Глава III, праздничный день и непраздничное настроение

Весело идёт маленькая женщина к большому дому Фонвизиных, своим весёлым стремлением туда составляя контраст с моим ежепраздничным хождением.

С первого моего визита Фонвизинский дом сделался для меня не совсем весёлым домом: первое моё появление перед Натальей Дмитриевной Фонвизиной внушило ей мысль заняться моей полировкой.

– Надо его выучить кланяться, – решает она, осмотрев меня самым внимательным образом, – а то он точно бодаться хочет.

Мою предполагаемую наклонность к бычачьей специальности сообщает она красивой брюнетке с восточным типом, своей любимице Наташеньке Крайневой, дочери туземного прокурора.

– Вот давно ли здесь, а уж успел перенять семинарскую походку. Зачем ты так ходишь, Миша, зачем приседаешь?

– Как? – решаюсь я обратиться к полирующей меня даме.

– А колена пригибаешь.

– Странно, – замечает красивый ассистент экзамена Наташенька, – что эта походка у всех семинаристов. Точно они на каждом шагу репетируют, как делать реверансы, – и звонкий хохот её пронёсся по большим комнатам.

– Ну, вот тоже не надо горбиться, – и нежные руки Натальи Дмитриевны выпрямляют мою спину, – и голову нужно прямо держать.

Но в это первое свидание у меня решительно не было никакого желания держать свою голову прямо; напротив, озадаченный критическим разбором, я был бы обязательно благодарен тому волшебнику, который помог бы мне провалиться сквозь блестящий пол, и провалиться целиком, с клонящейся головой и с сапогами, показавшимися мне такими неуклюжими в соседстве с изящными ножками Наташеньки. Но волшебник не являлся, и я провёл у Фонвизиных день, вычеркнутый мною из приятных дней, отпущенных на мою долю расчётливой судьбою; при радостном прощании мне вменено было в обязанность являться к ним каждый праздник.

Моей житейской неопытности казалось достаточным и преподанных уроков по части приличного держания, чтобы обязанность эта потеряла свою привлекательность; но сделалась она для меня окончательно непривлекательной после того, как известие о моём слезоточивом латинском экзамене, переданное ректором Наталье Дмитриевне, ею на первом праздничном обеде в виде блюда, непредвиденного поваром, было предложено всей компании, причём, заметив, что герой этого рассказа начинает, вопреки её наставлений, горбить спину и клонить голову над своим прибором, Наталья Дмитриевна не удержалась, чтобы не сделать мне игривого предложения:

– Ну-ка, Миша, заплачь!

К общему удивлению, я не заставил себя просить дважды, мгновенно мои гороховидные слёзы ударили дробь по чистой тарелке. Вот почему я пока не мог идти к дому Фонвизиных так весело, как шла к нему маленькая Татьяна Филипьевна, не неся с собой никаких воспоминаний о латинских экзаменах и не держа перед собой необходимости приличных манер.

А между, тем перелетая из-под душистых лип родимого гнезда под хмурое осеннее небо Тобольска, я захватил с собой жажду перенести свою симпатию от ялуторовских наших на наших тобольских. Но жажда эта пока оставалась ещё при мне, отчасти потому, что тобольские мало подходили к моим идеалам героев, изгоняемых из городов, бросаемых зверям или в огонь, побиваемых камнями и не хотящих быть заодно с поклоняющимися раззолочённым болванам.

Отчасти же и потому я не мог зараз перенести своих симпатий на тобольский кружок, что во мне ещё слишком живо было воспоминание о прошлом, и при моём неумении проникнуть в суть дела, не судить по наружности это воспоминание казалось таким непохожим на видимое мною в Тобольске. Смотрю, бывало, как тобольский кружок одинаково любезно говорит и со своими, и с чиновным народом города, как они обмениваются взаимными любезностями с губернатором, и я уже мысленно в Ялуторовске, при встречах и беседах тамошних с Власовым. И в моём мозгу колом торчит знак вопросительный.

Увижу ли двух или трёх членов тобольского кружка во фраках с золотыми пуговицами, как уже снова в голове моей вопросительный кол, и недоумеваю я: «Неужели они чиновники? Неужели и от них мужики плачут и идут к Ивану Ивановичу Пущину: «Сделай-де, что можешь, сделай божескую милость, а идти более не к кому»: Тянется ли во время праздничного обеда из-за моей спины рука в белой перчатке, рука, составляющая движимую собственность лакея с замороженным лицом, – мне слышится звонкий хохот Зои, муравьёвской горничной, подчас аккомпанирующей голосам обедающего кружка.

Извлекает ли Свистунов свой яркий фуляр из парижского фрака и, поднеся его к носу, распространяет запах тончайших французских духов – мне припоминаются все школьничьи выходки нашей Женни, пущенные ею в ход по случаю приехавшего в Ялуторовск губернаторского чиновника, прозванного ею старичком, маринованным в духах...

Но возьмем нить повествования, как говаривал, бывало, незабвенный мой Архип Иванович, и последуем далее.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM5LnVzZXJhcGkuY29tL2tsU0djMFhNcW9xT0p4N3J4OXFQd2xzWS0zcWZLVk5ZcGItM3pBLzlvZ3JiSEwwNFdRLmpwZw[/img2]

Михаил Степанович Знаменский. Портрет Михаила Александровича Фонвизина. Начало 1880-х. Картон, акварель. 23,6 х 32,3 см. Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля. Москва.

В доме Михаила Александровича Фонвизина по случаю праздника все раньше обыкновенного на ногах, и чуть ли не прежде всех высокая и стройная фигура самого хозяина. При взгляде на эту фигуру невольно рвётся на язык названье «генерал». Недаром же некогда Пушкин сказал про него: «Всех выше грудь и плечи поднимал за ней вошедший генерал», хотя тогда Фонвизин и не состоял ещё в генеральском ранге.

Да, читатель, вот куда капризом судьбы перенесена была пушкинская Татьяна, или, правильнее сказать, та особа, с которой наш поэт списывал героиню Онегина.

Семь часов утра. Михайло Александрович побрился, умылся и одевается, надев на шею сверх цветной рубашки белые и тугие, как картон, воротнички и прикрыв их высоким галстуком, придающим ему ещё более величественности, он закончил туалет серым сюртуком с тугим, высокостоящим воротником, и перед вами окончательно величественная фигура, настоящее место которой на первом плане баталической картины, а не в мирной комнате, наполненной немецкими и французскими фолиантами, содержащими в себе различные философские умозрения.

Михайло Александрович оделся и готов, он ждет только призывного благовеста в приходской церкви к ранней обедне. Небольшой, но звучный колокол, в свою очередь, точно ждал, когда оденется самый усердный прихожанин, он оделся, и в чистом осеннем воздухе звонко раздался призывной звон.

Взяв приготовленные заранее две крупные восковые свечи, Михайло Александрович отправляется из дому, весело раскланиваясь с наитолстейшей и преданнейшей ключницей Матрёной Петровной, возящейся в чулане; весело кивает он повару, сообщающему, что закупленная сегодня Матрёной Петровной провизия на славу: такая провизия, что стоит над ней потрудиться; добродушно улыбается он на вечную жалобу садовника, возящегося около оранжереи и сообщающего, что его, садовника, коханый боженька обидит ранними инеями, и выходит на зеленеющий луг, подёрнутый ещё в затенённых местах садовниковой обидой – нерастаявшим инеем. Посреди этого луга белеет приходская церковь, и туда с последним ударом колокола скрывается величественная фигура Михаила Александровича.

Меж тем дома у него тишина, только в спальной Натальи Дмитриевны раздаётся мирный её голос: «Ах, – слышится оттуда, – соделай, да собираю в сосуд сердца моего истинный хлеб небесный и сохраняю его, а не наполняю сего сосуда землёю и грязью. Соделай, да будет сокровище моё на небеси, а не на земле, дабы ни воры не могли его у меня похитить, ни ржавчина источить».

Это Наталья Дмитриевна, ещё не вставая, читает сочинение Арндта присевшей к ней на кровать Татьяне Филипьевне.

Звон к «достойно» прекращает молитвенное чтение двух женщин и служит сигналом для Матрёны Петровны заняться вареньем кофе для имеющего возвратиться из церкви Михаила Александровича.

Вот он и дома. Лицо его ещё более добродушно. Мило смотреть на его улыбку, с которой он оделяет просфорой колоссальную по толщине Матрёну Петровну и маленькую Машурку, их воспитанницу, и совсем маленькую Тошу – дочь повара, явившегося за приказанием касательно провизии на славу с миниатюрным своим произведением на руках. После раздачи просфоры пьётся кофе, курится трубка и заказывается обед. Самым серьёзным и обдуманным образом перечисляется, рассматривается и обсуждается всё, имеющее быть сегодня за обедом, причём берётся во внимание вкус каждого, долженствующего оказать честь сегодняшнему обеду.

Внимательно выслушивает повар все приказания, и полусклонившееся лицо его с нависшей на глаза прядью волос ясно выражает, что для такого, барина он, пожалуй, не прочь и Тошку свою зажарить под самым наимудрейшим соусом, а что касается до такого пирожного, чтобы оно Машеньке и Мишеньке понравилось, то это пустяки, и сумлеваться об этом нечего.

