© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).

Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).

Page: 1 2 3 … 6  

Posts 1 to 10 of 51

1

Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).

Предисловие и комментарии В.Н. Орлова.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIudXNlcmFwaS5jb20vYzg1MDQzNi92ODUwNDM2NzQ3LzFhMmQwYi9IMWxVOHJxODdLSS5qcGc[/img2]

Т.Г. Назаренко. Портрет Вильгельма Карловича Кюхельбекера в 1823 году. 1988. Холст, масло. 50 х 35 см. Смоленский государственный музей-заповедник.

Настоящая публикация существенно пополняет эпистолярный фонд Кюхельбекера, доступный исследователю и читателю. До недавнего времени в печати было известно всего 57 писем этого выдающегося представителя декабристской литературы. В 1951 г. в сборнике «Декабристы и их время», подготовленном Институтом русской литературы (Пушкинским домом;) Академии Наук СССР, было опубликовано еще 28 писем Кюхельбекера периода тюрьмы и ссылки (по автографам, хранящимся в Отделе рукописей Института русской литературы).

В результате разысканий, предпринятых редакцией «Литературного наследства», в связи с подготовкой к печати настоящего тома, выявлено 67 неизвестных писем Кюхельбекера (1829-1846 гг.) в различных архивохранилищах и частных собраниях. Из них здесь печатается 51 письмо, 2 приписки и 3 отрывка.

Приводим сведения о местонахождении подлинников публикуемых писем:

Гос. Библиотека СССР имени В. И. Ленина. Отдел рукописей: письмо № 40. Гос. Исторический музей. Отдел письменных источников: 1) ф. № 282, ед. хр. 283 - письма №№ 1-7, 13, 15-19, 21, 23, 25, 27, 29, 30, 32, 34; 2) собрание П.И. Щукина - письма №№ 9, 11, 41, 42, 49, 50.

Центральный гос. литературный архив: ф. № 256, оп. 2, ед. хр. 2-5 - письма №№ 14, 22, 28, 31, 33, 35, 39.

Гос. Публичная библиотека РСФСР имени М.Е. Салтыкова-Щедрина. Отдел рукописей: 1) собрание отдельных поступлений 1946 г., № 7 - письма №№ 20 и 24; 2) архив В.Ф. Одоевского, оп. 2, № 161/5 - письмо № 36.

Центральный гос. исторический архив: 1) архив III Отделения, 1-я экспедиция, ф. № 109, д. 61, ч. 14 - письма №№ 37, 38; ч. 52 - № 10; 2) ф. № 1152, оп. 1, ед. хр. 48 - письма №№ 43-45; 3) ф. № 1143, оп. 1, ед. хр. 58 - письмо № 47; 4) ф. № 48, ед. хр. 8 - письмо № 48.

Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии Наук СССР. Отдел рукописей: письма №№ 12 и 46. Собрание Ю.Г. Оксмана (Саратов) - письмо № 8. Собрание А.Г. Миронова (Москва) - письмо № 26.

Двенадцать писем Кюхельбекера из собрания Гос. Исторического музея (ф. № 282, ед. хр. 283) исключены из публикации как не представляющие ни общественно-исторического, ни биографического интереса. Это - одно письмо к Ю.К. Кюхельбекер (от 21 августа <1831 г.>), восемь писем к матери (от 22 мая, 10 июня, 19 июля, 28 августа, 17 сентября, 25 сентября, 17 декабря и 31 декабря 1834 г.), одно письмо к Ю.К. Глинке (от 31 декабря 1834 г.) и два письма к Нат. Григ. Глинке (от 3 февраля 1830 г. и 9 октября 1841 г.). Исключены также одно письмо к Нат. Григ. Глинке от 13 ноября 1834 г. (ЦГЛА, ф. № 256, оп. 2, ед. хр. 3) и одно письмо к матери от 14 апреля <1831 г.> (ЦГИА, ф. III Отд., 1 эксп., д. 61, ч. 52, 1826, лл. 14 а-в), задержанное в III Отделении очевидно потому, что в нем Кюхельбекер сообщал о переводе его из Динабургской крепости в Ревельскую. Кроме того, по тем же основаниям, в некоторых случаях нами сделаны купюры в письмах (№№ 1, 3, 5-7, 13, 19, 21-23, 27, 29, 30, 35).

Купюры отмечены в тексте тремя точками в ломаных скобках - Письма, написанные по-французски и по-немецки, публикуются в переводе на русский язык. Перевод выполнен М.Г. Ашукиной. Текст писем воспроизводится с соблюдением принятых ныне правил орфографии и пунктуации, но без ущерба для тех особенностей подлинников, которые имеют произносительное либо историко-лингвистическое значение. В некоторых случаях текст писем дополнительно разбит на абзацы, которые в автографах Кюхельбекера часто заменяются знаком тире. Даты писем и названия мест, откуда они были посланы, заключенные в угловые скобки, установлены нами. Во всех случаях эти сведения унифицированы и вынесены в начало письма (независимо от того, где они находятся в подлиннике).

Напомним вкратце основные факты и обстоятельства жизни Кюхельбекера в тот период, к которому относятся публикуемые письма. После вынесения Кюхельбекеру приговора (15 лет каторги, замененной одиночным тюремным заключением) он был переведен из Шлиссельбургской крепости в крепость Динабург (Двинск, ныне Даугавпилс, Латвия), где содержался с середины октября 1827 г. по 15 апреля 1831 г.

Условия заключения в Динабургской крепости были несколько смягчены, благодаря помощи служившего там генерала Е. Криштофовича - родственника смоленских помещиков Криштофовичей, дружески связанных с семьей Кюхельбекера и с ним самим. В частности, по ходатайству генерала Криштофовича крепостное начальство разрешило Кюхельбекеру читать и писать, получать книги, прогуливаться по плацу и т. д. Кюхельбекер даже тайно виделся на квартире Криштофовича с матерью, специально приезжавшей для этого в Динабург.

В 1828 г. Кюхельбекеру разрешили переписываться с ближайшими родственниками - с матерью и сестрами. Касаться в письмах можно было лишь семейных дел и отвлеченных тем. Кюхельбекер постепенно расширил круг своих корреспондентов, самовольно включив в их число, кроме матери и сестер, своих племянников и племянниц. Сверх того, он нашел способ нелегально, через верных людей (П. Манасеина и поэта А.А. Шишкова, служивших в крепости, а может быть и через того же генерала Криштофовича) пересылать письма как родным, так и близким друзьям - Пушкину, Грибоедову, Дельвигу (см. подробнее: В.Н. Орлов. В.К. Кюхельбекер в крепостях и в ссылке. - «Декабристы и их время», 1951, стр. 39-40).

Одно письмо, адресованное Пушкину и Грибоедову, Кюхельбекер вручил князю С.С. Оболенскому - разжалованному офицеру, который находился в Динабургской крепости под арестом и в апреле 1828 г. был отправлен оттуда на Кавказ рядовым. Случайно это письмо было обнаружено у Оболенского, вследствие чего возник розыск. Дело дошло до царя, который приказал «поставить на вид» динабургскому коменданту, что Кюхельбекеру «не должно было давать писать». В результате в феврале 1829 г. Кюхельбекера лишили права переписываться с кем бы то ни было. Однако вскоре - в августе того же 1829 г. - Николай I отменил это ограничение, согласившись с «представлением» Бенкендорфа, к которому обратились родные узника.

