41. Нат. Г. и А.Г. Глинкам

<Акша.> 9 октября 1842.

Милые друзья Наташенька и Сашенька! Благодарю вас покорно за ваши жизненно отрадные письма; в них столько души, столько непритворной дружбу и участия, что я был бы самый неблагодарный человек, если бы они меня не тронули до глубины сердца. Особенно на меня подействовало, что рассказываете про свою маменьку. Добрая! как она обо мне жалеет! После такого участия поневоле помиришься с своей судьбою и пожелаешь еще пожить на свете.

Сильно меня встревожило, что вы и она пишете об опасности, которой было подверглась супруга Дмитрия Григорьевича. Слава, слава богу, что все обошлось одним страхом, хотя тут и страх не безделица. Я теперь хлопочу, как бы выбраться из Акши; пожелайте мне, чтоб это было к лучшему1. Заботы и сомнения меня тревожат: я перестал верить в удачу; а между тем моя обязанность не унывать и хлопотать, чтобы было лучше.

Всего более занимает меня Миша: он всего сильнее привязывает меня к жизни; для него я должен бодрствовать, для него мой долг не падать духом. - Но что бы ни случилось, я и семья моя в руке же божией. Без него не падет ни один волос с головы моей2. Если только достигну того, чтоб жена была довольна, сочту себя совершенно счастливым. - Ни в каком случае не буду также каяться, что я прожил здесь в Акше 3 года: все же Акша не Баргузин; да и в вещественном отношении здесь было лучше: по кр<айней> мере здесь я расплатился с старыми долгами и новых не нажил, а это не безделица. Меня поддерживает мысль, что я поступил по долгу и обязанности, что, может быть, здесь и был кое-кому полезен...

Благодарности же ожидать от людей я отвык. Может быть, если удастся мне устроить хоть несколько будущность Дросиды Ивановны и дитяти нашего, - и она, хоть бы тогда, когда меня уже не будет, отдаст мне справедливость. Теперь же я стану ее извинять и, сколько могу, оправдывать: истинно, что она, бедная, здесь пила не сладкую чашу; но не я в том виноват; сверх того вопрос: не было ли бы в Баргузине еще хуже? - Простите, мои друзья, молитесь за меня.

Ваш друг В. Кюхельбекер

1 Во время пребывания в Акше Кюхельбекер влюбился в свою молоденькую ученицу - дочь акшинского пограничного начальника, майора А.И. Разгильдеева, Анну Александровну (род. в 1825 г.). Эта любовь оказалась для него источником тяжелых душевных переживаний (см. «Декабристы и их время», 1951, стр. 83-85). После отъезда из Акши семьи Разгильдеевых Кюхельбекер предпринимал безуспешные попытки выбраться из этого места, где его преследовали всяческие неудачи, нужда и личные огорчения. В октябре 1842 г. он просил начальство перевести его либо в село Урикское, либо в Иркутск.

2 О подавленном состоянии Кюхельбекера и мыслях о смерти, преследовавших его в это время, свидетельствует ответ М.К. Кюхельбекера на письмо к нему брата от 2 марта 1842 г.: «Смерть, конечно, не беда нашему брату, - пишет М.К. Кюхельбекер 8 мая 1842 г., - но если жить, то надо по возможности быть бодру и здорову, особенно если к тому на руках семья; не могу не усмехнуться на счет твоего завещания, это хорошо для Шереметева, а нам с тобой и завещать нечего!

Только детям, чтоб были честны и добры, вот и все; мое тебе завещание то, чтобы ты помнил, что ты человек образованный, христианин и философ, итак переноси все случайности жизни твердо, мужественно, и избави господь тебя от отчаяния, а что еще хуже - от равнодушия ко всему!» (Автограф в собрании Ю.Г. Оксмана. Саратов).

43. В.А. Казадаеву

Баргузин. 1 октября 1844 г.