Кофе кончен, трубка выкурена, повар сплыл, и Михайло Александрович с серьёзностью, свойственной только германскому племени, погружается в чтение иностранных газет.

– Мишель, – говорит входящая в кабинет Наталья Дмитриевна с свежим лицом, картинно обрамлённым чёрным вуалем, и вся в чёрном,– вообрази, Мишель, сегодня ночью у нашего соседа выставили окно и украли у бедняка всё.

Но Мишель всей душой и помышлением в политических новостях. Улыбаясь и не отодвигая газету, смотрит он на жену сквозь одно из тех окошечек, которые в прежнее доброе время чья-то благодетельная рука вырезывала в иностранных газетах, полагать надо, для этой именно цели.

– Что такое?

Известие повторяется.

– Прикажи, мой друг, вставить, – отвечает Михайло Александрович, не отрываясь от ажурных политических новостей, и Наталья Дмитриевна понимает, что в настоящую минуту не отвлечёт она супружеское внимание от далёкой политической деятельности к близким неполитичным деяниям, и откладывает своё желание потолковать о посильной помощи обокраденному соседу до более благоприятной минуты и, улыбаясь и натягивая на маленькую руку чёрную перчатку, удаляется из кабинета. Соборный тысячепудовый колокол давно уже гудит.

У крыльца подан фаэтон, и садится в него Наталья Дмитриевна с Татьяной Филипьевной, предварительно перекрестив лошадей; делается ею это в видах ниспослания им, лошадям, духа кротости. Подобную операцию Наталья Дмитриевна совершает во время дороги не один раз: стоит только встретиться с её экипажем какой-нибудь лошади, отпущенной практическим хозяином искать себе подножного корму около канав и тротуаров, как снова начнётся ниспослание воздушных крестов и на своих ретивых, и на чужую клячу и вместе с тем допрос посмеивающемуся в бороду кучеру, отчего это Бурый трясёт ушами, а Дурак косится налево?

Но никто никому не делает допроса, отчего это словесники косятся налево? Не делают этого вопроса потому, что и без ответа знают, что словесники косятся налево потому, что там стоит инспектор, загнавший их в храм божий; и трясут они ушами и косятся налево в тщетной надежде, не зазевается ли их ментор и не даст ли возможности будущим пастырям ускользнуть из-под сводов храма под открытый свод небесный.

Кончилась обедня... Весело выходим мы на чистый воздух. День великолепный, и в кучках семинаристов, рассыпающихся по городу, слышатся более или менее заманчивые проекты касательно свободного от науки дня: идёт дело о нескончаемом боре, под непроницаемыми ветвями которого собирающаяся в отъезд осень дарит своих посетителей грибным богатством с прибавкою великолепной брусники.

В другом месте идёт речь о реке, ждущей только приходящих, чтобы укачать их всласть на какой-нибудь лодчонке-душегубке и наградить разными сортами великолепнейшей рыбы, от ерша до стерляди включительно. И быстро спешат все прочь от китайской стены, далеко обгоняя меня, задерживающего свои шаги. Счастливцы! Не несут они за собой слезоточивого латинского экзамена и перед собой необходимости приличных манер.

Но чем более стараюсь растянуть время, тем оно скорее идёт. Мне казалось, что я только что вышел из церкви, а вот уже и лакей с замороженным лицом распахивает передо мною дверь.

– А, Миша! – приветствует меня Наталья Дмитриевна, сидящая в гостиной с Наташенькой и Татьяной Филипьевной. – Здравствуй, мой друг, вот познакомься и полюби: это Татьяна Филипьевна, ты её ещё не видал?

– Нет, – весело возразил я, – я их видел вчера, как они в лодке плыли.

Несколько любознательных вопросов со стороны Натальи Дмитриевны, несколько откровенных ответов с моей стороны, и дело уяснилось тем, что время, назначенное для богослужения, было проведено мною на лоне природы в приятном собеседовании с Калистовым и Христорождественским.

– Послушай, Миша, ведь это очень скверно, – так начала своё поучение Наталья Дмитриевна, поучение, для постороннего слушателя весьма хорошее и наполненное хорошими мыслями, с обычным ей изяществом изложенное; но мне почему-то оно не понравилось, особенно не по вкусу пришёлся конец его, выраженный в виде любознательного вопроса, знаю ли я, кто мой квартирный старший? Сведений об этом ближайшем своём начальстве я ещё не успел приобресть.

– Твоим квартирным старшим – наш приятель Лёва Попов... И ты его ставишь в такое положение! Лёва Попов только что вошёл в комнату при моём разъяснении.

– Калистов тоже у меня под старшинством, – заметил он, раскланиваясь с публикой.

– И ты во имя справедливости, – обратилась Наталья Дмитриевна к нему, – должен донести на обоих.

Не знаю, в какое положение поставил я Попова, сам же очутился в очень скверном, кровь бросилась мне в лицо, я тут только сообразил, что выдал своего товарища, я укусил свой язык и, вертя ни в чём не повинную массивную ручку кресла, придумывал выход из своего безвыходного положения. Тут только я уразумел, отчего нам в Ялуторовске позволялось рассказывать о своих шалостях, но строго останавливали, когда мы заикались о шалостях других: это-де уж не твоё дело.

– Вон наш «кит» едет, – заметил Попов и своим замечанием отвлёк к окну Наталию Дмитриевну, тем самым дав мне случай если не выйти из своего некрасивого положения, то уйти из гостиной в кабинет Михаила Александровича и в грустном одиночестве заняться созерцанием совершающегося вне фонвизинского дома.

Передо мной – красивый вид разбросанных домов, мостов и церквей нижней части города; перед домом – спуск в эту часть Тобольска, и оттуда показывается и растёт по мере приближения колоссальный гриб. Это не что иное, как Павел Сергеевич Пушкин, прозванный у Фонвизиных «китом», на высоте своей оригинальной колесницы прикрывшийся по случаю жаркого полдня красным зонтиком и таким образом уподобивший ансамбль своего движимого имущества гигантскому мухомору, подъезжающему к воротам фонвизинского дома.

У крыльца без всякого намёка со стороны хозяина Горбунок остановился, дал время спуститься своему хозяину на землю, свернуть свой зонт и уложить в тележку; на все эти хозяйские манипуляции он смотрел без всякого нетерпения, повернув свою голову набок: когда же увидел, что Павел Сергеевич двинулся на крыльцо, он счёл себя вправе поворотить направо за оранжерею, где всегда находил приготовленное для него сено.

– Ну, здравствуй, Машурка, – и Пушкин принялся целовать выбежавшую встречать его Машурку.

– Здравствуйте! – и такое же целование с другими.

– А, Филипьевна, мой друг, ты приехала? – и маленькая женщина совсем скрылась в его колоссальных объятиях.

Покончив свои приветствия поцелуем с Наташенькой, Павел Сергеевич отправился в кабинет хозяина, где своим задушевным поцелуем смягчил моё жестокое настроение.

В ворота влетела коляска, заложенная парой красивых лошадей; лакей в военной ливрее, спрыгнувший с быстротою молнии, высадил юркую барыню и сдал на руки лакею с замороженным лицом. И вот в гостиной появилась любительница сиреневых платьев, первая сплетница города Тобольска, состоящая в звании батальонной командирши и полковницы, Маковкина. Один туземный сатирик в одной из своих никогда не печатавшихся поэм отзывался об ней таким манером: «А вот в углу, в сирень одета, сидит тобольская газета».

Далее он клялся всеми музами, что все тобольские кухарки, горничные и торговки составляют один подведомственный ей батальон, который она ежедневно собирает и опрашивает относительно всех их претензий на господ, а кстати уж и о всех господских похождениях; и делает-де она, Елена Петровна, это с единственной бескорыстной целью, чтобы в воскресные и табельные дни развезти свои познания по тобольскому бомонду.

Окинув гордым и любопытным оком съёжившуюся в углу дивана маленькую Татьяну Филипьевну, сиреневая дама после передовой статьи о блестящей погоде перешла к своему специально излюбленному ею отделу – к внутренним известиям. Бойко лилась её речь, слушательниц нашла она хороших: не возражали, не делали поправок, что это-де, как мы слышали, произошло утром, а не вечером и что проиграл-де он не триста восемьдесят пять с копейками, а триста семьдесят три или что-нибудь в этом роде; а потому и не удивительно, что бойко лилась её речь и при таких благоприятных обстоятельствах Елена Петровна скоро впала в пафос лектора, повествующего о великих событиях, совершённых великими мужами и жёнами. В это время из угла дивана послышался тихий, отчётливый голос Татьяны Филипьевны:

– Слушала я тебя, – Татьяна Филипьевна не желает ни перед кем погрешать против грамматики и во множественном числе говорит только множеству, – слушала, моя милая, и удивлялась, как это у тебя язык не заболит, хоть бы ошибкой о ком-нибудь доброе сказала.

Неожиданная речь Татьяны Филипьевны была сюрпризом для всех, но более для полковницы, позеленевшей от неожиданности. Она остановилась с открытым ртом и округлённым и глазами.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc1LnVzZXJhcGkuY29tL1IyM3VKQTNCbWpqRUpXYk9PNEZKMDdJUlNTWWRveGtSMkt4aDBBL2ZpMXJCMEJGYXVzLmpwZw[/img2]

Михаил Степанович Знаменский. Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной. Начало 1880-х. Картон, акварель. 23,6 х 32,3 см. Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля. Москва.