В середине апреля 1831 г., в связи с польским восстанием и тем обстоятельством, что Динабург оказался поблизости от театра военных действий, Кюхельбекера срочно переправили в Ревель (ныне Таллин), где посадили в Вышгородский замок. Накануне отъезда из Динабурга, 14 апреля 1831 г., он писал матери: «Я пишу вам только несколько слов - не потому, что у меня нет времени на большее, но потому, что слишком много чувств обуревает меня; я покидаю Динабург; меня переводят завтра в Ревель <...> Динабург я покидаю с чувством горести; хотя это и была моя тюрьма, но я здесь уже почти 4 года, и всякая перемена страшит меня более, чем возбуждает радостных надежд» (неизд. письмо. - ЦГИА, ф. III Отд., 1 эксп., д. 61, ч. 52, л. 14).

На новом месте Кюхельбекер, действительно, очутился в гораздо более тяжелых условиях, нежели в Динабурга: там уже не было расположенных к нему людей и все пути нелегальной связи с внешним миром были отрезаны. В Ревеле Кюхельбекер пробыл недолго: 7 октября 1831 г. его вывезли в крепость Свеаборг (в Финляндии), где он содержался в течение четырех с лишним лет - с 14 октября 1831 г. по 14 декабря 1835 г. К свеаборгскому периоду, преимущественно к 1834 г., и относится большая часть публикуемых нами писем.

В конце 1835 г. Кюхельбекер был досрочно выпущен из крепости и «обращен на поселение» в глухом углу Восточной Сибири - в заштатном городке Баргузине, где в 1831 г. уже был поселен его брат - Михаил Карлович. К месту ссылки Кюхельбекер был доставлен 20 января 1836 г. Здесь он провел четыре крайне тяжелых для него года - до середины января 1840 г., когда перебрался в крепость Акша Нерчинского округа.

Начиная с 1842 г., болезненный и быстро дряхлевший Кюхельбекер настойчиво, но безуспешно ходатайствовал о переводе его в Иркутск или в окрестности Иркутска (где было поселено довольно много декабристов), либо в Кяхту (б. Троицко-Савск), где он мог рассчитывать на лучшие условия существования. В январе 1844 г. Кюхельбекер подал прошение о переводе в Западную Сибирь - в Курган. На этот раз за него деятельно хлопотал влиятельный родственник В.А. Глинка (главный начальник Уральских казенных заводов). По докладу шефа жандармов А.Ф. Орлова, Николай I в июне 1844 г. разрешил перевести Кюхельбекера в Смолинскую слободу под Курганом.

Кюхельбекер покинул Акшу 2 сентября 1844 г., несколько месяцев провел у брата в Баргузине, около месяца - в Иркутске, останавливался по дороге в Красноярске и в Ялуторовске (у И.И. Пущина) и 22 марта 1845 г. прибыл в Курган. После того как ему было отказано в разрешении остаться в самом городке, в сентябре 1845 г. он обосновался в пригородной Смолинской слободе. Развивающаяся чахотка и быстро прогрессирующая болезнь глаз заставили Кюхельбекера проситься в Тобольск, где он мог бы пользоваться медицинской помощью.

В конце января 1846 г. Кюхельбекер получил разрешение на временное проживание в этом губернском городе. Через месяц Кюхельбекер оставил Курган. По пути он заехал в Ялуторовск к своему лицейскому товарищу И.И. Пущину и, очевидно, уже чувствуя приближение конца, продиктовал ему свое литературное завещание. И.И. Пущин 2 февраля 1846 г. писал декабристу М.А. Фонвизину: «Бедный Вильгельм очень слаб, к тому же и мнителен, но я надеюсь, что в Тобольске его восстановят и даже возвратят зрение, которого в одном глазу уже нет. Недавнее бельмо, вероятно, можно будет истребить.

Между тем уже я прослушал несколько стихов, с обещанием слушать все, что ему заблагорассудится мне декламировать. Подымаю инвалидную свою ногу и с стоическим терпением выдерживаю нападения метромании, которая теперь не без пользы, потому что она утешает больного. Пожалуйста, сообщите мне, что скажут медики об его состоянии...» (неизд. письмо. - ЛБ, Фв. 3/37, лл. 2-3).

Кюхельбекер приехал в Тобольск (7 марта 1846 г.) в тяжелом состоянии, однако вскоре ему стало несколько легче. М.А. Фонвизин сообщал И.Д. Якушкину из Тобольска 26 марта 1846 г.: «Когда я в первый раз увидел приехавшего сюда Вильгельма Карловича, то с горестным чувством подумал, что он совсем безнадежен. Однако теперь ему гораздо лучше - лихорадка его оставила, и В<ольф> надеется возвратить зрение одному глазу» (неизд. письмо. - ЦГИА, ф. № 279, ед. хр. 101, л. 13). Но дни Кюхельбекера уже были сочтены. Через пять месяцев после приезда в Тобольск, 11 августа 1846 г., он скончался.

* * *

Подавляющее большинство публикуемых нами писем Кюхельбекера адресовано его родным. Приведем здесь необходимые краткие сведения об этих корреспондентах Кюхельбекера.

Мать - Юстина Яковлевна (1757-1841), урожденная фон Ломен, вдова Карла Кюхельбекера (1748-1809), воспитанника Лейпцигского университета, агронома, поселившегося в России в 1770-х годах. В 1832 г. Кюхельбекер писал матери:

О лучший друг мой! о моя родная!
Ты, коей имя на моих устах,
Ты, коей память, вечно мне драгая,
В душе моей...

Юлия Карловна Кюхельбекер (Юлия, Julie, Юленька, Ульяна Карловна) - младшая сестра Кюхельбекера, служила классной дамой в Екатерининском институте благородных девиц, позже - гувернанткой в доме кн. В.С. Долгоруковой, затем лектрисой в богатых домах. Кюхельбекер относился к младшей сестре с чувством глубокой любви, постоянно отмечал ее высокие нравственные достоинства. В стихотворении «Закуп» (1823) он посвятил ей следующие строки:

В образе доброй сестры мне посланный ангел-хранитель,
Или забуду тебя, Юлия, сладостный друг?
В скорбях не ты ль утешаешь меня; мои бури смиряешь?

Юстина Карловна Глинка (1789-1871) - старшая сестра и всегдашняя попечительница Кюхельбекера, которую он называл своей «второй матерью», вдова Г.А. Глинки. После 14 декабря она помогла Кюхельбекеру скрыться (он хотел бежать за границу), а впоследствии поддерживала его самым деятельным образом в течение всех лет его тюремной и ссыльной жизни. После смерти Кюхельбекера Ю.К. Глинка взяла на воспитание его сына и дочь. У Ю.К. Глинки было шестеро детей - три сына и три дочери. В одном из стихотворений конца тридцатых годов Кюхельбекер писал о своей старшей сестре:

Вижу дочерей пригожих,
На нее во всем похожих,
Вижу резвых сыновей;
Правит мать толпой их шумной
Взглядом ласковых очей
Или речию разумной...