Милостивый государь, Владимир Александрович, вот уже неделю нахожусь в доме моего доброго брата1. Вы, верно, примете участие в наслаждении, какое мне доставило свидание с ним. Здесь часто разговариваю с ним об Акше, и естественно, что Ваше имя часто на моем языке, что я хвастаю и хвалюсь перед ним знакомством с Вами, человеком, каких я и во время оно в Петербурге и Москве встречал не много. Кажется, что и мой Михайло счел бы счастием с Вами сблизиться.

Путешествие мое из Верхнеудинска сюда было сопряжено с большими издержками и даже опасностями. Окружный начальник не решился мне выдать бланка2; я принужден был взять подорожную, платить за тройку и потом в Турке нанять лодку за 100 рублей. Двое суток нас носило под Лиственичным островом, заливало волнами, сорвало руль; насилу отстоялись на кошке. Вот что и заставляет меня промешкать здесь до мореставу3 и пуститься в дорогу в январе. Хоть во мне и мало проку, а потонуть все-таки не хочется да и деточек жаль. Вас же, мой добрый Владимир Александрович, усерднейше прошу убедить наши иркутские власти, чтоб они приказали властям верхнеудинским выдать мне бланк, а то я, право, приеду в Курган ровно ни с чем, что, особенно для первой поры, не очень удобно.

Жена и дети поручают себя Вашей благосклонной памяти, а я не только в конце письма, но во всю жизнь с чувством искреннего уважения и преданности честь имею быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою Вильг<ельм> Кюхельбекер

P. S. Вручителю этих строк, истинно честному и услужливому человеку, не откажите в Вашем покровительстве.

Владимир Александрович Казадаев - в молодости офицер, участник русско-турецкой войны 1828 г.; в тридцатые годы - чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел, затем (до 1846 г.) - почт-директор Восточной Сибири; в пятидесятые годы - курский губернатор. По словам служившего при Казадаеве в 1847 г. мелкого чиновника, он «держал себя вполне как русский барин старых времен, с своею хорошею и дурною стороною; происходя от богатых родителей, с детства не привык стесняться и вырос на своей воле, связанный только внешними приличиями знатного барина» («Русский архив», 1904, № 12, стр. 554). Казадаев был не чужд литературе: он перевел в стихах комедию Мольера «Тартюф» («Русская сцена», 1864, № 3, и отдельно; 2-е изд. - 1867 г.), а в пятидесятые годы занимался стихотворным переложением арабских сказок из сборника «1001 ночь».

1 27 августа 1844 г. Кюхельбекер получил долгожданное разрешение на перевод из Акши в Западную Сибирь - в Курганский округ.

2 сентября он с семьей выехал из Акши и через Верхнеудинск отправился в Баргузин - навестить брата. При переправе через Байкал их застигла буря; в Баргузин они приехали около 23 сентября. 2 Бланк - документ, относивший путевые расходы на казенный счет.

3 До мореставу - то есть, до ледостава (Байкал, на языке местных жителей, назывался морем). «Через Байкал начинают ездить обыкновенно после нового года», - писал декабрист В.И. Штейнгейль (под псевдонимом В. Обвинский) в своих «Замечаниях на статьи Энциклопедического лексикона» (сб. «Сибирь и декабристы». Иркутск, 1925, стр. 111).

45. В.А. Казадаеву

Баргузин. 28 ноября 1844 г.

Милостивый государь, Владимир Александрович, от всей души благодарю Вас за память Вашу и благосклонное ко мне расположение. Ширманн1 мне говорил, что Вы не отказываетесь исполнить мою покорнейшую просьбу и хотите мне через Верхнеудинского окружного начальника выслать бланковую подорожную. Слова: благодетель, благодеяние, покровитель, покровительство и tutti quanti* несколько относятся к тем, которые мое глупое перо как-то не умеет писать, - хотя, поверьте, я, право, не неблагодарен.

Между тем, как же назвать иначе, если не благодеянием, одолжение, которое Вы с столь благородною и радушною готовностию хотите оказать мне и которое сбережет мне около 600 рублей, для меня вовсе и вовсе не лишних на первой поре в стороне новой и мне совершенно незнакомой?