Наташенька, закусив розовенькую губку, употребляла гигантские усилия размешать ложечкой свой кофе. Наталья Дмитриевна возилась с серебряной табакеркой, усиливаясь открыть её с противоположной стороны. Судьбе угодно было выручить всех из неловкого положения, вдвинув в гостиную нового гостя: это был товарищ Фонвизина – Анненков, высокий, в очках, с тихими, рассеянными манерами.

Иван Александрович Анненков своим приходом дал возможность Елене Петровне закончить свой праздничный номер надлежащим объявлением о привезённых Топтыгиным материях самого модного рисунка. За объявлениями не оставалось ничего более, как раскланяться и отступить с честью. Но едва тобольская «газета» в сиреневой оболочке исчезла со двора, как Наташенька и Наталья Дмитриевна разразились гомерическим хохотом, к удивлению Ивана Александровича, смотревшего на хохочущих поверх своих очков, Пушкина и Михайла Александровича, вышедших из кабинета.

Рассказ о подвиге Татьяны Филипьевны положил конец их недоумению.

– Молодец, Татьяна Филипьевна, – похвалил хозяин.

– Ну, – сказала Наташенька, – она ей этого не простит.

– Я тоже думаю, – и, сообщив эту думу, Наталия Дмитриевна перевела речь на другое.

– Оленька захворала, – начал Анненков, процеживая свои слова сквозь тонкие улыбающиеся губы, отчего высказываемая фраза приобретала, казалось, более тонкое значение.

– Что с ней? – спросило несколько голосов, заинтересованных болезнью его дочери.

– Не знаю, Вольф говорит, что нервы.

– Помешались они на этих нервах, – вставляет Наташенька, не обращаясь ни к кому в особенности.

– Третьего дня, – продолжает цедить Анненков, – она почти до рассвета проболтала с сестрой. Всё толковали о разных разностях, между прочим о видениях ваших, – и он лениво повернул голову в сторону Натальи Дмитриевны, – потом пошла спать... стала молиться, поклонилась, и вдруг, говорит, на шею ей слеза капнула откуда-то. Она испугалась, оглянулась, и ей на горе показались какие-то две тени, или колоссальные, или уж очень маленькие, или что-то такое. Утром с ней вроде лихорадки что-то.

– Это её расстроили тогда наши грустные воспоминания, – замечает, добродушно улыбаясь, Михайло Александрович.

«Ах, господи боже мой, – злобствую я, – скоро ли они все эти видения да нервы покончат!.. Скорее бы обед, а там к Калистову...». И, должно быть, мой взгляд, устремлённый на дверь, имел магнетическую силу, потому что не успел я докончить свои мысли, как из залы показался человек, доложивший, что кушать подано.

– Вы теперь как красавица Сусанна меж двух старцев, – цедит Иван Александрович, садясь на свой стул около Наташеньки, очутившейся между ним и Пушкиным.

– А что Елена не приехала? – спрашивает Сусанна старца, берущего с прибора салфетку с таким ленивым видом, с каким я способен был брать только одного Цицерона.

– Елена обедает у губернаторши, там какое-то музыкальное сыгрывание происходит.

– Но ведь Свистунов болен, какое же без него может быть сыгрывание? Ах, я и не спросила, как он себя сегодня чувствует? – Вопрос этот Наталья Дмитриевна как-то вяло адресует к Пушкину.

– Ему хуже, – отвечает коротко и мрачно Павел Сергеевич.

«Хоть бы сегодня повар догадался несколько блюд испортить, обед был бы покороче», – продолжаю я злобствовать, сидя за столом, как за орудием, предназначенным для моей пытки. Но я ошибся. Наталья Дмитриевна, желая показать мне своё недовольство, обращалась со мной очень церемонно, постоянно вставляя необычное для меня местоимение «вы». Более же всего на этот раз она предоставляла меня самому себе, и я, занятый своими горькими думами об Иудином своём окаянстве касательно сотрудника по бегам Калистова, не интересовался взаимными отношениями европейских держав, разбираемыми Михайлом Александровичем при помощи Ивана Александровича, и пропускал мимо ушей эффектные места из последней архиерейской проповеди, комментируемой Наташенькой.

Нисколько не интересным показалось мне и письмо, полученное во время обеда Пушкиным от председателя Вольдемарова, в котором гомеопатический пациент Вольдемаров интересовался знать у своего гомеопатического доктора Пушкина, холера ли у него или простое последствие употреблённых им вчера грибов, для большего уяснения этого вопроса Вольдемаров приложил рисунки, изображающие вещи, не принятые изображать.

Рисунками этими завладел Анненков и желал знать у хохочущей и отвернувшейся от рисунка к Татьяне Филипьевне Наташеньки, есть ли у почтенного Вольдемарова способность рисовать с натуры? Он же, Анненков, полагал, что при большей практике из Вольдемарова выйдет замечательный художник, хотя и специальный, процедил он и возвратил бережно листок Пушкину.

Ничего это меня не занимало, я ждал только конца блюдам и томился сомнением, кончится ли этот обед. Но обед этот кончился, и Пушкин, тотчас же собравшийся домой, ссылаясь на необходимость быть около больного Свистунова, дал и мне предлог сослаться на уроки и проститься.

– Поедем вместе, Горбунок тебя довёзет, – остановил меня Павел Сергеевич в передней и снова обратился к провожающей его Наталье Дмитриевне: – Я говорю, что он болен, серьезно болен: вам следует его навестить.

– Мне следует его навестить,– говорит Наталья Дмитриевна, отбивая такт своим словам серебряным лорнетом... – Это господь его наказывает (удар лорнетки по ладони). Он в последнее время совсем бога забыл.– Ударившаяся лорнетка раскрывается: – Я молилась, горячо молилась, чтобы господь напомнил ему о себе... Моя молитва услышана.

– Так вы не навестите его, если он и умирать будет? спрашивает грустно Пушкин взволнованным, дрожащим голосом.

– Теперь от этой болезни он умирать не будет я знаю...

Воспользовавшись тем, что глаза Натальи Дмитриевны обратились на вновь открывшуюся от удара по ладони лорнетку, я проскользнул под рукой замороженного лакея в полурастворённую дверь и понёсся по улицам гораздо быстрее, чем бы понёс меня рассудительный Горбунок. Я миновал свою квартиру, я спешил к вросшему в землю двухэтажному домику, где квартировал Калистов...

Я спешил к нему с целью принести чистосердечное покаяние... Я решился сделать это, пусть даже он меня поколотит. Но, войдя в отгороженный досками от кухни угол и взглянув на курчавого и коренастого Калистова, погрузившего свои босые ноги в стружки, увидев его, как он благодушно устраивает мышеловку, воспевая: «Отверзу уста моя»,– я замкнул свои уста, чистосердечное покаяние, приготовленное мною дорогой, не вытанцовывалось.

– Нас вчера видели, как мы бежали на реку, – солгал я, здороваясь с ним, и сделался краснее краски, хваченной по воротнику и отчасти по бороде лубочного генерала, пригвождённого над калистовским ложем с специальным назначением – давать дневной приют армии клопов и батальону тараканов.

– Кто видел? – спрашивает Калистов самым хладнокровным тоном и не отрываясь от работы.

– Лев Попов, он у нас квартирным старшим... Он хочет донести. Фонвизины говорили.

– Ну, так, значит, только на одного меня донесёт, тебе-то чего?

– Нет... нет, на обоих.

– Ну и пусть его... плевать мне... эка важность! – и он принялся вставлять выструганную палочку в свою машину. – Постоим, значит, завтра на коленях, вот и вся недолга.

– Разве только?

– А тебе чего желательно, чтобы отпороли, что ли?

Я поспешил уверить его, что мне этого вовсе не желательно, и заикнулся насчёт тяжести оловянных мисок.

– Ну, миски-то мы уж чем-нибудь другим заслужим.– И этот храбрый детина, как ни в чём не бывало, обратив полу своею халата в веник, принялся заметать стружки в угол. Переход от светлых фонвизинских комнат с изящной обстановкой в душную, с запахом плесени и печёного хлеба берлогу Калистова был очень резок, но при этом переходе я чувствовал себя великолепно, так великолепно, что и говорить не хотелось.

Каким мягким и удобным показалось мне калистовское ложе, сооружённое из трёх досок, прикрытое войлоком! Калистов, очистив пол, взял шило и ножик, выдвинул из-под самодельной кровати ящик, отворил его и принялся бережно укладывать свои инструменты. Врождённая страсть ко всякого рода музеям заставила меня обратить внимание на калистовское древлехранилище, заключавшее в себе множество различных предметов, начиная от гвоздя до учебников; но особенное внимание обратил я на внутреннюю сторону ящика, усеянную чёрными и красными крестами.

– Это что такое?

– Это-то? – И мне показалось, что Калистов немного сконфузился. – Это так, в училище ещё... на память, – и он хочет закрыть свой музей, но отделаться от моей любознательности было не так-то легко.

– Чего... кого... о ком? – теребил я приятеля, не допуская его до закрытия интересующего меня предмета.

Это сколько, значит, меня раз пороли, – ворчит Калистов.