Кюхельбекер принимал участие в воспитании племянников и племянниц. В последекабрьские годы все они деятельно переписывались с Кюхельбекером. Из них:

Дмитрий Григорьевич Глинка (1808-1883) служил по дипломатической части; в тридцатые годы - в составе русского посольства в Копенгагене, впоследствии - в качестве посланника в Бразилии и Португалии; автор философских и юридических работ. В 1880 г. при содействии Д.Г. Глинки за границей был издан первый сборник избранных стихотворений Кюхельбекера.

Борис Григорьевич Глинка (1810-1895) - офицер, впоследствии крупный военный деятель (генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Военного совета). В годы заточения Кюхельбекера Б.Г. Глинка оказывал ему материальную помощь, снабжал книгами, служил посредником между ним и его литературными друзьями (Дельвигом, Пушкиным, В.Ф. Одоевским), принимал активное участие в издании произведений Кюхельбекера (без обозначения его имени). После смерти Кюхельбекера Б.Г. Глинка участвовал в обсуждении проекта издания его сочинений. Об этом есть данные в неизданных письмах М.К. Кюхельбекера к И.И. Пущину (ЛБ. - Письма к И. И. Пущину, переплет М/7583, 1847, лл. 132 и 190):

«От племянника Бориса я получил недавно письмо, он уведомляет меня, что письмо мое к В.А. Жуковскому дошло! Но почтенного В<асилия> А<ндреевича> нету в России! При том племянник сомневается, будет ли полезно издание сочинений покойного брата? Во вся ком случае, я твердо на тебя надеюсь, что ты сохранишь рукопись и <с> сестрой <Ю.К. Глинкой> посоветуешься ко всему лучшему как друг и брат!» (письмо от 20 марта 1847 г.).

В тех же письмах находятся сведения и о других рукописях Кюхельбекера: «...У горного исправника я видел рукопись брата "Итальянец", потому прошу тебя прислать мне список (регестор) рукописей брата, жаль, если что потеряется, и у себя отыскал две тетради; сестра Ульяна Карловна пишет мне, что письмо мое отдано Жуковскому и что Василий Андреевич принял живое участие в моей к нему просьбе; поэтому не худо сберечь манускрипты покойного! Авось бог даст, что выйдут в свет!?» (письмо от 25 сентября 1847 г.).

Николай Григорьевич Глинка (1811-1839) - офицер, капитан Генерального штаба; с 1836 г. служил в Отдельном кавказском корпусе, 1 мая 1839 г. умер в Тифлисе от ран, полученных в бою. Кюхельбекер особенно высоко ценил дарования Н.Г. Глинки, охотно делился с ним своими мыслями и творческими замыслами, называл его (в стихах) «мой питомец» и «сын души моей», а после его смерти писал в дневнике, что «если бы не роковая пуля», Николай Глинка «был бы великим человеком» («Дневник Кюхельбекера», стр. 255). По завещанию Кюхельбекера, его похоронили в рубашке, принадлежавшей Николаю Глинке.

Наталия Григорьевна Глинка (в письмах Наташа), впоследствии Одынец; ум. в 1864 г. - любимая племянница Кюхельбекера, которая была ему особенно предана и вела с ним интенсивную переписку. В письме к сестре Юлии Карловне от 30 сентября 1838 г. Кюхельбекер следующим образом охарактеризовал эту свою племянницу: «Наташа, право, редкая девушка: с каждого письма я более и более к ней привязываюсь. В ней, по моему мнению, все женские достоинства: и ум, и в высшей степени рассудительность, и доброе, горячее сердце, и образованность, и даже воображение (что всего реже дается вам, женщинам).

Может быть, нет у нее талантов сестер ее, но таланты дело уж второстепенное» («Летописи», стр. 177). Сама Н.Г. Глинка писала Кюхельбекеру 24 апреля 1843 г.: «...все, что Вы говорите о счастии, которое доставляет Вам моя горячая дружба, - мне принадлежит потому, что я, точно, люблю Вас от всей души и Вы доставляете мне сердечную радость, когда говорите мне, что привязанность моя к Вам хоть немного услаждает Вашу горькую участь» (неизд. - ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4Б 61, л. 61). В августе 1847 г. Н.Г. Глинка приезжала вместе с матерью в Сибирь (в Ялуторовск) за детьми Кюхельбекера.

Александра Григорьевна Глинка (в письмах Саша, Сашенька) - в начале 1870-х годов, вместе с дочерью Кюхельбекера Юстиной Вильгельмовной Косовой, собрала и привела в порядок его рукописи и письма, сохранившиеся в семейном архиве, и приняла участие в составлении его первой биографии (см. «Русская старина», 1875, № 7, стр. 334, 336-337). Юстина Григорьевна Глинка (в письмах Тиненька) - очевидно, более других сестер была наделена литературным вкусом; по просьбе Кюхельбекера она неоднократно высказывалась о его произведениях и даже «пересматривала» их, внося кое-какие поправки. Об остальных адресатах Кюхельбекера - см. в примечаниях.

* * *

Следует учесть, что публикуемые письма Кюхельбекера просматривались крепостным начальством, либо сибирскими властями, а сверх того - в III Отделении, где иногда и задерживались (как, например, письма к Н.И. Гречу, Н.А. Полевому, матери). Этим объясняются как сдержанность Кюхельбекера в суждениях и оценках, так и - в ряде случаев - нарочитые, из тактических соображений подчеркнутые в письмах комплименты по адресу начальства, членов царской семьи (ими. Марии Федоровны, в. к. Михаила Павловича) и Бенкендорфа (письмо № 36). Все это писалось в расчете на прочтение в III Отделении.

В публикуемых письмах отразились религиозно-моралистические настроения Кюхельбекера, особенно сильно овладевшие им в тяжелых условиях одиночного крепостного заключения, когда он был наглухо отгорожен от живой жизни и всецело предоставлен самому себе. После того как Кюхельбекера перевели в Свеаборг, он лишился даже тех крайне ограниченных возможностей общения со свободными людьми, которые, очевидно, имелись у него в Динабурге.

В Свеаборгской крепости допускались только редкие свидания заключенного с пастором, который усердно снабжал его сочинениями лютеранских проповедников. Эта церковно-проповедническая литература, безусловно, оказывала на Кюхельбекера отрицательное влияние. Он вообще был верующим человеком и в минуты упадка душевных сил искал утешения в религии, в частности - в сочинении стихов на темы и мотивы священного писания.

Следует отметить, однако, что по выходе Кюхельбекера из тюрьмы его религиозные настроения в значительной мере ослабели и, во всяком случае, явно отошли на задний план, снова, как и в годы юности, уступая место напряженным общественным и литературным интересам. Об этом свидетельствует творчество Кюхельбекера в последнее десятилетие его жизни; это видно и из публикуемых нами писем сибирского периода.

* * *

В настоящей публикации участвовали: Л.И. Анохина - письмо № 8 и комментарии к нему; М.Ю. Барановская - письма №№ 9, 11, 40-42, 49, 50; Р.Б. Заборова - письмо № 36; В.И. Нейштадт - письмо № 26; Е.П. Федосеева - письма №№ 20, 24 и комментарии к ним. Выявление и публикация остальных писем принадлежат редакции «Литературного наследства».

