Неизвестная работа И.Г. Прыжова о декабристах в Сибири
Л.Н. Пушкарев
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvX0lwMEdtajV3bHc4UUFEUjFMZDE3TS04YThORW9DcVpDMUI1MXcvai1pZTk5b1pMdUkuanBnP3NpemU9MTA3N3gxMzE1JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj04MTg0ZWUwNTdlMzQ0NGFjZmRjNzM2MWI3OTg5ZTNjYiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]
Среди первых ученых и публицистов, заинтересовавшихся историей ссылки декабристов в Сибирь, был Иван Гаврилович Прыжов (1827-1885) - последователь революционных демократов, историк, публицист и этнограф, начавший с изучения народного быта, а кончивший революционной деятельностью, ссылкой и Сибирью.
Прыжов был сыном писаря «со средним окладом» и всю жизнь старался выбиться из нужды и отдаться любимому занятию - изучению народного быта. Числясь коллежским регистратором Московской палаты гражданского суда (где он проработал около четырнадцати лет), Прыжов большую часть времени уделял не службе, а научной и публицистической деятельности. За десять лет (с 1860 по 1869 г.) он опубликовал около пятидесяти книг, статей, заметок, рецензий на самые разнообразные темы - исторические, публицистические, этнографические. Уволенный со службы, Прыжов долго мыкался без работы, пробовал жить литературным трудом.
В 1869 году Прыжов связал свою судьбу с революционным движением.
Он был одним из тех, чье внимание еще в шестидесятые годы привлек рабочий класс, «фабричные».
Переход Прыжова от научной и литературной работы к революционной деятельности был вполне закономерен. Человек, который писал про себя:
«Я хотел собрать в одно целое не только археологические факты, но и все слезы, всю кровь, весь пот, пролитые когда-либо народом, собрать и высчитать, насколько вынесет это наука счисления», - неминуемо должен был стать революционером. Правда, он примкнул к нечаевской организации, методы борьбы которой обнаружили ее полную политическую несостоятельность и были осуждены ходом истории.
Свою революционно-агитационную деятельность Прыжов совмещал с научными занятиями. Он был в числе первых исследователей быта городских и сельских пролетариев; естественно поэтому, что Нечаев предложил ему «принять на себя организацию низшего класса городского населения, именно: дворников, извозчиков, будочников, хлебников и почталионов».
Несмотря на то, что автобиография Прыжова, которую он написал для своего защитника на суде, полна самых горячих протестов против попыток отнести его к числу наиболее активных участников кружка Нечаева, мы в этом случае склонны больше верить другим документам, чем показаниям самого Прыжова. В нечаевском кружке Прыжов занимался не только агитацией: он был связан, кроме того, с зарубежным славянскими революционерами.
Арестованный в конце 1869 г., Прыжов вместе с другими нечаевцами прошел мучительную процедуру следствия и суда. Он держался мужественно, на вопросы следователей отвечал без лишней откровенности, старался не дать ни одной добавочной улики против кого бы то ни было. Суд над нечаевцами (1871) был первым в России гласным политическим процессом. Для Прыжова этот суд был единственной возможностью бросить в лицо врагу слова ненависти и презрения.
Накануне суда он писал своему защитнику: «Сил еще много, хотелось что-либо сделать, хотелось доесть врагов и тогда умереть, - вырвите же мне возможное облегчение жизни; но извиняться перед ними, но просить, просить прощения, но сознаваться виноватым, когда преступники - они: никогда!!!». Выступления Прыжова на суде полны достоинства. В своем последнем слове Прыжов еще раз заявил о любви к «несчастному русскому народу», сказал, что по-настоящему оценить сложные обстоятельства, приведшие его на скамью подсудимых, смогут только потомки. Выступление он закончил строками Гёте:
Жертвы валятся здесь,
Не телячьи, не бычачьи,
Но неслыханные жертвы - человечьи.
(«Коринфская невеста»).
15 июля кончился суд над первыми одиннадцатью нечаевцами, а 21 декабря над Успенским, Кузнецовым и Прыжовым был совершен обряд «публичной казни». И.Е. Деникер вспоминает: «...когда поп подавал целовать крест, к которому Успенский и Кузнецов приложились, Прыжов, махнув на него рукой и подобравши цепи, взошел первый на эшафот».
В январе 1872 г. Прыжов был отправлен в Виленскую каторжную тюрьму, оттуда - в Сибирь, в Иркутск, а из Иркутска - на Петровский завод, где провел несколько лет на каторге, а затем - на поселении.