– Неужели это всё? – ахнул я, впиваясь испуганным взором в изображение кладбища и усиливаясь хоть приблизительно узнать общую сумму крестов. Эффект, произведённый на меня сообщённым сведением, сделал Калистова сообщительнее.

– Да, всё, – с чувством собственного достоинства заговорил он, – высекут, я и поставлю крест; сургучом вот которые – это до крови значит, с перекрещенкой – инспектор, с двумя – смотритель. А это всё учителя, – ткнул он с презрением в тоненькие крестики.

– Я бы умер вот после этого, – указал я на центр крышки.

– Ты-то!? Да, ты бы вот после этого умер, – заговорил он с оттенком презрения, указывая на красный, с особенным тщанием выделанный смотрительский знак, – а я только реветь перестал после него. А то вдруг ты! Ты вон – ваши ялуторовские-то сказывают – с девчонками учился. Плакса какой-то и вышел тогда, на экзамене-то... А у меня, брат, теперь слёзы-то оглоблей не вышибешь... Ты вон и латыни-то не знаешь... Да тебя, брат, и попом-то не сделают.

– Да я попом и не пойду... я – в военные.

Калистов даже привскочил от удивления.

– Ты-то в военные? – И он мерял своими большими глазами моё маленькое тело. – Да туда аршинных людей не берут... да ты и с сраженья-то побежишь... тебя неприятель-то возьмет да и пристрелит. – Калистов назначил неприличную часть моего тела для прицела.

– Не бойся, не убегу, – отвечал я с самоуверенностью, – да и не всех же на сраженье посылают.

– Да ты уж со мной не спорь, не спорь, пожалуйста, уж я знаю, что застрелят; вот этакий генерал, – и Калистов внушительно указал на пристанодержателя клопов и тараканов, – за мной же и пошлёт отпевать тебя. – И, полагая, что я, как застреленный, тогда не оценю всей прелести его похоронного служения, он схватил опояску, принялся кадить на меня и затянул громогласнейшим басом: «Со святыми упокой».

Дверь перегородки с шумом распахнулась, и на пороге со скалкою в руках предстала рассвирепевшая хозяйка.

– Ты чего это... белены, что ли, объелся? На свою голову горланишь!

Будущий отец Василий замолк, швырнул своё импровизированное кадило и ухнулся на ложе.

– Ишь, бесстыжая твоя рожа, выдумал экое, словно пёс какой воет, на свою бы трёпаную башку! – Дверь захлопнулась с прежним шумом и треском, скрыв за собой ненавистницу трогательного пения.

– Ну, отпевание твоё докончу после, – сообщил мне Калистов, иронически подмигивая на запертую дверь, теперь уж извини, мне некогда, надо к дядюшке Архипу Иванычу идти.

– Зачем?

– Звал. Гости сегодня у него будут... ну, и меня приглашал, чай им подавать, – и, скинув свой халат, он принялся приводить свою коренастую личность в вид, приличный для дядюшкиных услуг.

Глава V, в которой люди говорят и действуют, как им нравится

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY1LnVzZXJhcGkuY29tL2xLZzA0ek9WR0FvcVFaTUpoT2lqMXRvNWFhd1ljYmdDaFFod25BL3VTclJhRC0tS0NRLmpwZw[/img2]

Михаил Степанович Знаменский. Портрет Ивана Александровича Анненкова. Тобольск. 1870-е. Бумага, акварель. 38,0 х 28,7 - лист; 27,5 х 22.0 см. - изображение.

Солнце неделикатно заглядывает в окна всех обывателей, не разбирая ни пола, ни звания. Поэтому-то половина полукруглого окна в мезонине Натальи Дмитриевны и задёрнута занавеской. У этого окна, за своим письменным столом, сидит она с пером в руках. Её решительный профиль, напоминающий красивого мужчину, сегодня ещё более поражает отсутствием женственности. Отбросив к двум исписанным почтовым листкам третий, Наталья Дмитриевна положила перо и с выражением не то тоски, не то боли схватилась руками за свою голову, склонилась к столу и оперлась на него локтями.

Находилась ли она под впечатлением только что написанного ею в письме к своему сыну, или перенеслась она мыслью к давно прошедшему времени, когда этот сын, изображённый теперь на портрете таким красавцем, с пробивающимися усами, в кавалерийской фуражке, так небрежно развалившийся с сигарою в руках, был тем малюткой в красной рубашке, так тупо смотрящим из чёрной рамки своими большими детскими, несмысленными глазёнками? И что из этого давнопрошедшего носится теперь перед её умственными очами? Но только, судя по судорожно сжимающим её голову рукам, невесёлые картины в её голове.

Не грезится ли ей тот ужасный, сумрачный вечер, когда толпа, получившая доступ к месту казни, бросилась на кучу сожжённых офицерских принадлежностей с целью поживиться выжигой дорогого металла? Не грезится ли ей женщина, с несвойственной женщине силой растолкавшая эту толпу и начавшая речь, которая заставила бывших с ней близких скрыться в страхе? Не вспоминает ли она с благодарностью неизвестного ей англичанина, окутавшего её своим плащом и успевшего скрыться с нею среди начавшегося волнения?

Не вспоминает ли она слёзы, ласки, встретившие её дома, – слёзы и ласки этих двух малюток спасли, быть может, от помешательства их бедную мать. Или, может, ей грезится тягостная минута прощания с этими малютками, когда, после тяжёлой борьбы жены и матери, она сделала предложенный ей выбор: оставила детей и отправилась чуть не за десятки тысяч вёрст к мужу в страшную, неизвестную ей сторону, чтобы разделить не менее страшную и неизвестную ей жизнь его. И вот годы прошли, десятки лет прошли, настали года, сравнительно с прошедшими спокойные, и, быть может, её мучит теперь жажда заменить холодную переписку личным свиданием?

Но кто знает, что бродит в этой голове, так грустно склонённой над чистым почтовым листком.

Только не жестокие мысли, потому что, когда заскрипели под тяжёлыми шагами ступеньки лестницы, ведущей в её рабочий кабинет, и она отняла руки и с недоумением ожидала появления неизвестного ей посетителя, лицо её уж не поражало мужественной решительностью, – это было страдальческое лицо женщины.

Такое необычное её выражение встретилось с не менее необычным выражением суровости и взволнованности на благодушном лице Павла Сергеевича Пушкина, поднявшегося снизу.

– Здравствуйте... Что?

– Что вы это делаете?

– Пишу письма.

– Не то, не то, – заговорил он, волнуясь, – что вы вообще делаете? Что вы со Свистуновым делаете? Вы убили его... – Он остановился. Перед ним, словно статуя, поднятая пружиной, стояла бледная Наталья Дмитриевна с выражением испуга в широко раскрытых глазах.

– Он умер? – прошептала она бледными губами.

– Слава богу, нет!.. Но ему хуже... доктора потеряли надежду.

– А! Доктора, – вздохнула она, словно после обморока, и тихо опустилась на свой табурет. – Доктора... Маловер вы, маловер! Я знаю, что я делаю. Да, знаю. Вы думаете, мне это легко... но я делаю, делаю для спасения души его. Да, всё это для пользы души его. Для вас страдание тела выше, больше значит, чем смерть его бессмертной души.

Павел Сергеевич вздыхал, на его глазах были слёзы. Тяжело было его мягкой душе делать кому-либо укоры, тем более своему нежно любимому другу, но он превозмог себя, и между Пушкиным и Натальей Дмитриевной завязался спор: укоры в жестокости к ближнему встретились с укорами в губительной поблажке телу в ущерб душе.

Минут через пятнадцать ступеньки лестницы, ведущей из мезонина вниз, грустно скрипели под шагами грустного Пушкина, идущего в кабинет Михаила Александровича, с которым он, перебросившись несколькими фразами и отказавшись от чаю, простился и пошёл к Горбунку, удивленному таким коротким визитом и недовольному, что его оторвали от такого душистого сена, которого он, однако, захватил изрядный клок, надеясь заняться им дорогой.

После ухода Пушкина Наталья Дмитриевна ходит взволнованная по своему кабинету, нервно вертя в дрожащих руках свою неразлучную табакерку. Несколько раз садилась она к столу, брала перо в руки, но тотчас же бросала его, вставала и снова начинала ходить по комнате.

Не раз она, смотря куда-то вдаль, принималась переставлять с места на место различные безделушки, стоявшие на столе её; не раз она наливала из флакона себе на руки одеколон, тёрла им свои виски и снова ходила из угла в угол; но вот её походка мало-помалу теряет свою нервность, на решительном профиле мало-помалу начинает ложиться сходство с красивым мужчиной.

Понюшка ароматного французского табаку, взятая ею из табакерки, служит сигналом внутреннего примирения. Она ещё раз потёрла свои виски одеколоном, села к столу, взяла исписанный ею почтовый листок, прочла последние строки и быстро принялась за продолжение на новом листке.

Вечер этого дня назначался для слушанья литературного произведения, только что оконченного местным поэтом. В этот же вечер обещался быть и Коронатов, с которым поспешил познакомиться Михайло Александрович. Коронатов в прошлое воскресенье произвёл фурор в соборе своей первой проповедью и сразу приобрёл себе бесчисленное число поклонниц из обильного в этих годах благочестивого стада.

