50. Hаталье Григорьевне Глинке

Тобольск. 11 мая 1846 г.

Милый друг Наташа! Благодарю тебя, что вспомнила меня в светлое христово воскресенье. Все, что ты пишешь о вашем посещении последнего темного жилища моей бедной матери, глубоко меня тронуло. Давно бы и я просился к ней, но что будет с моими детьми, что будет с моей женой? Чем долее живу на свете, тем горшие собираю плоды человекопознания - и в какое время! Довольно, казалось бы, физических страданий - нет, должны к ним присовокупляться самые живые сердечные.

Слегка упомяну тебе о некоторых: жил в Кургане со мной под одним кровом молодой человек, товарищ Н. П. Р.1; он был у меня как сын родной, и между тем каждое мое слово передавал особе, не любившей меня; а когда я стал собираться из Кургана, повершил свой подвиг словами: пусть бы уж он по пути на меня сердился, а жаль, что я не украл его дневников (в которых, впрочем, нет ничего такого, чего бы нельзя было прочесть вслух целому миру). А <о> здешних разочаровани<ях> ты можешь судить по следующим стихам:

Не разлучайтеся с любовью животворной,
С святою верою, надеждой неземной,
И да не встретитесь с любовию притворной,
Ни с суетной надеждою-мечтой,
Ни с верой мертвою, надменной и холодной,
Подобной той смоковнице бесплодной,
Которую сухую проклял Спас...
Их трудно отличить подчас
От дивных дочерей Софии... Искупитель
И тут единственный наш друг руководитель;
А он вещает ясно нам: «Узнайте их по их делам»2.

Признаюсь откровенно, что последний удар для меня был несказанно тяжел, потому что тут пострадало благоговейное почти уважение к тем, которые, я полагал, будут наставниками и руководителями моими на пути спасения. Впрочем, нашлись и тут очень исключительные исключения <! >. Обманываться до доски гроба - верно, уж удел мой, но оставим. Слава богу и то, что в самаритянах Б. и П.3, из которых первый в переписке с вашей маменькой, я нашел совсем другое.

Теперь уж вы, верно, в Закупе. Непомерная цена хлеба в Смоленске истинно приводит в ужас. Бедные, бедные крестьяне! да и бедная моя Устинья Карловна! Воображаю ее беспокойство, хлопоты и горе. Хочу еще писать Саше особенно - и потому оканчиваю это письмо. Твоя кума4 шлет тебе преусердный поклон.

Я целую тебя, а крестница5, кроме Устиньи Карловны, никого из вас знать не хочет; то и дело, что твердит: Устинья Карловна мне сестричка. Третьего дня, не знаю с какого уж поводу, она вдруг няньке и брату сказала: подите вы прочь, я не к вам иду, а к своему Николаю Павловичу. Крикунья она препорядочная. Но меня слушается и, кажется, любит; но матери трудно с нею сладить.

М. Кюхельбекер вместо отца.

И он же целует Ваши ручки.

Письмо написано рукой сына Кюхельбекера - Михаила.

1 Н. П. Р. - по-видимому, Рихтер, сибирский знакомый Кюхельбекера, горный инженер, к которому Кюхельбекер 25 января 1846 г. обратился со стихотворением «Мой бедный Рихтер, я тебя обидел...», (Кюхельбекер, т. I, стр. 209).

2 Эти строки - окончание стихотворения «Вот, слава богу, я опять спокоен...», обращенного к декабристу Н.В. Басаргину и датированного 13 апреля 1846 г. (Кюхельбекер, т. I, стр. 215 - с незначительными разночтениями).

3 Б. - может быть, Н.В. Басаргин, которого Кюхельбекер называет в упомянутом стихотворении «ангел божий»; П. - вероятно, П.С. Бобрищев-Пушкин.

4 Жена Кюхельбекера.

5 Дочь Кюхельбекера - Юстина, заочной крестной матерью которой была Нат. Григ. Глинка.