда, что благосклонность нынешнего императора откроет одну из дверей, давая тем возможность устроить его карьеру и восстановить его в правах. Благосклонность государя превзошла мои расчеты, и я от всего сердца приношу ему мою благодарность. Единственное, что остается мне, это просить у господа прожить еще несколько лет, чтоб умереть уверенным в том, что заботы мои о сыне не пропали даром и что он осуществит положенную мной на него надежду <...>4.

Современные записки, т. 62, с. 279-280; местонахождение подлинника неизвестно.

1 Речь идёт о надеждах 3.И. Лебцельтерн на амнистию и возвращение Трубецкого в Россию.

2 Н.Р. Ребиндер, являясь попечителем Киевского учебного округа, был одновременно и попечителем Киевского университета.

3 Н.П. Трубецкой был женат на Александре Александровне Нелидовой, их дочь - Александра (Александрина, Лина); С.И. Борх, её дети Мария и Юрий. О встрече, устроенной Трубецкому родными в Москве, см.: Записки М.А . Голицыной (РГБ, ф. 218, к. 1341, ед. 16, л. 1-56).

4 На этом письмо Трубецкого в издании И.Н. Кологривова обрывается.