Коронатов не заставил себя ждать, явился раньше поэта и теперь сидел в кабинете хозяина, пуская кольца ароматичного дыма и кольцевидные фразы о современных вопросах. Эти фразы с жадностью глотала одна из самых ярых его поклонниц – Наташенька Крайнева, сидевшая в соседней комнате за какой-то французской книгой. Но усиленное внимание, обратившее её сросшиеся чёрные брови окончательно в одну линию и алые полные губки в маленькое розовое сердечко, нисколько не относилось к французскому автору.

Её слух и мысли витали около беседующих в кабинете, она мысленно принимала участие в беседе и была недовольна и волновалась тем, что Коронатов оппонирует так нерешительно и с каким-то сожалением сознаётся, что в современной философии он слаб, что ему известны только скелеты современных систем и учений.

Мало-помалу речь в кабинете зашла и о вышеупомянутой проповеди: в числе комплиментов молодому проповеднику было высказано, что в слове его находились места, могущие служить поводом к оправданию материализма, были процитированы целиком и самые места эти. Такое пунктуальное приведение мест из проповеди для Коронатова было самым лучшим комплиментом, как доказательство того внимания, с каким проглочено его назидательное слово.

Но, не желая показать самоуслаждения, он начал отстаивать свои взгляды и, зная,. что хозяин пристрастен к философии, привёл в защиту себя какую-то подвернувшуюся ему фразу Локка;. Вступив таким манером на философскую почву, он отдал себя с руками и ногами своему оппоненту, знающему философские трущобы не хуже своего изящного до простоты кабинета.

– Локк! Да ведь, если хотите, это отец новейшего материализма, хоть он сам этого и не думал. Он дал философии эмпирическое направление, ведущее так-таки прямо к материализму. Локк доказывал, что все наши понятия получаем мы посредством телесных чувств: его система есть система ощущений, а последствие этой системы материализм.

Послав внутренне Локка к злейшим ангелам, Коронатов возымел намерение построить баррикаду из облагороженных ощущений, а затем, для большей прочности усыпав эту баррикаду текстами, укрыться туда со своими отрывками слова, возбудившими начало спора.

Но опытный тактик продолжает с невозмутимым хладнокровием пробивать брешь за брешью в его баррикаде, доказывая, что признать главным началом, как делает это Локк, низшую ступень нашего духа – способность ощущения – значит видеть в человеке не более, как утончённо организованное животное, движимое одними чувственными побуждениями.

В пылу битвы Михайло Александрович выводит чуть не целую армию: Фихте, Лейбница, Шеллинга, Петра Гассенди, Боссюэта, Кондильяка с энциклопедистами в арьергарде. Испуганный этой толпой, Коронатов готов сдаться без всяких капитуляций, но любезный хозяин как светский человек спешит стушевать свою победу, незаметно помогает встать павшему и для его развлечения ведёт его любезно по разноречию всех этих систем.

Беседа прерывается появлением поэта, который входит в двери кабинета и с недоумением останавливается.

Познакомив гостей, хозяин предлагает им перебраться к дамам в гостиную, где гости находят, кроме хозяйки, Наташеньку и высокую ослепительную блондинку Ольгу Анненкову. Поэт в эстетическом упоении переводит глаза от ослепляющей красоты блондинки к ошпаривающей красоте брюнетки и обдумывает план поэмы под названием «День и ночь».

Коронатов чувствует себя утомлённым после предшествовавшей беседы и не совсем доволен собою.

Хозяйка была искусным тактиком и не менее своего мужа сумела сделать разговор общим, выведя всех на общедоступное беллетристическое поле, к подножию Жорж Занд.

Оленька говорит очень мило; она, кажется, и говорит только для того, чтобы показать, что в состоянии сказать умную и самобытную вещь, но что говорить ей вообще лень; она своими тихими, флегматичными манерами очень напоминает отца. Зато много, и с жаром, и с нежными жестами говорит Наташенька. Коронатов более и более недоволен собой: как нарочно, когда ему желательно показать себя в настоящем виде, у него выходят только общие места; он замолкает и предоставляет поэту судить и рядить.

После чаю и последовавшей за ним паузы Наталья Дмитриевна обращается с просьбой к литератору исполнить своё обещание. Поэт, предпослав несколько фраз, свидетельствующих об его авторской скромности, вынул из бокового кармана тоненькую тетрадку из почтовой бумаги, прокашлялся и начал:

Моя поездка

Город бедный, город скучный,
Проза жизни и души.
Как томительно, как душно
В этой мертвенной глуши...

Мастерски и симпатичным голосом читал поэт, и, притаив дыхание, публика слушает. Один Коронатов нервничает и с первых слов начинает относиться критически, задавая себе вопрос, где это он читал или слышал нечто подобное. Автор между тем продолжает после описания Тобольска: «Тройку, тройку мне, и в поле я стрелою улечу». Едет он по полям, по лугам, дышит чистым воздухом, любуется цветами, наблюдает прихотливые узоры облаков, слушает пение птиц, спрашивает одну из них, для кого она поёт, и получает ответ, что поёт она для того, чтобы петь. Здесь Коронатов вспоминает.

– А... «город пышный, город» ...Знаю, знаю: «холод и гранит».

Поэт едет далее, покачиваясь плавно на плавных строфах своего сочинения, и, изъявив желание слиться с природой, восхитившей его, он останавливается, чтоб отдохнуть перед начатием новой главы.

Коронатов мысленно произносит решение: «Талант, но талант без всякой подкладки».

Отдохнувший поэт трогает по всем по трём и несётся далее мимо нив, на которых трудолюбивые поселяне весело собирают плоды свои. Коронатов вспоминает далёкие нивы, на которых он в пору своего детства помогал своему отцу, сельскому дьячку, «весело» собирать плоды свои, и смотрит он на автора теми же глазами, какими он смотрел тогда на проезжающих бар-помещиков.

Между тем прихотливые узоры облаков группируются в тучу, разразившаяся гроза поражает вековой кедр, и автор, укрывшийся от грозы в беседке Ивановского монастыря, прельщается прелестью и тишиной монастырской жизни и изъявляет желание со временем поселиться туда. При описании красот и тишины жития монастырского пред умственными взорами бывалого Коронатова проносятся разные его знакомцы – отцы Досифеи и Аверкии – и с объёмистыми красоулями в руках лукаво подмигивают на читающего с увлечением поэта.

Автор пользуется отдыхом и подкрепляет свои силы разными сладостями и комплиментами дам, чтобы двинуться далее.

После грозы природа делается ещё восхитительнее, и, любуясь видом, который открывается из беседки на даль, окаймлённую буграми, он задаёт себе вопрос: есть ли где картина лучше развертывающейся перед глазами его? Незаметно подошедший старец монах отвечает: есть за гробом, и своим ответом заканчивает всё сочинение.

– C’est la plus belle rose de son chapeau, – вполголоса обращается Оленька к Наталье Дмитриевне.

– Не правда ли, прелесть! – обращается Наташенька к Коронатову, удерживая его своим вопросом от стремления последовать за поэтом и хозяином в его кабинет покурить.

– Гм... гм... да.

– Вы не хотите сказать откровенно своё мнение?

– Я... не знаю, как вам сказать... Произведение талантливое... Все эти картины – у меня перед глазами. Он сумел неказистую и жалкую сибирскую природу описать красиво, но... но...

– Вот это «но» и скажите, – хохочет Наташенька.

– Но меня... меня фрапирует его претензия на дидактическое направление. Мне кажется всё это напускным рядом с истинным увлечением...

– Я не вижу здесь никакого дидактического направления, – говорит Наталья Дмитриевна, – может быть, вам бы больше понравилось, если бы автор описал свою поездку без всякого отношения видимого к невидимому?

– Да, пожалуй. Вырвавшись от всех приправ провинциального городка – сплетен, дрязг, тупости и злости к природе, – вряд ли человек, особенно человек чуткий к красотам природы, пустится в метафизические отвлечённости.

– Ну, это зависит от личности: всяк молодец на свой образец. А по-моему, человек, узнавший жизнь вполне, будет смотреть на природу, как на напоминание о другой жизни.

Коронатов молчал, сознавая, что он сегодня совсем не в ударе. Возвратившийся кстати из кабинета к дамам литератор дал другое направление беседе.

Начался общий разговор о погоде, о завывании ветра в трубах, раздражающем нервы, о привидениях и видениях как о последствиях нервного расстройства.

– Это ещё вопрос, насколько тут участвуют нервы, заметила Наталья Дмитриевна.

– Вам, – спрашивает поэт, – вам, Наталья Дмитриевна, случалось видеть что-либо?

– Мне? Да, не один раз.

На просьбы рассказать что-либо по этому предмету Наталья Дмитриевна согласилась и начала:

– В последний раз это было, когда мы жили рядом с Архангельской церковью, в том доме, где теперь живет она, – и рассказчица указала на Наташеньку. – Нас было много: Наташа, няня, человека три моих крестников из евреев. Мы сидели вечером в моей комнате, что-то клеили и пели, две следующие комнаты были темны. Я сидела как раз против двери. Взглянув в темноту, я замолкла: в следующей комнате стояла стройная женщина, вся в белом, манила меня одной рукой, а другой показывала на Панин бугор. Настала тишина, все замолкли, и ребята прижались ко мне.

– Значит, все увидели? – прервал заинтересовавшийся Коронатов.