Если бы еще возможно было, чтоб казак или урядник, необходимый мой спутник, был заменен кем-нибудь из ваших подчиненных, - я бы насчет своего путешествия был совсем спокоен. Вы бы, без сомнения, его снабдили и от себя предписанием, и тогда бы я мог надеяться непременно прибыть в место моего жительства без перемены спутников и в самое скорейшее время. Просить об этом не смею, потому что, во-1-х, боюсь Вам надоесть своими докуками, а во-2-х, быть может, это дело несбыточное.

*и всё остальное (итал.).

Что скажу Вам о моем житье-бытье баргузинском? - Несмотря, что я здесь с братом, человеком добрым и умным, я желал бы ехать - и приехать. Мне 48 лет; терять время и в 20-летнем возрасте большая глупость, а в моих летах и при моем ремесле это грех непростительный. Здесь же я решительно теряю время; здесь даже и читать трудно: у брата три маленьких крикуньи; у меня крикун и крикунья - и преголосистые...

Итак, сами рассудите, - возможно ли тут заняться чем-нибудь путным, особенно, когда в доме нет уголка отдельного? Впрочем, нет худа без добра: mon esprit. se reposera et je pourrai avec une nouvelle élasticité reprendre mes occupations*. В голове моей толпятся кое-какие призраки и полуобразы, которые ждут досуга и тишины, чтобы одеться в живое слово; но с первого моего приезда в Курган едва ли удастся предаться влечению моей души, жаждущей творить, пока в ней еще не иссякла творческая сила... Между тем: Быть может, - странное сравненье, - А устрицам подобно вдохновенье:

Не откажусь от свежих никогда;
Но полежали, - не моя еда2.

Итак, все, быть может, кончится пустяками; впрочем, жаль бы было - для двух отрывков моего «Вечного жида» (Лютера и франц<узской> революции) - мыслей бездна: mon poème est tout fait; il ne me reste que les vers**. Не приведется ли по-акшинскому просто выправлять уже написанное и дать разному старью ту последнюю окончательную форму, в которой я это старье передам времени, когда самого меня уже не будет?3 В таком случае мой «Ижорский», которого возвращением под кров родительский опять буду Вам же обязан, - для меня покажется истинным вожделенным гостем. Извините мои помарки.

С глубочайшим почтением и душевною преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга В. Кюхельбекер

*моя голова отдохнёт, и я смогу с большей гибкостью приняться за свои занятия (франц.).

**моя поэма уже готова; остаются лишь стихи (франц.).

1 Ширманн - лицо нам неизвестное; вероятно, кто-нибудь из баргузинских чиновников.

2 Стихи Кюхельбекера из цикла «Гномы», конца 1830-х гг. (Кюхельбекер, т. I, стр. 192).

3 Указанные отрывки (о Лютере и французской революции) вошли в окончательный текст поэмы «Агасфер» («Вечный жид»), как он сложился в Акше, в 1840-1842 гг. (см. «Русская старина», 1878, № 3, стр. 442-456). Трудно сказать, вносил ли впоследствии Кюхельбекер еще какие-нибудь дополнительные поправки в этот текст.

В том же архиве сохранилась записка Кюхельбекера к Казадаеву, по-видимому, от января 1845 г. на французском языке: «Милостивый государь, чувствуя себя не совсем здоровым, осмеливаюсь просить Вас извинить меня, что я не могу иметь чести у Вас обедать. Но я вполне вознагражу себя, явившись к Вам перед отъездом в Курган, чтобы поблагодарить Вас за всю Вашу доброту и проститься с Вами. Ваш покорнейший слуга Вильгельм Кюхельбекер».

Записка эта датируется на основании следующих соображений: Кюхельбекер уехал из Баргузина, очевидно, в начале января 1845 г. (см. письмо его к Казадаеву от 1 октября 1844 г. - № 43) и до 1 февраля пробыл в Иркутске, где и мог навещать Казадаеве.