В 1881 г. Прыжов выписал из Москвы свои старые труды, хранившиеся у брата, и принялся за работу. Он посылал в периодические издания статьи (в «Вестник Европы», в «Порядок»), готовил к печати труды, над которыми работал всю жизнь («Граждане на Руси», «Собака в истории человечества» и т. д.), разрабатывал новые, сибирские темы («Декабристы в Сибири на Петровском заводе» и «Записки о Сибири»).
Подобно многим деятелям шестидесятых годов Прыжов сочетал в себе публициста, ученого и революционера. Научные интересы Прыжова широки и разносторонни. Он был прежде всего историком, но историком весьма своеобразным; он поставил перед собой задачу - изучить явления социального быта русского народа в их историческом развитии.
Собирая всю жизнь материал по социальной истории, он предполагал разбить его на шесть больших томов: «1) народные верования (в первые дни культуры, в средних веках, теперь); 2) социальный быт (хлеб и вино, община и братство, поэзия, музыка и драма); 3) история русской женщины; 4) история нищенства в России; 5) секты, ереси, расколы; 6) Малороссия».
В соответствии с каждым из этих тематических разделов Прыжовым к моменту ареста было уже опубликовано несколько работ, среди которых важнейшие: «Житие Ивана Яковлевича» (1860), «Нищие на святой Руси» (1862), «26 московских лжепророков» (1865) и «История кабаков в России в связи с историей русского народа» (1868). Немало работ осталось в рукописи - «История мещан», «Алеша Попович», «Смутное время и воры в Московском университете» и другие.
Приведенный перечень заглавий иллюстрирует собственные слова Прыжова о стоявших перед ним задачах: «Мне страшно хотелось написать три вещи: а) Поп и монах как первые враги культуры человека, б) Историю крепостного права, преимущественно по свидетельству народа, и в) Историю свободы в России». Темы, выбранные Прыжовым, были острыми и злободневными; его работы вызывали оживленные отклики в печати.
Прыжов был историком в самом широком смысле этого слова. Он занимался этнографией, собирал произведения народного творчества, выступал в качестве публициста и очеркиста. Попытка дать научно-исторический анализ современных явлений - характерная черта творчества Прыжова. Именно желание разобраться в сложной общественной обстановке шестидесятых годов, найти выход из создавшегося положения и привело к тому, что он «учился, выучился и достиг высших степеней науки - Петропавловской крепости».
О том, каковы были общественно-политические взгляды Прыжова и как тесно переплетались они с его научными взглядами, красноречиво свидетельствует виньетка к «Истории свободы в России», задуманная Прыжовым и исполненная его братом: «...кругом шел бордюр из цепей, а по четырем углам были нарисованы виселица, топор и плахи, кандалы и плети и... Петропавловская крепость».
Уже в первых своих трудах Прыжов выступает страстным обличителем правительства, дворянства, духовенства, резким критиком существующего строя. Писал ли он о кабаках или о нищих, о разоренной деревне или о голодающем городе - он всегда писал о народе, о его тяжелой судьбе, о его будущем. Критика для Прыжова - это только средство выступить в защиту народа, показать народу, какова его судьба в настоящем и чего он достоин в будущем.
Положительные идеалы Прыжова гораздо бледнее его критических суждений. Сбивчиво и туманно излагает он свои социальные и политические воззрения в «Исповеди», написанной накануне суда. Теория общественной жизни, излагаемая Прыжовым, сводится к тому, что общество только тогда развивается нормально и не нарушает социальной справедливости, когда в нем осуществлена гармония между умственными и социальными интересами.
Такой гармонией, например, отличалось первобытное общество, затем она была нарушена в классовом обществе, в настоящее время человечество идет к гармонии; задача общественного деятеля - всемерно способствовать этому социальному движению.
Работы Прыжова свидетельствуют об ограниченности его взглядов на общественное развитие. Но хотя Прыжов и не был теоретиком, а всего лишь рядовым бойцом великой армии шестидесятников, он был бойцом верным, страстным, последовательным, опасным противником царского произвола. Все эти качества Прыжов сумел сохранить и на каторге, и в ссылке.
В 1881 г. Прыжов вышел на поселение и остался жить в Петровском заводе. Из его писем к Н.И. Стороженко видно, как активно и напряженно работал он в это время. Но условия, в которых жил Прыжов, тупая чиновничья среда, окружавшая его, постоянная бедность, смерть жены - все это привело его к преждевременному концу (1885 г.). После его смерти управляющий Петровским заводом, инженер И.Я. Аникин, сообщил Стороженко, что бумаги Прыжова находятся у него.