2

1. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Динабург.> 2 октября <1829 г.>

Милая, добрая Юлия, Последнее письмо, которое я имел счастье получить от тебя, было от 16 августа; вот уже, стало быть, шесть недель, что я не имею никаких известий обо всем, что мне дорого. Периоды, когда я дольше, чем обычно, лишен самого большого утешения, которое я имею в моем печальном положении, походят на глухую и мучительную пытку: душа моя не обладает более той беспечностью и силой, которые она имела в молодости; утешения, ниспосылаемые мне божественным милосердием и испытанные мною именно с некоторого времени, поистине очень сладостный бальзам; однако беспокойство мое на ваш счет делает меня неспособным принять их со всею благодарностью, которую я должен был бы испытывать к богу и ко всем, чье сердце он тронул. И тем не менее, добрая сестрица, нежный друг мой, было бы непростительно с моей стороны умолчать о великом благодеянии, только что мне дарованном: мне теперь официально разрешено предаваться моим любимым занятиям1.

Итак я питаю сладостную надежду, что я смогу работать для литературы моей отчизны. Быть может, через десять, через двадцать лет или когда меня уже не будет, мои рукописи будут напечатаны; я не желаю, чтобы мое имя им было присвоено. Даю тебе слово, что не желание славы мною двигает, авторское тщеславие умерло в моем сердце. Ведь имя человека - не сам человек, не лучшая часть его существования. Если, стало быть, это разрешение кажется мне великим счастьем, то происходит это от внутреннего убеждения, что я действительно мог бы быть полезен русскому языку, что мои мысли, мои чувства действительно могли бы благотворно действовать на души, которые их когда-нибудь прочтут. Но самым большим наслаждением представляется мне, что я теперь, может быть, смогу говорить вам в письмах о своих занятиях.

Представляю себе, добрая Юлия, что новость, которую я тебе только что написал, будет тебе приятна. Ты знаешь, до какой степени я люблю наш язык, с каким пылом я изучал все его богатство, все средства, которые он предоставляет лирической поэзии. Я приложу старание, чтобы сделать мои псалмы2 достойными языка, на котором я буду писать, но, вместе с тем, простыми и естественными, чтобы они были легким чтением для простых и мало поэтических душ.

Геллерт3 будет в гораздо большей степени моим образцом, нежели Жан-Батист Руссо4. Вот, дорогая, мой замысел; я слишком распространился о нем, если он не будет иметь никакого успеха, но ты знаешь немецкую поговорку: Wovon das Herz voll ist, davon geht der Mund über*. И притом, недругу ли, не доброй ли и нежной сестре пишу я? Она улыбается, но она не будет смеяться над замыслами своего брата, над законченностью, которую он хочет придать произведению, которое еще предстоит создать. Обнимаю тебя, друг мой. Пиши мне. Сообщи мне что-нибудь о Михаиле 5. Последние известия, которые я о нем имел, были от февраля месяца. Еще раз прости.

Твой брат и друг Вильгельм

Адресую тебе письмо для маменьки, предполагая, что наша семья уже больше не в деревне, и не зная их нового адреса.

*От избытка сердца глаголют уста (нем.).

Датируется на основании упоминания в опушенной части письма о смерти «вдовствующей императрицы» Марии Фёдоровны (12 ноября 1828 г.).

1 Неофициально литературные занятия были разрешены Кюхельбекеру в 1828 г., благодаря ходатайству служившего в Динабурге генерала Е. Криштофовича.

2 В опущенной части письма говорится о сочинении псалмов и желании Кюхельбекера издать их отдельным сборником.

3 Христиан Геллерт (1715-1769) - немецкий поэт-моралист. Переводы Кюхельбекера из Геллерта («Блаженство» и «Благодать господня») - см. в Полн. собр. стих. В. Кюхельбекера. М., 1908, стр. 74 и 89.

4 Жан-Батист Руссо (1670-1741) - французский поэт-классик, автор «философических» од, кантат на мифологические темы и эпиграмм.

5 Михаил Карлович - брат Кюхельбекера (ум. в 1859 г.), морской офицер, член Северного общества. После отбывания каторжных работ в Нерчинских рудниках, в июле 1831 г. был поселён в заштатном городке Баргузине, Иркутской губ. Здесь он усердно занялся сельским хозяйством; кроме отведённой ему земли, расчистил и обработал ещё большой участок. По свидетельству современника, «М. Кюхельбекер пользовался любовью и уважением местных жителей, в особенности тунгусов и бурят, с которыми вёл дружбу, был даровым советником во всех житейских делах и, кроме того, доктором, разумеется даровым» (П.И. Першин-Караксарский. Воспоминания о декабристах. - «Исторический вестник», 1908, № 11, стр. 567).

Декабрист Н.В. Басаргин также писал, что М.К. Кюхельбекер «отличался неимоверною добротою» и в Баргузине «был всеми любим и при материальных недостатках своих находил возможность помогать неимущим и делиться с ними последним» («Каторга и ссылка», 1925, № 5, стр. 167-168). В конце 1831 г. В.К. Кюхельбекер получил право переписываться с братом, первое письмо от него он получил 8 декабря 1831 г. Из их переписки сохранилось значительное количество писем Михаила Карловича за 1840-1845 гг. (ИРЛИ).

3

2. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Динабург. Октябрь? 1829 г.>

Дорогая Юлия, не могу не написать тебе, когда всем пишу, хотя это уже шестое письмо и следовательно я изрядно утомлен. Все, что мне хотелось сказать о своих делах, сказано; остается сказать лишь идущее из сердца, а тебе знакомо это сердце, и ты знаешь, как ты дорога ему, - это были бы, значит, только повторения. Единственное, что я прошу тебя потребовать от маменьки, это не заказывать мне шинели, если дела мои будут плохи1. *Я этого от тебя, мой друг, требую: этим поступком ты докажешь мне свою дружбу. Поцелуй от меня Наташу, Сашу, Тиненьку. - Будь здорова! Не забывай меня*.

Обнимаю тебя. Твой брат Вильгельм

Передай Дельвигу, что я ему пришлю предисловие к «Ричарду» со временем; теперь это для меня совершенно невозможно. NB в рукописи указывают варианты; ему остается лишь выбирать2.

*Слова, заключённые в звездочки, написаны по-русски.

Датируется на основании упоминания о переводе трагедии Шекспира «Ричард II» . Перевод был закончен Кюхельбекером в сентябре 1829 г. (см. письмо его к Ю.К. Глинке от 22 сентября 1829 г.  - «Декабристы и их время», 1951, стр. 34).

1 Кюхельбекер опасался, что ему не удастся получить литературный гонорар за свои произведения и перевод «Ричарда II». К этой теме он возвращается в своих письмах неоднократно.

2 Очевидно, Кюхельбекер нашёл способ переслать А.А. Дельвигу рукопись перевода «Ричарда II», как и некоторых своих сочинений. В 1829 г. Дельвиг напечатал анонимно в «Северных цветах» и «Подснежнике» шесть стихотворений Кюхельбекера и отрывки из драматической мистерии «Ижорский» Предисловие Кюхельбекера к «Ричарду II», как и самый перевод, до нас не дошли.