47. С.П. Трубецкому

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTkudXNlcmFwaS5jb20vaW1wZy9qbWE4ZWxZM181dUlTZXVQNW11MUNFTzhpWG1UNnN2Mk5wVGdrQS9DQ1hkdDgyMk55NC5qcGc/c2l6ZT0xMTgyeDE0OTYmcXVhbGl0eT05NiZwcm94eT0xJnNpZ249ODQ4ZjQ2YTdiMjA5MGU3ZTE1ZmI4MWFjMzRkZDZmMzMmdHlwZT1hbGJ1bQ[/img2]

С.Ф. Белкин. Портрет Вильгельма Карловича Кюхельбекера. 1845. Бумага, карандаш. (Полагаю, что это не Вильгельм, а Михаил. - Н.К.).

<Курган.> 12 апреля 1845 г.

Любезнейший друг Сергей Петрович, вечно памятен будет для меня день, который провел я в Вашем доме1 ...Кажется, и теперь вижу быт, почти английский, Вашего семейства; особенно мне понравился Ваш утренний чай: все вместе; тартины, чай, кофе, телятина; радушие, семейное счастие, - je croyais être dans ma maison paternelle*. Потом меня воображение переносит в Вашу маленькую гостиную; мне кажется, я все еще сижу возле софы, где добрейшая княгиня Катерина Ивановна2 слушает мои стихи; кажется, я по сю пору вижу ее слезы...

Ce n'est pas un triomphe**: тут не было места авторскому самолюбию - я видел прекрасную душу, отгадавшую мою душу. - Потом я в сотый раз в своих воспоминаниях посещаю гроб моего бедного Теодора3. Прошли и эти дни. Я теперь опять один, потому что, хотя здесь и есть наши4, однако Вы согласитесь, что с ними нельзя мне так делиться мыслями и чувствами, как с иркутскими или с тобольскими моими друзьями5.

*мне казалось, что я в родительском доме (франц.).

**Это не победа (франц.).

Тут, т. е. в Тобольске, прекрасные души: в главе их Наталья Дмитриевна6, редкая женщина, qui fait le plus grand cas de Madame Votre épouse*; Пушкин7 и Свистунов8 - люди истинно почтенные, проникнутые непритворною, чистою набожностию; Михайло Александрович9 и по сю пору сохранил что-то рыцарское, - он меня очень обласкал и старался предупредить все мои желания. Фонвизинский дом мне и потому очень дорог, что я тут мог наговориться о Вас. Сделайте дружбу, любезнейший Сергей Петрович, обрадуйте меня скорее письмом; а между тем прошу сказать от меня поклоны Сутову10, Муханову11, Александру Михайловичу12 и Панову13. - Целую ручки Катерине Ивановне, а Вас прошу сохранить меня в доброй памяти.

Преданный Вам душою В. Кюхельбекер

P. S. Жена Вам свидетельствует свое почтение, и все мы трое, т. е. она, я и Миша, кланяемся Вашим милым детям и нашей Анненьке14.

*которая чрезвычайно ценит Вашу супругу (франц.).

1 Сергей Петрович Трубецкой (1790-1860) по истечении срока каторги, в 1839 г., был поселён в с. Оёке Иркутского округа. Здесь и посетил его Кюхельбекер в январе 1845 г., по дороге в Западную Сибирь. Сохранилось письмо Трубецкого к Кюхельбекеру, посланное накануне отъезда последнего из Иркутска. Из этого письма, в частности, выясняется, что Кюхельбекеру было поручено доставить обширную корреспонденцию декабристам, поселённым в местах, через которые он должен был проехать. Упомянутый в письме Трубецкого Александр Викторович - декабрист Поджио. Приводим текст этого неопубликованного письма:

«31 Генваря <1845 г.> Посылаю Вам, добрый мой Вильгельм Карлович, целый пук писем; они разделены в конвертах по городам: в Красноярск, Ялуторовск и Курган. Ещё есть одно письмо в Омск, от живущей у нас женщины. В Ялуторовск следует и свёрток, который я у Вас оставил в клетнике. Посылаю ещё сверток для прочтения Вам, который передайте Александру Викторовичу, он возвратит мне в субботу.