Долгое время тем и ограничивалась наши сведения о фонде Прыжова; это дало право некоторым исследователям предположить, что бумаги его утеряны. На самом деле они уцелели и поступили к П.И. Щукину, передавшему их в Государственный Исторический музей, где они и были занесены в инвентарную опись как фонд «Благовещенского» (Благовещенский - сибирский псевдоним Прыжова).
Это - довольно большой по объему фонд, насчитывающий 23 единицы хранения. В него входят первоначальные варианты опубликованных работ (например, «Быт Малороссии по памятникам ее литературы с XI по XVIII век»), входят и написанные в шестидесятые годы, но так и не вышедшие в свет труды Прыжова (монографии о голубе, о собаке, «Первые следы социальной жизни на Руси», материалы по истории кабаков и т. д.) и, наконец, работы, написанные в восьмидесятые годы и подготовлявшиеся Прыжовым к печати («Записки о Сибири», «История тюрьмы», «Граждане на Руси», «Декабристы в Сибири на Петровском заводе» и другие).
Последняя группа материалов наиболее значительна и по объему, и по содержанию. Первая группа представляет собой неизвестные ранее варианты уже опубликованных работ Прыжова (о которых он писал в «Исповеди» и в письме к Н.И. Стороженко) и ничего принципиально нового в себе не содержат. Последняя группа материалов показывает, кем стал Прыжов на каторге и в ссылке, позволяет раскрыть более полно и потому более верно его мировоззрение.
Общественно-политические темы в ненапечатанных трудах Прыжова занимают более значительное место, чем в его опубликованных работах. В шестидесятые годы Прыжов был в гораздо большей степени историком, этнографом, фольклористом и публицистом, чем политическим деятелем. Лишь к концу шестидесятых годов он стал профессиональным революционером, но его революционная деятельность продолжалась, как известно, очень недолго. На поселении Прыжов в своих литературных произведениях вернулся к общественно-политическим темам.
Среди работ, написанных, переделанных или законченных Прыжовым в восьмидесятые годы, наибольший интерес представляет огромное исследование (объемом около 30 печатных листов) «Граждане на Руси» (другой вариант заглавия - «Русский народ»), в котором Прыжов разбирает понятие гражданственности в русской общественной мысли, начиная от декабристов и кончая Некрасовым.
Одна из глав этого труда, отброшенная при обработке, называется «Славянофилы и Катков» и чрезвычайно важна для характеристики борьбы революционно-демократического направления со славянофильством и Катковым. Очень интересны работы Прыжова, посвященные сибирской ссылке и сибирской тюрьме; в этих статьях Прыжов выступает не только в роли исследователя, но и в роли наблюдателя.
Наконец, особое значение имеет работа Прыжова о декабристах, раскрывающая его общественно-политические взгляды и весьма характерная для его научной и писательской манеры.
Эта работа объединяет Прыжова-историка с Прыжовым-революционером и Прыжовым-цублицистом. Он желал сохранить для потомства память о наиболее светлых деятелях - борцах за свободу, память о которых погасала в затхлой атмосфере сибирского провинциализма. Новый труд Прыжова был ответом на книгу С.В. Максимова «Сибирь и каторга», в которой автор, по мнению Прыжова, исказил отдельные стороны декабристского движения и с которой Прыжов страстно полемизирует. Это исследование явилось вместе с тем одной из первых попыток оценить с точки зрения революционного демократизма значение и смысл декабрьского восстания.
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvMXo3ZjB6OWdnVTNhRG8zS1JHUXFQSmlrSFlJYXdQZlFad3lUS3cvdDFYaTlYeWxwakUuanBnP3NpemU9MTU3Nng5ODkmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPWE4MDE5YmE2NTdlOGU0MDZkOTM2YTMwOGUxNDlmNmJhJnR5cGU9YWxidW0[/img2]
Вид Петровского Завода. 1920-е. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 8,8 х 13,8 см. Государственный исторический музей.
В работе «Декабристы в Сибири на Петровском заводе» слиты воедино и исторические изыскания Прыжова, и фактические данные, собранные Прыжовым по свежим следам, широко привлечен также газетный и журнальный материал для обрисовки той среды, в которой жили декабристы. Многие данные, почерпнутые Прыжовым из сибирской периодики, - данные, которые были использованы им в «Записках о Сибири»,- приведены и в этой работе; по-видимому, автор рассматривал свой новый труд как некое обобщение сибирских впечатлений.