4

3. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Динабург. Конец 1829 г.>

Моя добрая Юлия, ...Прочитай, друг мой, моего «Ижорского»: скажи мне, если представится возможность, что ты о нем думаешь. Попроси Дмитрия взять на себя Зуева и альбом госпожи Войно-Куринской1. Что поделывают наши маленькие?2 И Борис и Николай? Передай им сердечный поклон от меня. Комендант3 написал вот уже несколько месяцев назад в Петербург, чтобы испросить мне разрешение посылать туда мои работы. До сих пор никакого ответа. Вы, повидимому, уже вернулись из деревни. Надеюсь, что Саша вернулась немножко потолстевшей. Кончаю, добрый друг; я хочу еще написать Юстине4 и чувствую себя немного утомленным. Прости! Твой брат и друг Вильгельм-Людвиг Кюхельбекер

Датируется на основании упоминания об «Ижорском», рукопись первой части которого была послана Кюхельбекером в Петербург при письме к Дельвигу от 18 ноября 1829 г. («Русский архив», 1881, № 1, стр. 146. Отнесение здесь этого письма к 1830 г. ошибочно).

1 Сведениями о Зуеве и Войно-Куринской мы не располагаем.

2 Племянницы Кюхельбекера: Наталья Григорьевна, Александра Григорьевна и Юстина Григорьевна Глинки.

3 Комендантом Динабургской крепости был генерал-майор Гельвиг.

4 Юстина Карловна Глинка.

5

4. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Динабург.> 26 июня <1830 г.>

Моя добрая Юлия, с тех пор, как мне разрешено писать вам, мне кажется, что я всегда помню день твоего рождения, тогда как маменькин и юстинин иногда ускользают из моей памяти. Происходит это оттого, что твой приходится на начало года, когда все чувства, волновавшие сердце на новый год, еще не утратили своей свежести. Таково волшебство этого дня, когда год, так сказать, вступает в новое существование. Поэтому из глубины сердца желаю тебе ко дню рождения, дорогой друг, радости и довольства, мира и душевного покоя! Оставайся всегда, какою ты была - опорой и утешением нашей бедной матери.

Судя по ее портрету, она очень постарела. Состарили ее несчастные сыновья, удел же дочерей - пытаться облегчить ей бремя гнетущих ее огорчений. Вы, добрые сестры мои, Юстина и ты, изо всех сил старались не дать мне этого заметить: виноват в этом, дескать, бедный Борис, обладающий даром безобразить и старить черты людей преклонного возраста1. Но, говоря откровенно, я ничему этому не верю. В письме моем к Юстине ты прочтешь, что я считаю несколько моих писем пропавшими. Приходится, стало быть, сообщить тебе самое существенное из их содержания.

1 - благодарность маменьке за шинель, которую она была так добра прислать мне, и Дмитрию за «Лалла-Рук»2;

2 - ответ Дмитрию и Николаю - кое-что об Экштейне3, который, как кажется, любимый писатель этих господ, и о немецких и английских поэтах;

3 - затем письмо Борису и одно сестре Юстине;4 - еще одно письмо Юстине, маменьке и тебе уже после нового года. -

Итак, ты видишь, что небрежным я не был. То, что ты пишешь о нашей бедной Эмилии4, очень грустно. Она была так уверена, так крепко убеждена, что я еще буду иметь счастье с ней свидеться, - и вот мои лучшие надежды разбиты навсегда! Кончаю, милый друг, ибо, захоти я высказать тебе все, что у меня на сердце, ты бы получила целый том вместо письма. Несчетное число раз целую руки маменьки и обнимаю тебя от всего сердца. Шлю поклон Дмитрию и барышням.

Твой брат и друг Вильгельм

Год установлен на основании упоминания о полученном Кюхельбекером портрете матери. В неопубликованном письме к Нат. Г. Глинке от 3 февраля 1830 г. Кюхельбекер благодарит её за обещанный ему портрет матери.

1 Портрет матери, полученный Кюхельбекером, был, очевидно, работы его племянника, В.Г. Глинки.

2 Имеется в виду, вероятно, поэма Томаса Мура (1779-1852) «Lalla-Rookh».

3 Фердинанд Экштейн (1790-1861) - французский публицист и критик, воинствующий католик. Полемические замечания Кюхельбекера по поводу статьи Экштейна «О драме в Англии до Шекспира и о Шекспировой драме» - см. в его «Дневнике», стр. 181-182.

4 Эмилия Фёдоровна Брейткопф (1790-1851) - близкая приятельница Кюхельбекера и его сестёр. См. письмо Кюхельбекера к ней от 28 декабря 1843 г. (№ 42), а также письмо к Нат. Г. Глинке от 11 октября 1845 г. (№ 49).

6

5. Ю.К. Глинке и  Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Динабург.> 16 марта <1831 г.>

Дорогие мои родные, я получил ваши письма от 7 и 25 февраля, но без книг, о которых вы пишете в последнем. Вести, сообщаемые вами о генерале Глинке, очень печальны; надо, однако, благодарить бога, что рана его не опасна1 <...>

Меня бесконечно тронуло, что мой дорогой Дельвиг вспомнил обо мне во время своей болезни. Да сохранит господь его бедную вдову и его сиротку!2 Вчера был день рождения нашего брата. Вы можете себе представить, что я много думал о нем. Скоро маменьке исполнится семьдесят четыре года3. Желаю ей лишь одного - свидеться со своим младшим сыном4 или, по крайней мере, иметь возможность получать от него письма <...>

Возвращаясь к книгам, которых я не получил, прошу вас сообщить мне, почему так случилось. Эта посылка интересует меня не сама по себе, а как память о моем покойном друге5 <...>

Ваш брат и друг Вильгельм

По поводу портрета маменьки! Ты ошибаешься, дорогая Юлия, полагая, что он мне удовольствия не доставил: напротив, он меня бесконечно тронул; то, что было горького в чувстве, с которым я глядел на эти дорогие черты, должно быть отнесено единственно к моей совести. Сознание всего горя, причиненного мною бедной моей матери, не может изгладиться, и не должно желать, чтобы оно могло изгладиться.

Датируется на основании сохранившихся на письме следов дезинфекции, применявшейся в почтовом ведомстве во время холерной эпидемии, и упоминания о возрасте матери Кюхельбекера.

1 Владимир Андреевич Глинка (1790-1862) - брат Г.А. Глинки, мужа Юстины Карловны Кюхельбекер. В молодости член Союза Благоденствия, В.А. Глинка сделал успешную военно-административную карьеру. В 1831 г., во время польской кампании, он был уже в чине генерал-майора и занимал должность начальника штаба артиллерии действующей армии; 13 февраля 1831 г. он был ранен в сражении под Гроховым.

Впоследствии В.А. Глинка состоял главным начальником горных заводов на Урале. Он оказывал Кюхельбекеру существенную поддержку: в годы крепостного заключения снабжал его книгами (см. «Дневник Кюхельбекера», стр. 29), позже - в годы ссылки - прислал ему денег на постройку дома. Кюхельбекер назвал В.А. Глинку своим «лучшим, испытанным в счастье и несчастье другом» («Русский архив», 1872, № 5, стб. 1008), из чего следует, что они были дружески связаны ещё в годы молодости.

2 А.А. Дельвиг умер 14 января 1831 г.

3 Мать Кюхельбекера, Юстина Яковлевна, родилась 20 марта 1757 г.

4 М.К. Кюхельбекером.

5 Речь идет, несомненно, о Дельвиге и его альманахах.