– Нет, – отвечала Наташенька, – но мы почувствовали что-то необыкновенное; я даже теперь, как вспоминаю только, чувствую, что мои волосы шевелятся, – и она положила руку на роскошную свою шевелюру.

Наталья Дмитриевна продолжала:

– Петровна, няня наша, пристаёт ко мне: «Что такое?». Ничего, говорю я ей, и посылаю Петю-крестника, чтобы он принёс мне ножницы из тёмной комнаты, но бедный мальчик дрожал и положительно отказался идти, тогда я взяла свечку сама и направилась прямо на белую женщину, и, по мере того как я подвигалась к ней, она отступала назад шаг за шагом и, дойдя до стены, вдруг потухла, иначе я не умею назвать её мгновенного исчезновения. Я пришла назад, мы попробовали было опять начать петь, но не пелось; все чувствовали себя как не в своей тарелке, я со слалась на головную боль и ушла спать.

Прошу заметить, – обратилась она в сторону Коронатова, – что только сослалась, но ушла совершенно здоровой, а на другой день действительно с самого утра чувствовала себя нехорошо и лежала в гостиной. Мишель собирался с визитами и ходил по аллее, дожидаясь экипажа. Я лежала лицом к стене, но точно сила какая повернула меня; я взвизгнула: посреди комнаты ясно, как вас вижу, я увидела вчерашнюю посетительницу; она опять показывала на восток, и в это время от неё поднялся белый шар и исчез, немного погодя поднялся другой такой же и исчез, а вслед за тем исчезло и видение.

Я позвала мужа, и, должно быть, мой голос был очень дик, – усмехнулась Наталья Дмитриевна, – потому что он прибежал ко мне испуганный. «Что с тобой?» – спрашивает. – «Запиши скорее сегодняшнее число и этот час...». – «Да что такое?» – пристаёт. «Час и число... час и число», – только и твержу.

Ну и что же? – спросили в голос поэт и Коронатов замолкнувшую рассказчицу.

– Через месяц получено известие, что один из наших товарищей в Иркутске умер после долгой болезни около того времени, как я увидела белую женщину в первый раз. На другой день друг его, тоже наш товарищ, пошёл к нему, упал и умер мгновенно.

– Странно, – сказал Коронатов.

Наступило молчание.

– Скажите, пожалуйста, эта белая женщина являлась только в этот раз? – спрашивает поэт.

– О, нет, она несколько раз являлась как вестница каких-нибудь критических моментов в моей жизни. А таких моментов в моей жизни было немало.

Поэт хотел было ещё сделать несколько вопросов, но, взглянув на неё, остановился: её лицо было бледно и утомлённо, даже губы побелели. Он остановил своё намерение, встал и начал прощаться. Коронатов последовал его примеру.

Проводив мужчин, Наталья Дмитриевна сказала, что чувствует себя нехорошо, и ушла в свою комнату.

Поэт, завернувшись в свою учительскую шинель, ехал на извозчике в самом благодушном настроении духа.

«Отличная поэма выйдет, – думалось ему, – из этих видений, да особенно если включить туда этих «ночь» и «день»... А бюст у одной из них – роскошь...».

– Не люблю я плоскошарий,
Мне, брат, глобус подавай... –

повторял он из своего же сочинения.

Не в таком настроении шёл домой Коронатов, отказавшись от авторского предложения довезти его. Сердито шагал он, доискиваясь внутри себя причины сквернейшего духорасположения. Перерыв в себе всё, он всё-таки не доискался, почему именно сегодня, когда хотел показать себя с казавого конца перед новыми знакомцами, он выказал себя олухом царя небесного. «Да, олухом, олухом... – твердил он со злобой и, желая миновать кучи снега, как нарочно, попадал в них. – И куда к чёрту девалась, – мыслил он, – его обычная находчивость?».

Тут он остановился. Свет из окна серенького домика ударил его в сердитый профиль. Всмотревшись в освещенное окно, он узнал дом семинарского лекаря и виднеющуюся в окне тень, тень знакомую. Коронатов повернул туда.

Оставшись одна в своей комнате, Наталья Дмитриевна почувствовала, что у неё руки трясутся. На неё напал страх, хоть беги к другим. Ей казалось, что кто-то тут возится и пугает её: то в той стороне, то в этой шевелится и как-будто что-то кружит и шныряет вокруг неё. Её бросило даже в пот, и всё это закончилось сильным нервным припадком.

Несколько успокоительных капель доставили крепкий сон Наталье Дмитриевне.

Несколько рюмок, принятых Коронатовым в компании семинарского лекаря и казачьего офицера, отличавшегося религиозным настроением, угомонили его внутренний разлад.

– Хозяин, доктор! – весело взывает Коронатов. – Жизни мало... мало, живой воды пропиши, – и он барабанил белыми пальцами по объёмистому графину, в котором начинало показываться дно.

И хозяин, более других способствовавший открытию дна, в чаянии найти там истину, уходил, приносил графин наполненным и с новым рвением стремился к отысканию истины. Но истина ему не давалась. Вот почему, должно быть, после каждой рюмки он свирепел всё более и более. А Коронатов веселел всё более и более. Штаб-лекарь Штаненко скрежещет зубами, заставляя цепенеть тщедушного денщика своего, с завистью поглядывающего на крепкую дверь задней комнаты, за которой скрывается многочисленное трепещущее семейство хозяина.

А казачий офицер, поникнув головой на стол, близ тарелки с солёными рыжиками, льёт не менее рыжиков солёные слёзы свои и горько кается в горьких своих прегрешениях, вольных и невольных, и даёт клятву, выйдя в отставку, идти пешком в Киев, на родину Коронатова, замаливать грехи свои и требует только совета, где ему остановиться в этом святом городе.

Глава VII, пир перед грозой

Свобода от стен, пропитанных наукой, от учебников, пропитанных неуяснённой для нас мудростью, перспектива почти двухмесячной свободы одурили меня. Весело нёсся я прощаться к Фонвизиным, к Пушкину; весело, словно какую-нибудь радость сообщил я им, что в первый разряд я не попал; весело от них понёсся я в семинарское правление получить билет. И вот он в руках моих, желанный лист, в котором так чётко значится предписание господам-командующим на заставах: «да благоволят они давать ему, г. Знаменскому, свободный пропуск как впредь, до города Ялуторовска, так и обратно».

Быстро мчат меня переменные быстроногие сибирские кони, дымясь от пара и сгорая желанием доставить нашу артель в Ялуторовск. А сквозь туманную даль, словно звёздочка, мигает так знакомый мне крест родной колокольни. Но я не буду описывать свои первые каникулы, скажу только, что никогда ещё ялуторовский кружок моих знакомых не казался мне таким весёлым, таким оживлённым. Из Тобольска ненадолго приехала Наталья Дмитриевна и не виденная ещё мною Жозефина Адамовна Муравьёва, много способствовавшие весёлому настроению кружка.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMudXNlcmFwaS5jb20vbm9ZRGJlS0lkS2JiTFFDWmI3bEZaYkNQNndCbFAwQkZacVVWdEEvdzJmaGxlOXJIcGsuanBn[/img2]

Михаил Степанович Знаменский. Портрет Жозефины Адамовны Муравьёвой. Тобольск. 1870-е. Бумага, акварель. 38,0 х 28,7 - лист; 27,5 х 22.0 см. - изображение.

Если в Ялуторовске веселились, судили и рядили, то в Тобольске тоже веселились, но более веровали и верили, веровали всему и верили всем. Верили даже казначею консистории Микульскому и, ни в чём не сомневаясь, с удовольствием встречали утро того дня, когда чем-свет окрестности его, Микульского, квартиры начинали благоухать жареными гусями, индейками, рябчиками и поросятами.

Это был не фиктивный запах жареных рябчиков, доносимый морем до Гейне, в котором он прозревал Лафайета на белом коне. Нет, это был действительный запах, щекочущий ноздри всем, прикосновенным к этому прекрасному присутственному месту – консистории. Это был действительный запах, заставлявший сладко втягивать в себя напоённый им воздух и провидеть в нём лафит на белоснежной скатерти.

И вряд ли у губернатора, если бы он был веры православной, случился бы такой беспропускно-умилительный молебен, какой случился в доме именинника, с таким стройным, потрясающим всю улицу многолетием тезоименитому хозяину, раздающимся в то время, когда отец Феодор в блестящей ризе кропит и дом, и имущество общего друга, начиная с массивной конструкции дивана и висящих над ним царских ликов, произведённых кистью туземного иконописца, имеющего по своей профессии касательство до консистории, и оканчивая объёмистой шкатулкой, сработанной туземным резчиком иконостасов, по своей профессии также имеющим касательство до консистории, – шкатулке, стоящей в задней комнате и вмещающей в себе «крохи» от скудного консисторского жалованья.

Не успевает ещё запах росного ароматического ладана вылететь дымом в раскрытые окна и вознестись к чистому осеннему небу, не успевают ещё капли освящённой воды засохнуть, как посреди комнаты уже ломится стол от блюд и солнце весело заигрывает с огромной батареей бутылок, графинов и рюмок.

Нежно лобзается именинник со своими коллегами, явившимися поздравить его, и покорнейше просит отцов «благословить и приступить».

– Покорнейше прошу.

– За благословением владыки нашего я могу вкратце... – пародирует известный всему городу проповеднический приступ о. Феодора юморист своего околотка о. Тимофей, затем благословляет свою рюмку и выпивает с ловкостью гарнизонно-военного человека, благословляет закуску и закусывает.