Большая часть рукописных трудов Прыжова не вполне закончена; не закончена и работа о декабристах. Кроме того, не сохранилось ее начало. Рукопись начинается с полуфразы второй главы исследования, посвященной характеристике сибирского общества семидесятых - начала восьмидесятых годов. В дальнейшем тексте не хватает отдельных листов; характеристика одних декабристов закончена, других - лишь намечена, третьих - отсутствует.
Название работы «Декабристы в Сибири на Петровском заводе» дано самим Прыжовым; оно сохранилось на черновой обложке рукописи. Рукопись вместе с приложением состоит из 162 исписанных с обеих сторон листов, формата конторской книги, и нескольких вставок (вырезки из газет, черновые записи и т. д.).
Название второй главы неизвестно, так как отсутствуют, как мы уже упоминали, ее первые страницы; содержание главы - характеристика сибирского общества и его отношения к ссыльным, начиная со Сперанского и кончая восьмидесятыми годами. Далее следует третья глава - «Петровский завод», в которой описывается сам завод, характеризуются управляющие заводом, местная интеллигенция («горные чиновники») и т. д. Небольшая четвертая глава - «Путь декабристов до Петровска» - сопровождается двумя эпиграфами из Некрасова:
Зачем, проклятая страна,
Нашел тебя Ермак?
Гремит, звенит и улетает,
Куда Макар телят гоняет...
Эта глава основана на печатных источниках и служит как бы вступлением к основной, пятой, главе исследования - «Декабристы в Петровском заводе», самой значительной по объему (60 двусторонних листов). Большой интерес представляет шестая глава - «Иван Иванович Горбачевский»; она содержит свежий материал для характеристики последних лет жизни этого замечательного декабриста. Заканчивается исследование Прыжова небольшой - седьмой - главкой «Ссыльные в Петровском после декабристов», в конце которой стоит дата окончания работы - 1882 г. Таков план работы Прыжова. Что же касается ее содержания, то оно гораздо шире плана.
Пользуясь формой исторического исследования, Прыжов постоянно возвращается к современности, пытаясь несколькими, как бы мимоходом брошенными фразами дать характеристику общественного строя и выразить своё отношение к нему. Например, говоря о ссыльных поляках тридцатых - сороковых годов, Прыжов добавляет: «Между тем умственное развитие на Руси продолжало совершать свое поступательное движение.
Пришел 1848 год. Белинские, Грановские и многие другие тем только и спасались от Сибири, что умирали. Число ссыльных в Сибирь стало мало-помалу увеличиваться...». Вот что пишет Прыжов о своем отношении к реформе 1861 г.: «Между тем, начиная с рокового 1861, число ссыльных росло и росло. С началом 60-х годов мелькнула надежда на лучшую жизнь и обманула самым оскорбительным образом... Последствия были ужасны. Оглядываясь на это странное время, - говорит один писатель, - можно удивляться той необузданности надежд, которыми мы тогда были преисполнены».
Работа Прыжова о декабристах - это горячее взволнованное повествование о судьбе дворянских революционеров, в которой было так много общего с судьбой самого Прыжова. Рассказывая о жизни декабристов в Сибири, Прыжов пишет:
«Надо погодить - и всплывет наверх многое. Всплывут тюменские этапные инспекторы в палевых лайковых перчатках (1872), у которых массы арестантов гибли на баржах, как негры на негритянском корабле, всплывут "приемщики" на почте из кабашных сидельцев, понявшие, что политический, получающий письма от родных и газеты, - в их руках, грабят посылаемые ему деньги и стараются всячески напакостить, всплывет иркутская таможня, тоже из каких-то бродяг, которая грабит посылки или посылаемые по почте рукописи отправляет не по принадлежности, а куда вздумается. Всплывут инженеры, исправники и всякие чины, имевшие в своей власти арестантов, всплывут вещи, от которых у людей встанут волосы дыбом».
Работа Прыжова и по форме представляет полуисторическое, полулитературное произведение. Автор часто прерывает рассказ цитатами из любимых поэтов. Например, описывая начало шестидесятых годов и не имея возможности прямо и достаточно ясно рассказать об иллюзорности реформ того времени, Прыжов прибегает к цитатам из Пушкина и Фета: «Тогда, говоря словами Пушкина, тоже, в свою очередь, оплакивавшего погибшие светлые дни» (восстание 14 декабря. - Л.П).