7

6. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Ревель.) 10 июня <1831 г.>

Моя милая, добрая Юлия, на этот раз адресую тебе свои письма. Как и под новый год, пишу вам всем троим и сожалею только, что не могу к моим трем письмам добавить четвертое к Михаилу. До сих пор я не получил ответа на свое первое письмо и больше не решаюсь рисковать писать ему, прежде чем дождусь ответа1. Мысли мои, тем не менее, сегодня утром были с ним: я беседовал с ним душа в душу.

Чувства безропотности и терпения, которые я нашел в его письмах, и слова утешения, с которыми он в них подчас ко мне обращается2, навеяли мне стихи, которые вы ниже прочтете. Я знаю, что он не большой любитель стихов, и я также отдал бы охотно все стихи в мире, чтобы иметь возможность обратиться к нему с простым письмом в прозе; но так как это невозможно, я переписываю их здесь и воображаю себе вместе с тем, что в день моего рождения я написал всем, кто мне дорог - маменьке, сестрам и моему доброму Михаилу3 <...>

Что слышно о Натали и Эмилии?4 Думаю, что они уже приехали на воды. Скажи мне чистосердечно, добрая Юлия, приятно ли тебе, что я посылаю тебе лоскутья своих стихов? Я очень бы хотел без этого обойтись, но о чем в конце концов стану я с тобой говорить, если я лишу себя права беседовать с тобою обо всем, что мне сколько-нибудь приятно? Прости меня, поэтому, друг мой, если я буду иногда корчить Триссотена или Вадиуса5. Довольно простительно стать метроманом, если одна только эта мания нам не запрещена.

Обнимаю тебя, дорогая сестрица, и остаюсь твой друг и брат Вильгельм

Датируется по сопоставлению с другими письмами: «Как и под новый год, пишу вам всем троим и сожалею только, что не могу к моим трём письмам добавить четвёртое к Михаилу...» Ср. в опущенном нами письме к матери от 10 июня 1834 г.: «В прошлом году и в 1832 я писал 10 июня Вам, обеим сестрицам и брату...» (перевод с немецкого. - ГИМ, ф. № 282, ед. хр. 283, л. 12), - следовательно, данное письмо было написано до 1832 г. 10 июня - день рождения Кюхельбекера.

1 Право переписываться с братом Кюхельбекер получил в конце 1831 г.

2 Имеются в виду письма М.К. Кюхельбекера к его родным (Глинкам), которые потом сообщались в копиях В.К. Кюхельбекеру (см.«Дневник Кюхельбекера», стр. 29). В неопубликованной записи в дневнике от 11 апреля 1832 г. Кюхельбекер отметил, что перечитывает «копии с братниных <писем> к матушке и сестрам и с писем княгини Трубецкой о нем и - одно его руки ко мне» (ГИМ, ф. № 74279, А 1 1/24, А 753).

3 Далее вписано стихотворение «Брату» («Повсюду вижу бога моего!..»), датированное 1831 г. (см. Кюхельбекер, т. I, стр. 122-123).

4 Сестры Брейткопф, близкие приятельницы Кюхельбекеров и Глинок. Об Эмилии Фёдоровне см. прим. 4 к письму № 4. Сестра ее Наталья Фёдоровна (ум. в 1838 г.) была замужем за Дириным; ее пасынок С.Н. Дирин служил одним из посредников в переписке между Кюхельбекером и Пушкиным (через Глинок). - В опущенном нами письме к сестре Юлии Карловне от 21 августа 1831 г. Кюхельбекер писал: «Ты сообщила мне очень грустные новости о здоровье Натали и Эмилии: со времени твоих последних писем я часто о них думаю. Стану ли я желать им долгой жизни? Право, не знаю. Единственное, в чем я внутренне убеждён, что это существа, слишком совершенные для нашей земли. Без сомнения, надо было бы, чтобы личности, подобные им, пребывали здесь, чтобы служить образцом нашему брату. Но счастливыми они никогда не будут среди стольких несовершенств и пороков» (перевод с французского. - ГИМ, ф. № 282, ед. хр. 283, л. 65).

В 1833 г. Кюхельбекер, получив письмо от Э.Ф. Брейткопф, писал матери: «Я считаю Эмилию и Натали такими же сёстрами, как Юстину и Юлию» (Кюхельбекер, т. I, стр. L). В дальнейших письмах Э.Ф. и Н.Ф. Брейткопф упоминаются неоднократно. Триссотен (Tris-sot-in - «трижды дурак») и Вадиус - персонажи комедии Мольера «Учёные женщины», в лице которых осмеяны поэтическая бездарность и псевдоученое невежество. Имена Триссотена и Вадиуса стали нарицательными, в частности - в русской сатирической литературе XVIII - начала XIX в.

8

7. Ю.К. Кюхельбекер

Перевод с французского.

<Ревель.> 10 августа <1831 г.>

Моя добрая Юлия, наконец-то, получил я твои письма до 2-го июня. Все они проделали живописное и сентиментальное путешествие в Двинск, но в конце концов добрались до меня.

То, что ты мне пишешь о своих ученицах1, меня очень заинтересовало; обнимаю тебя за твое желание обучить их родному языку. Ты глубоко права, что стыдно княжнам Долгоруким не говорить на своем языке! Ты пишешь, что заставляешь их читать стихи; это непременно должно делаться вслух. Но мне хочется спросить - какие стихи?

Для молодых особ, так мало знакомых с языком, наши старики: Ломоносов, Державин, даже Озеров и Дмитриев - будут слишком трудны и мало занимательны; остается, стало быть, только Жуковский и немногое (по другой причине) из Батюшкова, Пушкина, Баратынского, Дельвига и наших поэтов из альманахов. Однако не забудь Крылова и несколько сцен, - ты их выберешь лучше меня, - из «Горя от ума»2.

Будь твои ученицы моложе, например, от шести до восьми лет, я бы доставил себе удовольствие послать тебе программу занятий, которая была бы, может быть, несколько оригинальна, но которую, надеюсь, ты бы одобрила. С маленькими детьми я начал бы, прежде даже, чем учить их читать, с географии, которую называют математической, и которую я бы назвал астрономической. Эта наука словно создана для того, чтобы заинтересовать и привязать юные и нежные умы. Вместе с тем она показывает им вселенную во всей ее необъятности и ничтожество нашего шарика грязи <...>

После этих предварительных занятий, я начал бы с того, чтобы заставить их выучить наизусть то, что есть истинно прекрасного и великого на их родном языке; они, быть может, не поняли бы этого до конца, но понимание пришло бы потом. Богатства языка и образы, по крайней мере, с самого начала запечатлелись бы в их памяти. Чтение бы последовало за всем этим лишь по их собственной просьбе, с тем, чтобы не стать для них бременем, а как нечто любопытное, как ключ, который открыл бы им до конца храм наук.

Что скажешь ты, дорогая моя, о таком начале? Твое дружеское предложение посылать мне иногда книги очень меня тронуло и я принимаю его без ложной деликатности с величайшей признательностью. Попрошу тебя, в частности, время от времени присылать мне новинки нашей литературы, что будет наиболее замечательного. Не надо Булгарина, но если Пушкин выпустит что-либо новое, это будет мне истинным наслаждением. Обнимаю тебя.