Взвеселившаяся таким приступом, компания следует его примеру, и каждая убывающая рюмка служит сигналом пожеланий – одно другого витиеватей, одно другого благочестивей, сыплющихся на изобильно помазанную помадой голову тезоименитого хозяина.

Чинно, благопристойно и обрядно совершается пиршество. Это не гарнизонная пирушка, где после первых же рюмок воцаряется «клубничное» настроение, не чиновный кутёж, где лакейское пробирательство своих начальников переходит в ссору и перечисление взаимных интриг.

Нет! Это совсем не то.

– Его высокопротоиерейство не изволило пожаловать по случаю болезни, – слышится в одном углу.

– Высокопреосвященнейший владыко, – слышится в другом, – изволил положить по делу Снедкова желанную резолюцию.

– Ну и слава богу, – слышится ответом на это сообщение.

Всюду благоприличие и тон, свойственные духовному сану. Пустые бутылки исчезают со стола и заменяются полными. Пустые речи и не показываются в устах и на языке, начинающих оказывать поползновение к неповиновению, так что владельцам подобных языков приходится выражаться по большей части «под титлами», и его высокопреосвященство именуется уже «его вскощенством», но сокращение слов не умаляет внутреннего достоинства беседы.

– Я всегда говорю, – слышится сладкий голос отца Иова, обладающего самой постнической фигурой, – всегда говорю: ешь рыбу, но не ешь рыбака.

– Это истина, – басит ему в ответ отец протодиакон и неожиданно для всех заливается неудержимым протодиаконским хохотом. Все смотрят на него удивлённо, но всем делается очень весело.

Идёт речь о науках вообще и о семинарских в особенности, причём добродушно высчитывается: какая наука сколько порок в детстве причинила. Перенесённый возлияниями и беседой на педагогическую почву, учитель духовного училища по греческому языку, толстенький седоватый педагог, теряет своё сладкое выражение, носимое им в обществе, и заменяет его свирепым педагогическим.

– Многолетие дорогому имениннику, – требует он голосом, каким иногда требуют розог. Предложение его принято одобрительно, и начинается настраивание голосов прокашливанием и прокряхтыванием. Регент архиерейского хора вытаскивает из объёмистого кармана своего полукафтанья камертон.

– Нет, отцы,– увещевает отец Иов, – будет уж, будет, – и, подобрав рукав изящной шёлковой рясы, он указывает белой своей рукой на виднеющийся из окна пёстрый цветник фонвизинского дома, в котором мелькают женские фигуры.

Отцам достаточно этого указания, чтобы отложить имевшее быть многолетие. Недовольный регент опускает в свой вместительный карман камертон и заменяет его рюмкой.

Басовая откровенная протодиаконская натура при взгляде на указанное соседство говорит, что это божеское попущение, и в просветлённом провидении прямо относит к их фискальству недавно полученное свыше повторение петровского регламента об архиерейской свите, где это повторение хотя и не называет свиту, как Пётр Великий, лакомой скотиной, кидающейся на всё с хищением, но тем не менее упоминает серебряные ложки, якобы исчезающие со столов, накрываемых в сёлах для архиерейской свиты гостеприимными деревенскими пастырями.

Секретарь консистории вполне согласен с предложением отца протодиакона и прибавляет, что их кляузам обязан и отец протоиерей, получивший на днях грозный запрос от обер-прокурора.

Приходский священник силится, во-первых, встать, а во-вторых, сказать слово в защиту своих ко храму божию усердных прихожан – Фонвизиных, но тотчас же садится на место, опровергнутый прикосновением к плечу его колоссальной руки отца протодиакона, и замолкает под тяжеловесным изречением отца Иова.

– Не в том благочестие, чтобы не есть рыбу: ешь рыбу, но не ешь рыбака, – причём отец протодиакон потрясает снова всю храмину своим громоподобным хохотом и на замечание греческого учителя: «Чего же тут смешного-то?» – отвечает.

– Не могу я, братец мой, слышать про рыбу и рыбаков с тех пор, как прошлого года случилась с нами оказия: поехали мы за реку рыбу ловить прямо с купеческих поминок. Ну, понимаешь, значит, каковы были... Хотели за рекой-то освежиться, ну, и бочоночек с собой захватили. И на самой, братец, то есть средине реки угораздило отца Герасима шарашиться – пересесть хотел на другое место, пошатнулся и бултых в воду, и лодку опрокинул.

– Я перекрестился, схватил бочонок, смотрю – а все по колена... Ну, и хохоту же было... И с тех самых пор, братец ты мой, даже в церкви великий соблазн чувствую, когда читаю про рыбарей.

– Гм... да... про рыбарей... ну это... да...

– Да, мель тут была, понимаешь, мель... Да ты уж спишь? Эх ты, аорист второй, ослаб. Ну, пойдём, брат, на сеновал сведу, усни там, Христос с тобой, – говорит протодиакон, деликатным манером ведя из комнаты ослабевшего греческого учёного.

– Нет, не то, а сила – в столице, вот что, – внушает между тем секретарь консистории секретарю полиции, – потому у них там родство – графы да князья, и сам начальник нашего края роднёй им приходится.

– Это всё так, так... но вы этого мне, куманёк, не говорите, потому всё это нам доподлинно известно, так как они под нашим надзором состоят... Только я тебе, кум, по секрету скажу, да, по секрету: лафа им теперича миновала, шабаш, значит; потому эта барыня хоть генеральского чина и не лишена, но тоже на основании статьи подлежит... А потому значит, какое она имела право уехать в Ялуторовск. А, какое? Нет, ты мне это отвечай, потому нас об этом его сиятельство наистрожайше спрашивает. Вот, кум, ты мне это и разъясни, потому ты в своём роде законник и якобы прокурор есть.

– А выпьем-ка... Тебе чего: морошки или княженики?

– А чтоб тебя не обидеть, валяй того и другого.

– Хм... – говорит он, закусывая и смакуя, – поросёнок-то был благовоспитанный.

– Да, а то, чтобы в родстве, так это, кум, шалишь.

– Да вы не беспокойтесь, – говорит хозяин, уединившись в заднюю комнату с отцом Иовом. – Это будет всё в исправности, комар носу не подточит. И счёт, и отчёт – всё как следует... Я ведь тоже, подикось, себя берегу. На той неделе всё будет готово.

– На этой бы надо... Его вщенство уже раза два напоминал.

– А вы, отец Иов, благоразумными советами и касательно множества дел можете их успокоить, а мы в ту пору и подготовим. А теперь не будем нарушать подобными речами нашего празднества. Не худо бы было, я так полагаю, отправиться нам теперь в архиерейскую рощу... Потому вечер – прелюбезный.

Предложение хозяина, переданное о. Иовом на общее обсуждение, встретило всеобщее одобрение. Один только отец протодиакон видит тут малую загвоздку и требует малого промедления, объявляя, что он шагу не сделает без спящего «аориста».

– Нет, отцы, – рычит он, – это дело, хоть кого коснись, обидное; был, значит, пир. уснул, а проснулся человек – и всё прейде... одно сено... Да если бы это коснулось меня, да я бы... я бы... – и протодиакон разражается хохотом, больно уж смешной показалась ему невозможность приискать какую-либо деятельность, которую бы он исполнил, проснувшись и найдя, что всё прейде и одно только сено осталось.

Отцы, имевшие детей в училище, вполне согласны подождать учителя, но на всякий случай командируют юркого консисторского юношу на сеновал сделать опыт разбудить спящего. Опыт удался; после некоторого усиленного встряхиванья со стороны юноши и бессознательных восклицаний вроде «отстань, запорю» наука проснулась и попросила холодного квасу.

Часа через два под тенью развесистых кедров в архиерейской роще горит костёр, около которого в живописных позах расположились наши собеседники и продолжают весело беседовать. Один только отец Ереферий обретается в меланхолическом настроении духа: он силится что-то такое, очень нужное, вспомнить. Да учитель-грек часто встаёт и уходит к оврагу, причём протодиакон пристаёт к нему.

– Ну, я тебя прошу, не ходи ты в овраг. Это только пёс возратися на блевотину свою, ну, а ведь ты – ваше благородие. Ну, и держись, значит, одну правилу: начал водку – и лущи её, а наливок и иностранных ни-ни...

– Мутит, – отвечает учёный муж и уходит к оврагу.

Прочие поют канты, которые пелись ими ещё во времена детства и юношества. Смешны они теперь по своему литературному достоинству, но для поющих они имеют своё достоинство: они перенесли их к временам беззаботным, когда суровая действительность ещё не трубила им в уши, что у Петруньки сапоги развалились, что Дуняшке платье необходимо, что мука дешевле, надо денег на муку, и все эти жужжания заставляют их кривить совестью и унижаться перед силой, у которой в кармане имеется рубль. Канты спеты, наступило молчание.

Солнце скрылось, наступила темнота. Рослый детина, соборный звонарь с попорченным носом, Петруха Колмаков, исправляющий в свободные от дежурства недели звание возницы у масленистого отца Феодора, не даёт потухать костру.