Тогда душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче, и смелей,
Мы пили все за здравие надежды,
И радости, и всех ее затей.
Тогда каждый встречный на улице подходил к вам и говорил:
Я пришел к тебе с приветом
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало.
Солнце встало, потом солнце село. Совы и филины замахали крыльями и затянули свою мрачную похоронную песню. Наступали убийственные времена,
Когда свободно рыскал зверь,
А человек бродил пугливо».
При описании жен декабристов Прыжов особенно часто обращается к поэме Некрасова «Русские женщины», черпая оттуда образы и сравнения, а для характеристики сибирского общества прибегает к сатирическим образам Салтыкова-Щедрина.
Изображение сибирского общества Прыжов предваряет кратким описанием той роли, какую сыграли в Сибири политические ссыльные. «Эти ссыльные, несмотря на самые несчастные условия жизни, часто совсем ужасные, гнусные, сделали для Сибири столько добра, сколько она сама не сделала бы в целые сто лет и больше. Окидывая взором все их труды, мы видим, что они исследовали Сибирь в антропологическом, естественном, экономическом, социальном и этнографическом положении, - словом, сделали несравненно больше, чем все, сделанное за это время для любой из других русских областей. Люди эти были истинными благодетелями Сибири и в нравственно-социальном, и в материальном отношении».
После этого вывода Прыжов дает картину отношения чиновничьего сибирского общества к ссыльным: «...что тогда было, когда массы молодых людей, которые иногда оказывались мало в чем повинными, когда мужья с женами или одинокие женщины наводнили Сибирь? <...> Вся хищническая орда из Деруновых, Разуваевых, Косушниковых, Вздошниковых готова была сожрать этих "сицилистов" живыми».
С горечью и болью писал Прыжов об общественной жизни Петровского завода после того, как декабристы оставили завод: «Вся начинавшаяся здесь добрая жизнь с ее гуманными стремлениями, с многообещающей будущностью завода, с глубокими основами просвещения, которые заложены были здесь декабристами, погибла, тем более, что впоследствии управляющие были один другого хуже.
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTgwLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvYkZMd2FHazRGcGxyMlNsNXZaVnN1TVhwODlVMEo2eU9RUnFMS0EvY2d3bHBXaVRGWmcuanBnP3NpemU9MTU3M3gxMDEyJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj00NWFmMWI3ZjA1NWQyMzU5ZTcyNjRlNThmZmFkZmI3ZSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]
Петровский Завод. Общий вид Лунинской горы. 1910-е. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 8,9 х 13,7 см. Государственный исторический музей.
Завод, устроенный Арсеньевым, разваливался, становился притчею во языцех, и вместо прежней просвещенной общественной жизни с ее обедами, пикниками и т. д. завладели жестокость, невежество, хищничество, и на Петровске повторилась та же участь, которую, - как мы увидим, - испытали Чита и Селенгинск, ожившие при декабристах и по отбытий их обращавшиеся в жалкие деревушки».
Характеризуя жизнь Петровска в восьмидесятых годах, Прыжов пишет: «В заводе развиваются теперь пьянство, разврат, сплетня, получавшие начало в доме управляющих, и сплетня потом стекалась сюда, словно в помойную яму. Исчезало окончательно все благодатное влияние декабристов, мужчин и женщин, как будто эти истинные проповедники добра здесь никогда и не существовали».
Переходя к описанию жизни декабристов в Петровском заводе, Прыжов прежде всего останавливается на источниках и начинает с перечисления устных: «Многое сообщил нам фельдшер Михаил Иванов, служивший при декабристах, ученик тогдашнего хорошего лекаря Янчуковского и главное - постоянный помощник благородного декабриста Артамона Муравьева, занимавшегося в заводе лечением больных <...> Некоторыми важными сведениями мы обязаны петровскому жителю, кяхтинскому купцу Борису Васильичу Белозерову, близкому когда-то к Бестужевым и к Горбачевскому.
"Вот, - говорил он нам, - посмотрите на эти двери из залы в гостиную; двери эти из дома Бестужевых в Селенгинске, сделанные, может быть, их собственными руками"». И далее Прыжов постоянно приводит устные отзывы тех старожилов, которые в его время еще помнили декабристов. Помимо устных источников, Прыжов широко использовал дневники декабристов, их воспоминания, а также те исследования, которые в той или иной степени посвящены им. Прыжов интересовался и документальными источниками - архивными делами и библиотекой декабристов (см. об этом ниже).