Твой брат и друг Вильгельм

Датируется по содержанию: 15 апреля 1831 г. Кюхельбекер был вывезен из Динабурга (Двинска) в Ревель, где пробыл до 7 октября 1831 г.

1 Ю.К. Кюхельбекер была воспитательницей дочерей кн. В.С. Долгоруковой (1793-1833).

2 Отношение Кюхельбекера к Крылову отчётливо характеризуется записью его в дневнике (1845 г.): «Сегодня ночью я видел во сне Крылова и Пушкина. Крылову я говорил, что он первый поэт России Грибоедова, самого Пушкина, себя я называл учениками Крылова <...> Теперь не во сне скажу, что мы, т. е. Грибоедов и я, и даже Пушкин, точно обязаны своим словом Крылову, но слог только форма, роды же, в которых мы писали, всё же гораздо выше басни, а это не безделица» (Дневник Кюхельбекера», стр. 303-304).

9

8. Hат. Г. Глинке

<Свеаборг. Конец июля - начало августа 1832 г.>

Милый друг Наташенька. Матушка твоя сообщила мне самые утешительные известия о твоем здоровье: пишу к тебе, чтоб уверить тебя, сколь живое принимаю участие в этой радостной вести. Горько мне было думать, что в твоих летах и с таким любезным нравом ты здоровия слабого и расстроенного. Слава богу, мои опасения оказались напрасными: прошлогодичные твои болезни были временными. Не сомневаюсь, что ваше пребывание в Павловском много содействует к укреплению твоего, столь драгоценного всем нам здоровия и что ты возвратишься в Петербург со всею своею закупскою1 свежестью и крепостью.

Жалею очень, милый друг, что перед днем твоего рождения я опять мучился своим несносным сплином и потому не мог тебя поздравить так, как бы мне того хотелось. Надеюсь, что ты мне это простишь и не гневаешься на меня. Постараюсь оплошность свою исправить при другом случае. Я теперь прилежно читаю поэмы Вальтера Скотта, которые мне прислала ваша тетушка, и часто жалею, что не могу с вами разделить удовольствие, какое они мне доставляют. Скотт, без сомнения, один из величайших поэтов нашего времени: полагаю даже, что мало найдется и у Байрона и Гёте, что бы могло сравниться с четвертою песнею его «Рокеби». Особенно прелестны его вступления - первые строфы, с которых начинается каждая песнь.

Тебе, может быть, известно, какой я не охотник переводить: но некоторые стансы «Lay of the last Minstrel»* и «Rokeby» - сильно искушают меня перевесть их. В обеих поэмах, точно как и в романах его, рассказ - почти постороннее дело, а главное - описания и поэзия элегическая. Должно же быть, что дарование поэта велико, очень велико, когда меня, решительного противника этих двух родов, он совершенно очаровал2. Но должно вместе признаться, что описания Скотта совершенно не то, что встречаешь обыкновенно, встречаешь у Делиля3 и его последователей; а элегическая часть оживлена такими новыми чувствами, такими истинными и глубокими мыслями, такими открытиями в области сердца человеческого, что едва ли не составляет совершенно особенного рода.

Я к тебе, любезная Наташенька, писал 17 июля, в то же время, когда писал к твоей маменьке. Не знаю, получила ли ты мое письмо? Пока погода хороша, не прошу ответа: мне бы совестно было отрывать тебя от прогулок и пользования хорошим временем и здоровым воздухом. Но в дождливый денек, когда тебе нечего будет делать, вспомни, прошу тебя, старика дядю и обрадуй меня строчкою: я что-то давно не получал от тебя писем, а они мне очень, очень дороги. Прошу тебя, любезная Наташа, кланяться от меня обеим твоим тетушкам4, Ульяне Гавриловне5 (s’il faut absolument qu’elle se nomme Ульяна)** и Марии Семеновне6; также дядюшке Владимиру Андреевичу7. Целую твои ручки и оканчиваю письмо, потому что мне должно еще отвечать на письма сестриц твоих, Сашеньки и Тиненьки.

Твой друг В. Кюхельбекер

Датируется па основании сопоставления отзывов Кюхельбекера о поэмах Вальтер Скотта с записями в его дневнике (см. ниже).

1 Закуп - поместье Ю.К. Глинки в Духовщинском уезде Смоленской губ. Кюхельбекер последний раз гостил в Закупе в январе - марте 1825 г.

2 В июле 1832 г. Кюхельбекер читал названные им поэмы Вальтер Скотта и следующим образом изложил в дневнике свои впечатления: «Не читал я, а, скорее сказать, лакомился стихотворениями Скотта; пробежал только начало первой его поэмы - "The Lay of the last Minstrel", каждый стих - капля нектара для человека, который так давно не читал ничего нового, хорошего» (запись от 21 июля); «Кончил "Рокеби". Читаю жизнь Вальтера Скотта и отчет о его произведениях; тут, между прочим, сказано, что публика приняла "Рокеби" довольно холодно: c’est l’histoire d’Alhalie***; я предпочитаю эту поэму его первой, хотя и очень понимаю, каким образом The Lay of the last Minstrel" мог возбудить столь общий восторг» (запись от 30 июля).

В неопубликованной части дневника под 3 августа 1832 г. записано: «Из всех творений Вальтера Скотта, мне известных, не знаю ничего превосходнее чудесной четвертой песни его "Rokeby": тут столько красот, что сердце тает и голова кружится <...> Если бы Скотт знал, как я его люблю, как ему удивляюсь, какое счастье он доставляет поэту же (да! поэту же, ибо то, что я чувствовал, читая эту дивную четвёртую песнь, может чувствовать только поэт), какое счастье доставил он узнику, разделённому с ним морями, - я уверен, что это было бы ему приятно» (ИРЛИ. Р. 1, оп. 12, № 336).

3 Жак Делиль (1738-1813) - французский поэт-классик, автор знаменитой в свое время описательной поэмы «Сады». Кюхельбекер относился к Делилю осудительно, отмечая многословие и водянистость его описаний природы (см., например, статью Кюхельбекера «Разговор с Ф.В. Булгариным» в «Мнемозине», ч. IV, 1825).

4 Имеются в виду тётки Н.Г. Глинки со стороны отца. Всех их было четверо: Екатерина Андреевна, Надежда Андреевна, Софья Андреевна и Анна Андреевна.

5 Знакомая Глинок (фамилия её не установлена); Кюхельбекер в письмах к племянницам именовал ее Юлией Гавриловной (см. «Декабристы и их время», 1951, стр. 33).

6 Лицо неустановленное.

7 В.А. Глинка (см. о нём прим. 1 к письму № 5).

*«Песнь последнего менестреля» (англ.).

**если так необходимо, чтобы она звалась Ульяна (франц.).

*** Это история Аталии (франц.). - Кюхельбекер имеет в виду неуспех трагедии Расина «Аталия».

10

9. Ю.К. Кюхельбекер

<Свеаборг.> 14 ноября 1832 г.