Не знаю, успеете ли Вы все прочесть, но, полагаю, что сегодня ещё не выедете. Во всяком случае, я Вас более не увижу, и потому заочно крепко Вас обнимаю. Желаю, чтоб Вы всегда были довольны Вашим положением и спокойны духом. Дросиду Ивановну я прошу от жены моей и меня принять поклон и желания ей всяких благ. Деточек обнимите за нас; да растут они Вам на радость и утешат Вас в старости. Простите, пожимаю Вам руку. Ваш Трубецкой» (ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, лл. 36 -37).

В сентябре 1846 г., еще не зная о смерти Кюхельбекера, С.П. Трубецкой писал А.Ф. фон дер Бригену из Оёка:

«Известия твои о Вильг<ельме> Кюх<ельбекере> подтверждаются письмами из Тобольска. Он, кажется, не жилец на сём свете; и я полагаю, что его убивает поэтическая страсть его. Если б он имел частицу прозы своего брата, то был бы здоровее. Поэты с горячими чувствами долго не живут. Долго жили Гёте, Вольтер, люди холодные» («Литературный вестник», 1903, № 6, стр. 128).

2 Екатерина Ивановна Трубецкая (ум. в 1854 г.) - жена С.П. Трубецкого, последовавшая за ним в Сибирь.

3 См. прим. 7 к письму № 46. Ф.Ф. Вадковский умер и был похоронен в Оёке.

4 В Кургане в это время находились на поселении декабристы - Н.В. Басаргин, А.Ф. Бриген, И.С. Повало-Швейковский, Д.А. Щепин-Ростовский, Ф.М. Башмаков.

5 В Тобольске декабристскую колонию составляли - М.А. Фонвизин, И.А. Анненков, братья Н.С. и П.С. Бобрщевы-Пушкины, П.Н. Свистунов, С.М. Семёнов. Кюхельбекер по пути в Курган останавливался в Тобольске.

6 Наталья Дмитриевна Фонвизина (1805-1869) - жена М.А. Фонвизина, в 1828 г. приехавшая к мужу в Сибирь; ей были свойственны религиозно-мистические настроения; в последний год жизни Кюхельбекера дружески сблизилась с ним и присутствовала при его кончине («Декабристы и их время», 1951, стр. 88).

7 Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин (1802-1865) - член Южного общества. По истечении срока каторги был поселён в Красноярске, а в 1840 г. переведён в Тобольск для надзора за душевнобольным братом (также декабристом). Писал стихи и басни.

8 Пётр Николаевич Свистунов (1803-1889) - член Северного и Южного обществ. По истечении срока каторги жил на поселении в Иркутском округе, с 1838 г. - в Кургане, с конца 1841 г. - в Тобольске, где состоял на государственной службе в губернских учреждениях. Дом Свистунова служил центром культурной жизни в Тобольске. Свистунов присутствовал при кончине Кюхельбекера и описал его последние часы в не дошедшем до нас письме к Ю.К. Глинке от 16 августа 1846 г. (см. «Русская старина», 1875, № 7, стр. 354). См. ниже письмо Кюхельбекера к Свистунову (№ 48).

9 Михаил Александрович Фонвизин (1788-1854) - член Союза благоденствия и Северного общества. По истечении срока каторги находился на поселении в Енисейске, Красноярске и Тобольске.

10 Александр Николаевич Сутгоф (1801-1872) - член Северного общества. После каторги был поселён в Иркутском округе, в 1848 г. переведён рядовым на Кавказ.

11 См. прим. 9 к письму № 46.

12 Александр Михайлович Муравьёв (1802-1853) - член Северного общества. По истечении срока каторги был поселён вместе с братом Никитой Михайловичем в с. Уриковском Иркутского округа. После смерти брата, в августе 1844 г., был определён на службу в Тобольское губернское правление, однако прибыл в Тобольск только 17 июля 1845 г. (см. А. Дмитриев-Мамонов. Декабристы в Западной Сибири. СПб., 1905, стр. 220).

13 Николай Алексеевич Панов (1803-1850) - член Северного общества. По истечении срока каторги, в 1839 г., был поселён в Иркутском округе.

14 Внебрачная дочь М.К. Кюхельбекера. Она воспитывалась в семье Трубецких, (см. «Декабристы и их время», 1951, стр. 87).