Описывая жизнь и быт декабристов в заводе, Прыжов особое внимание уделяет их культурной роли, рассказывает о том, как они учили детей, как лечили жителей. О школе декабристов еще во времена Прыжова помнили старожилы. Со слов петровского старожила М.С. Добрынина, Прыжов сообщает: «...декабристы сделали еще одно почтенное дело - завели у себя в казематах школу и нисколько не для чиновных, но для бедных нищих заводских мальчиков».
В другом месте Прыжов пишет: «Мы счастливы, что можем привести следующий рассказ о Волконской петровского старожила М.С. Добрынина: "Эта женщина должна быть бессмертна в русской истории. В избу, где мокро, тесно, скверно, лезет, бывало, эта аристократка - и зачем? Да посетить больного. Сама исполняет роль фельдшера, приносит больным здоровую пищу и, разузнав о состоянии болезни, идет в каземат к Вольфу, чтоб он составил лекарство"».
Интересны замечания Прыжова о судьбе некоторых портретов декабристов. Например, повествуя о декабристе Оболенском, он сообщает: «Портрет его, сделанный уже под старость <...> хранится у дочерей попа Поликарпа и выслан Оболенским уже из Калуги. Тут же хранится маленький образок - подарок от Оболенского с его собственноручной надписью». «До сих пор сохраняются в Кяхте "Мадонна" у купца Лушникова, "Портрет девочки", сделанный Бестужевым <...> - там же; у купцов Старцевых - портрет всей их семьи и шестьдесят семь портретов декабристов, которые он накидывал карандашом, по мере того как декабристы оставляли каторгу (каземат).
Портреты эти были подарены им Горбачевскому. Если верить его дочери Александре Луцкиной, дело было так: Горбачевский, умирая, взял эти портреты и отдал ей, сказав: "Возьми их - у тебя будет кусок хлеба". Она взяла их и заперла в сундуке; но однажды в ее отсутствие пьяница ее брат Александр, подобрав ключ к сундуку, утащил эти портреты, и они, несомненно, погибли бы, пропитые в кабаке, если б Б.В. Белозеров не купил их у него за пятьдесят рублей».
Прыжов рассказал также о судьбе могил декабристов и о судьбе тех крестов, которые были расставлены декабристами на окружающих горах, а один крест, - так называемый Лунинский, - даже зарисовал. Иногда Прыжов сообщает об участи документов, которые до него не дошли, например, о бумагах Мозалевского: «По доносу у них был сделан обыск, отобрано много книг, бумаг, они почему-то остались у заводского полицмейстера Михаила Московского, лежали у него в амбаре и во время бывшего у него пожара все сгорели».
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM2LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvb09LNUdNQnkySHBoaHVES2pEbURJZ3laUGdPRXhoaFZwMTQwNFEvQ2tlZVBxVVoxM2suanBnP3NpemU9MTU5OXgxMDEzJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1kOWEwMzVhMzhkYjkzMDRiYzVmNzQxYWVkMGFmMzFjMyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]
Вид на Лунинскую сопку в Петровском Заводе. 1900-е. Бумага, коллодионовый отпечаток. 9 х 14 см. Государственный исторический музей.
Все приведенные высказывания Прыжова и сообщаемые им сведения взяты из той части рукописи, которая предшествует главе о И.И. Горбачевском и главе о ссыльных, живших в Петровске после декабристов. Не останавливаясь более подробно на содержании этих глав, следует все же отметить большое значение заключающегося в них материала о библиотеке декабристов и о жизни Горбачевского в последние годы. Интересны также сведения о судьбе других политических ссыльных в Сибири, приводимые Прыжовым. В частности, обращает на себя внимание, что Прыжов поверил в перевод Н.Г. Чернышевского из Вилюйска в Нижнеколымск, как об этом сообщила «Страна» (1881). На самом деле этого перевода не было.
Глава о Горбачевском, характеристике которого Прыжов уделил больше всего места, начинается эпиграфом из Горация: «А ты, моряк, не будь злым и не поскупись, скитаясь, бросить горсточку песку над непогребенными костями и черепом». Кратко сообщив общеизвестные теперь биографические сведения о Горбачевском, Прыжов на первой же странице пишет: «Горбачевский не изменил своих убеждений и в каземате, и до самой смерти, подобно Лунину, Батенкову и другим».