Пишу, мой милый друг, тебе сегодня по-русски, раз - потому, что хочу писать о многом и много, а на французском мне трудно разговориться; во-вторых, потому, что даже боюсь на последнем языке иногда сказать вовсе не то, что сказать бы желал. Не могу описать тебе удовольствия, которое почувствовал я, когда получил ваши письма: признаюсь, я несколько начал беспокоиться; вчера - я только что хотел приняться за свои воскресные занятия - прочесть несколько духовных песень и несколько страниц в Библии, как вдруг двери мои отворяются и приносят мне посылку, в которой меня всего более обрадовал портрет матушки, и пять писем: - и письма-то все самые приятные, самые милые! Полагаю, что и другой после того прервал бы свои обыкновенные упражнения: я не был в состоянии продолжать своего прежнего чтения; - но, быть может, я это воскресение лучше и усерднее молился, чем в многие другие, хотя и без слов.

Поздравь меня, любезный друг, с окончанием моего перевода: он уже отдан1. Теперь занимаюсь я собственным сочинением, которого предметом - основание Отроча монастыря2. Дело идет хорошо: ты счастливая пророчица. Моя поэмочка, конечно, не будет таким верным зеркалом времени Ярослава Тверского3, каким бывают поэмы Скотта различных времен старинной Шотландии; надеюсь однако же, что в ней найдется кое-что истинно русское.

В моем положении трудно, чтоб не сказать невозможно, быть живописцем минувших нравов и обычаев: все я должен почерпать из одной памяти; у меня ровно нет никаких источников. Но, милая сестра, ни слова сегодня о том, чего нельзя переменить: я себя чувствую очень и очень счастливым. Слава богу, мое воображение еще не совсем иссякло, еще я поэт: это, друг мой, такое наслаждение, которого не отдам ни за какие земные блага.

В доказательство, что живо чувствую такое благодеяние божие, вот тебе несколько слов из моего дневника: «11 ноября. Я бы желал на коленях и со слезами благодарить моего милосердного отца небесного! Нет, то, чего я так боялся, еще не постигло меня: утешительный огонь поэзии еще не угас в моей груди! Благодарю, мой господи, мой боже! Не молю тебя, да не потухнет он никогда; но если ему уж потухнуть, даруй мне другую утешительницу, лучшую, надежнейшую, нежели поэзия! Ты эту утешительницу знаешь: говорю о вере, ибо чувствую, сколь она еще во мне немощна и холодна». Вчера я эти же чувства выразил несколько пространнее в стихах, которые здесь следуют4 <...>

Вот тебе, друг мой милый, после большого промежутка опять стихи. Желаю, чтоб они заставили вас забыть пьесу, которую в июле месяце прислал я Наташе5. Твое истинно сестринское предложение насчет пособий в моем содержании принимаю с благодарностию и без отговорок, но только с тем условием, чтоб они никогда не превышали того, что нужно будет на дополнение 400 рублей в год, которые мне очень для моего продовольствия достаточны, но которых мне, быть может, матушка не в силах присылать.

Ты знаешь, милая сестра, что я горд и не полагаю, чтоб гордость в несчастия была пороком самым предосудительным. Но иное дело принимать оскорбительные благодеяния от кого-нибудь, кто бы ко мне не имел ни уважения, ни доверенности, ни даже, быть может, истинного сострадания, а благотворил бы мне так - по капризу или даже чтоб унизить меня - и иное дело принимать благодеяния от тебя, в любви и - смею сказать - в уважении коей я уверен. Но, мой друг, вспомни две дюжины бордо Жан-Жака: вот тебе этот анекдот: он был знаком с графом Жанлисом (мужем писательницы), раз обедал у него и похвалил бордо, которое пили за столом. Граф вызвался прислать ему этого вина; Руссо согласился принять две бутылки, - а граф на другой день прислал ему две дюжины бутылок - и Руссо взбесился! -

Взбеситься, рассердиться на тебя мне невозможно, но я заклинаю тебя твоею ко мне дружбою и моею доверенностию к тебе, чтоб ты только дополняла то, что матушке, быть может, не достанет, дабы мне в год прислать полных 400 рублей, - и только. Ты должна, непременно должна сберечь что-нибудь из доходов своих - и я бы был хуже разбойника, если бы я лишал тебя Того, что тебе не в пример нужнее, чем мне. - Прекрасная пословица: русский человек задним умом крепок; она как будто нарочно для меня выдумана. Поздно я хватился: мне должно было тихомолком сделать все те распоряжения в своем хозяйстве, о которых я упомянул [в своем письме], а не писать о том. Так бы и поступил брат Михайло; но я, как будто нарочно для того вас об этом известил, чтоб вы меня отговаривали. Но оставим это.

Обрадовало меня очень известие о хорошем здоровье Эмилии Федоровны; жаль, что сестрица Юстина Карловна о Наталье Федоровне не то же пишет. Я обеим им целую ручки. Вообще твое письмо прелюбезное, как говорит наша Тиненька, - почти столь же оно любезно, как г-жа Васильчикова6, большая приятельница вышереченной Тиненьки. Благодарю тебя за обещание прислать мне списки с псалмов моих: зная меня хорошо, ты должна понимать, почему это обещание для меня очень утешительно и во многих отношениях. -

А! чтоб не забыть: я в письме к матушке буду просить, чтоб она прислала мне почтовой бумаги; сказали мне сегодня, что мой запас на исходе; так, кстати, пришли ж мне вместе мой собственный экземпляр Imitation de Jésus Christ7: но, кажется, надобно будет его перед тем отдать в переплет. За кушак работы старика Василия Николаевича8 благодарю; хоть матушка и не пишет, но я знаю,, что он твой. Мне помнится, что я даже его видел у тебя на шее. Обнимаю и целую тебя. - Прости мне мое марание.

Твой друг В. К.

1 Имеется в виду перевод «Трагедии о короле Ричарде III» Шекспира, которым Кюхельбекер занимался с июня 1832 г.

2 Речь идёт о большой поэме «Юрий и Ксения» (в шести песнях, с посвящением и эпилогом), которую Кюхельбекер начал 5 ноября 1832 г., а закончил 4 мая 1833 г.

3 Ярослав Тверской, князь (1230-1272) - брат Александра Невского, с которым он враждовал. Кюхельбекеру должна была быть известна драматическая «русская быль» А.А. Шаховского «Сокол князя Ярослава Тверского, или Суженый на белом коне» (1823).

4 Далее вписано стихотворение «Благий! не до конца меня оставил ты...», известное под заглавием: «Возврат вдохновения» (см. Кюхельбекер, т. I, стр. 130-131 - с некоторыми, незначительными отличиями от текста, сообщенного в письме).

5 Очевидно, имеется в виду стихотворение «Измена вдохновения» (см. Полн. собр. стих. В. Кюхельбекера. М., 1908, стр. 149). Письмо Кюхельбекера к Н.Г. Глинке от июля 1832 г. до нас не дошло.

6 Лицо неустановленное.

7 «Imitation de Jésus Christ» - французский перевод анонимной богословской книги«О подражании Иисусу Христу», написанной по-латыни в средние века. Книга приписывалась разным авторам между прочим - Фоме Кемпийскому. По-французски излагалась неоднократно; русские издания - 1780, 1784, 1799, l816, 1818, 1819 и 1821 гг.

8 Василий Николаевич - может быть, Зиновьев, президент Медицинской коллегии, дружески связанный с семьями Глинок и Кюхельбекеров (был женат на Юстине Фёдоровне Брейткопф, старшей сестре Эмилии и Наталии).

Page: 1 2 3 … 6  

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма В.К. Кюхельбекера из крепостей и ссылки (1829-1846).