Весь остальной рассказ о жизни Горбачевского в Петровском заводе является как бы раскрытием этой краткой характеристики. Большое место уделяет Прыжов описанию личной жизни и быта Горбачевского, причем и в характеристике, и в сообщении фактов значительно пополняет и исправляет других авторов, писавших о Горбачевском.
Интересны разделы той части работы Прыжова, в которых он рассказывает об общественной деятельности Горбачевского. «Когда Горбачевскому возвращены были права, он был избран в заводе в должность мирового посредника. Он чуть не заплакал, узнав, что 19-го февраля совершилось освобождение крестьян. "Вот уж тридцать лет, - сказал он тогда, - как я жду этого великого дня и наконец дождался!" У него была большая библиотека и, должно думать, драгоценная, потому что она перешла к нему на память от других декабристов.
Благородный Горбачевский пожертвовал эту библиотеку в пользу завода, как памятник, воздвигнутый от него декабристам, и перевез ее в большой дом Бахмута; потом устроил из нее уже настоящую "библиотеку для чтения", получавшую несколько журналов и газет, - и все это пропало, все пошло прахом. Книг было много и их долго перевозили от Горбачевского в кошеве, "доверху переполненной".
Сначала растратил книги пьяница Малков, которого пьяные жители завода толкнули в звание библиотекаря; ему подражали другие, и, наконец, решительно всю библиотеку растащили и истребили на папиросы. Как-то осталась от нее часть иностранных книг, но и те, как увидим, погибли в конторе завода! Горбачевский в свободное время учил .детей, между прочим, французскому и немецкому языку».
Далее Прыжов отмечает, что «как человек умный, добрый и простой, Горбачевский был любим здесь всеми мало-мальски порядочными людьми», однако оговаривается, что заводская администрация, чиновники и вообще все заводское «общество» к Горбачевскому относились плохо, издевались над ним. Прыжов заканчивает свой очерк описанием портрета Горбачевского, последних дней его жизни и тех документальных материалов из жизни декабристов, которые он застал в Петровске.
«Как видно из его фотографического портрета, это под старость был обрюзглый старик, с большой головой, с косматыми обильными волосами, небрежно раскинутыми, и с умными, но суровыми чертами лица. Волкан, давно потухший. Еще сидя в каземате, он составлял записки о 14 декабря и читал их своим товарищам, но они не одобрили, сказав, что это жестоко и грубо, и Горбачевский свои записки бросил в печь. В последнее время он часто посылал страховые письма своему приятелю, полковнику Бутацу, а этот будто бы передал их Якобсону, а от Якобсона, как слышно было, они перешли к племянникам Горбачевского - Квистам.
За четыре дня до своей смерти Горбачевский написал страховые письма упомянутому Бутацу и Павлу Андреевичу Иоссек, инженеру на Урале. Умирая, он все свои бумаги сжигал в камине в присутствии своей дочери Александры. Оставалось у него еще несколько книг, и он перед самой кончиной подарил их, вместо платы, своему доктору Александру Аполлоновичу Карпунову, доселе еще живущему в Селенгинске. Умер он 20 февраля 1869 г. от фистулы в боку, происшедшей от ущемления кишки <...>.
Крайне не хотелось ему умирать. При кончине была его дочь, и он торопил ее послать за волостным головой и писарем, чтоб успеть подписать завещание, которым оставлял ей вместе с братом Александром свой дом, потом попросил повернуть его к стене и тихо умер. Осталось после него денег 14 рублей. Ожидая смерти, он заранее закупил для похорон и поминок рыбы и всякой всячины; гроб сделали в казенной мастерской, а могила здесь бесплатна ...
Незадолго до смерти, гуляя с Разгильдеевым, Таскиным и купцом Б.В. Белозеровым, Горбачевский просил положить его не на кладбище, а по соседству, в поле, на вершине холма, чтоб он мог смотреть оттуда на улицу, где, как бы он не жил, но жил ... так и сделали <...>
Памятник ему поставил купец Б.В. Белозеров на деньги, высланные ему для этого сестрою Горбачевского. Дом, который он завещал дочери, сейчас же был продан, и все имущество расхищено. У Горбачевского хранилась, как "великая святыня", головная щетка Сергея Муравьева-Апостола, умершего на виселице 13 июля 1826 г. Он сумел сберечь ее даже в Петропавловской крепости, скрывая ее под шинелью, берег ее в дороге и во всю жизнь, и она пропала. Случайно спаслись от гибели портреты декабристов работы Н. Бестужева, приобретенные купцом Белозеровым, но принадлежащие теперь всей России.
Все дела о декабристах, находившиеся при штабе коменданта, отправлены в Петербург. В домах декабристок - ни малейшего следа об их существовании - все истреблено, и не столько временем, сколько невежеством. Остатки расхищенной библиотеки декабристов хранились до последнего времени у наследников попа Поликарпа Сизых и в 1881 г. принесены в дар Читинскому архиерею. В числе их находятся: сочинения Горация с заметкой карандашом, приведенной выше, и французско-русский словарь Татищева с надписью на переплете: Александру Ивановичу Одоевскому от Вар... Ив... Лан... (бумажная обертка словаря, вся исписанная галлицизмами, здесь прилагается).
Другая часть книг декабристов, оставшаяся от публичной библиотеки, расхищенной в доме Бахмута, хранилась в конторе завода и была осмотрена нами в 1873 г., при секретаре Кожине, причем нами наскоро было сделано несколько выписок с переплетов. Книги все иностранные, большею частию французские, XVIII в. Всего было книг до трех сот. Многие книги с надписями декабристов, которым они принадлежали, с их заметками на полях страниц карандашом и пером, и непременно с дозволительной надписью Лепарского: "Видал. Лепарский".
Многотомные сочинения были разбиты, редких не было. Но при секретаре Иванове книги были отданы на сохранение конторскому "сторожу" Пухову ("квартальному" во время крепостного права), а он их пропил в соседнем кабаке у Андрюшки Турутанова, бывшего учеником Обручева, где они ушли на верчение папирос. До заводского архива нас не допустили бы*, но и искать в архиве почти нечего было, ибо тот же сторож Пухов архивные дела пропивал в кабаке у Турутанова, продавал на обертку евреям, торговцу Подосенову, и заводский переплетчик Василий Казанцев, вероятно, помнит еще, как он переплетал остальные разорванные и полуразграбленные дела.
По старой описи этого архива, если только она не скрыта, в нем должны были храниться следующие дела, касающиеся декабристов и пропущенные Максимовым: № 254, 1832 г.; № 288, 1833-1835 г.; № 324, 1836 г.; № 359, 1828 г.; № 359, 1839 г. и № 337, 1837 г. - все "По содержанию государственных преступников". № 311-1833 г. - "О сметах на дома Фон-Визиной и Нарышкиной" и № 337, 1836 г. - "О срубленном кресте, поставленном государственными преступниками". В той же описи значились дела: № 45, 1805 г. и №60, 1810 г. - "Дело Елина", № 78, 1813 г. - "Дело Елисафенкова" и № 3, 1875 г. - "Дело о песне Обрезкова"**».
Несмотря на то, что работа Прыжова о декабристах не является научным исследованием, она представляет все же известную ценность для декабристоведения. В ней мы находим новые данные о жизни и быте декабристов в Петровске, о судьбе Горбачевского, об отношении окружающих к декабристам и т. д. Но главное, что привлекает нас в работе Прыжова, - это самый факт ее появления.
Рукопись Прыжова - это не просто дань уважения предшественникам по каторге и ссылке, это памятник идейным предшественникам, борцам за народ, памятник, поставленный революционером-разночинцем, взглянувшим на восстание 14 декабря с новых позиций. Работа Прыжова - это одна из первых попыток революционно-демократической мысли обратиться к наследию декабризма, оценить и понять его. В эпоху реакции измученный каторгой политический ссыльный смело высказал свое суждение о государственных преступниках и сделал все возможное, чтобы сохранить для потомков память об их жизни в Сибири.
Работе Прыжова не суждено было в те годы выйти в свет. Семьдесят лет пролежав в архиве, она лишь сейчас становится достоянием нашей науки. За это время декабристоведение далеко шагнуло вперед, работа Прыжова во многом устарела, но боевой революционный дух, которым она проникнута, и свежесть наблюдений, сделанных ссыльнопоселенцем, делают ее и для нашего времени значительной и интересной.
*Далее зачеркнуто карандашом: и если бы мы решились требовать, невежда управляющий ответил бы нам дерзостию. Пример подобной ненависти к людям - Обручев.
**При сем прилагается: портрет кн. Евг. Оболенского (зачеркнуто. - Л.П), старый план завода, копия с него, приспособленная к нашему описанию, план каземата, прилож. № 1 с подписью Лепарского и обертка с словаря с заметками одного из декабристов. (Ничего не сохранилось. - Л.П.).