Красное пламя эффектно освещает красным колером непроницаемый кедровый навес и разнообразную группу красных собеседников.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc2LnVzZXJhcGkuY29tLzhZVHhmVnI4OGQ1QWNiekt3NUxXY0ZudDNQUHZtY21WUDBBMlNnL210ZEhobkg3ZllnLmpwZw[/img2]

Михаил Степанович Знаменский. Портрет Александра Михайловича Муравьёва. Тобольск. 1870-е. Бумага, акварель. 38,0 х 28,7 - лист; 27,5 х 22.0 см. - изображение.

О. Феодор и о. Герасим вспомнили ещё один самый прелюбезный кант и пробуют спеть его, но им, по их крайнему убеждению, мешает темнота попасть в один тон, и они отдают приказание Колмакову подвалить хворосту в костёр. Костёр запылал сильнее, от его яркого пламени тёмный осенний вечер казался ещё темнее, все сливалось в одну чёрную массу, только в просеке остов начатой церкви, весь уставленный лесами, выделялся из мрака одним углом, освещенным восходящей ясной луною.

Но усилившийся пламень костра окончательно мешает вспомнить и сообразить что-то очень нужное о. Ереферию, и он энергично восстаёт против деятельности Колмакова, неустанно подкладывающего горючий материал с риском спалить всю рощу. Колмаков послушался его и, получив за своё послушание недопитую бутылку наливки, скрылся с своим благоприобретением во мраке.

Костёр, предоставленный самому себе, начинает мало-помалу терять свою энергию. Мало-помалу теряют свою энергию и беседы присутствующих, как в костре более сырые ветви, шипя, угасали, так угасало и сознание некоторых, внутренне отсыревших. По мере же угасания костра яснее и определённее вырисовывается кирпичный остов церкви с своими лесами.

Яснее и яснее освещает его выплывшая луна. Среди наступившего затишья слышится только треск в потухающем костре, вздохи благочестиво настроенных, икота, чириканье кузнечиков, пророчащих хорошую погоду, да звон боталов, привешенных на шею пасущимся из близлежащей деревеньки лошадям.

И вдруг среди этой тишины и буколических звуков из-за недостроенной церкви раздался громкий, резкий звук, пронёсшийся хохотом лешего по всей роще. Все не лишившиеся возможности встать повскакали на ноги.

Более ослабшие, сидя и лёжа, повернулись в сторону постройки, выступавшей теперь от лунного освещения с ясностью, во всех подробностях. Встали, обернулись и принялись протирать себе глаза: по устроенным лесам какие-то фигуры в длинных развевающихся одеждах ходили с носилками.

Дрожь, пробежавшая по спинам компании, уменьшила на несколько градусов силу хмеля и освежила сознание. Всем припомнились слухи, ходившие по городу, что по ночам встаёт из гроба похороненный здесь архиерей, начавший строить эту церковь, и носит кирпичи. Долго бы недоумевали отцы и братия при созерцании этого видения, если бы Колмаков, запасшийся храбростью из пожертвованной ему о. Ереферием бутылки, не отправился на рекогносцировку к строящемуся храму и, возвратясь, не рассеял всех иллюзий рапортом, что видимые фигуры не усопший архиерей с ангелами, а тобольские барыни и барышни носят кирпичи, и не хохот то лешего, а ржали фонвизинские кони, которые приветствовали подъезжавшую тут же на минутку полицмейстершу.

– Благое дело делают, – одобрил о. Иов.

Секретарь полиции глубокомысленно покачал головой, а консисторский юркий юноша, вытащив из бокового кармана гребешок, принялся причёсываться и охорашиваться. В его юной голове бродило непреодолимое стремление отправиться туда, представиться дамам и предложить им помочь в их тяжёлой, непривычной для дамских рук работе.

Успокоенные насчёт видения, все уселись и улеглись по-старому. Костёр окончательно угас, и, подражая ему, окончательно угасло сознание некоторых. Колмаков, приобрёвший при сожительстве с архиерейской свитой основательную опытность в делах подобного рода, тотчас же принялся за дело: принесённое им из колодца ведро воды послужило, во-первых, к окончательному угашению костра, а во-вторых, к освежению нуждавшихся в освежении. Затем опытным глазом эксперта рассортировал он всю компанию по группам и с великим знанием дела раскомандировал эти группы по экипажам, посадив на каждый одного сильно ослабевшего между двух бодрствующих.

Исключение было сделано только для отца протодиакона: его могучей натуре было поручено пестование греческого учителя, с одной стороны, и консисторского юркого юноши – с другой.

Затем обоз благодушествующих двинулся в город, всякий в сень свою и каждый в кущу каждого.

Глава IX, гроза надвигается

За нашу китайскую стену городские волнения не доходили, и мы мирно шествовали по пути науки, но в городе происходило что-то неладное. Чтобы познакомить читателя с этим неладным, я обращу его внимание на выдержки из неоконченного письма Фонвизиной к сыну: «Давно не писала тебе, мой милый мальчик! И нездорова, и тревоги разные, и хлопоты отнимали всё время.

Я всё сидела дома, а выезжала только прокатиться да в церковь. Ты знаешь уже, что ялуторовская поездка моя имела для всех нас важные последствия, которые вызвали меня на крайние меры. Князь не унялся. Но вот какие у нас утешительные вести: получено здесь из Петербурга письмо, а вслед за этим множество других оттуда же к разным лицам и в разные города нашей губернии, что князь без просьбы об увольнении уволен.

Эти письменные вести сообщили и самому князю, но он засмеялся и говорит: странно, что все знают о том, чего я не знаю. Видно, не верит, что это может случиться, а то бы для охранения самолюбия своего от внезапного удара мог бы сказать, что просил увольнения. Даже к здешнему жандармскому пишут по секрету, прося помолчать, чтобы не от них первых узналось. Чудно, если это правда, так как если это правда, то приказ должен быть от 5-го или 6-го, последние приказы в «Инвалиде» от 3-го.

Шестого же пошло отсюда моё письмо к царю с тёплою и усердною молитвой к пречистой деве, с какою-то сильною и торжественною молитвой о том, чтобы государя расположить в нашу пользу, а главное – князя убрать. Чудно, если всё это правда. А теперь всё и все в ожидании и тревоге. Можешь себе представить, что у нас такое: звоны звонят, только и разговоров, только и толков. Преданные его сиятельству политикуют, притворяются неверящими, но всё-таки совсем опешили и струсили. Какие рожи корчат – тошнит смотреть на них...».

Письмо это лежало недоконченным, потому что в это время кто-то подъехал, и внизу, в передней, раздался звонок. Фонвизину заинтересовало, кто это мог бы навестить их, так как тобольский бомонд в последнее время прекратил с ними, как с зачумлёнными, всякие сношения. Сойдя вниз, она нашла в гостиной Татьяну Филипьевну, Михайла Александровича и Петра Николаевича Свистунова.

Последний был маленький, живой, комильфотно гарнированный господин. Его фигурка словно вырвалась из французской иллюстрации, где она представляла тип истого парижанина. Его бойкая речь, которую он ведёт на этот раз по-русски, принимая во внимание Татьяну Филипьевну, не что иное, как остроумное «козепи», имеющее целью отвлечь мысли хозяйки от тяжёлых современных событий. Но избегнуть совсем этих предметов было нельзя, ибо «что у кого болит, тот о том и говорит».

– Вчера, – сообщает Наталья Дмитриевна, – заявлялся ко мне полицеймейстер с сочинёнными князем правилами.

– На цензуру он их к вам привозил, что ли? – шутит Свистунов.

– Нет, хотел их читать мне.

– И что же?

– Я думаю, что князь для того эти правила и выдумал, чтобы при чтении их полицеймейстер бранил нас в глаза. Я, разумеется, не допустила его читать именно потому, что жду какого-нибудь ответа из Петербурга. В этих правилах он называет нас жёнами государственных преступников, тогда как недавно, по предписанию из Петербурга, с нас взяли подписку, чтобы мы так не смели называться.

– Что это, чин, что ли, какой? – мрачно спрашивает нахохлившаяся Татьяна Филипьевна.

– Какой чин?

– Да вот, что вам преступниками-то запретили называться. Чин, что ли, это, государственный преступник?

Михайло Александрович хотел объяснить ей причину этого запрещения, но вошёл Пушкин со мной, и калистовская тетрадь дала другое течение беседе. Рисунки Калистова всех заинтересовали, и все решили, что у мальчика талант.

- Будущий и недюжинный портретист, – говорит Михайло Александрович.

– А по-моему, – говорит Свистунов, – это будущий русский Гранвиль. Посмотрите, в каждом его наброске чувствуется его сатирическая жилка, без смеха невозможно смотреть.

– Вот я нынче, – замечает Фонвизин, – из оберпрокурорского отчёта узнал, что в Петербургской семинарии устроены классы рисования. Завтра же пойду к архиерею и буду хлопотать, нельзя ли его туда на казённый счёт отправить. Это я надеюсь устроить.

Так как Фонвизины собирались за город, то я, взяв от Натальи Дмитриевны оригиналы для рисования, а у Михайла Александровича хорошей бумаги и карандашей, простился, и Пушкин по моему указанию довёз меня до калистовской квартиры.

– Ну, теперь я знаю, – говорит он, помогая мне спуститься с его колесницы, – где твой шалунишка живёт. На днях сам к нему заверну.

В прекрасной сосновой роще, на разостланном ковре, философствует Наташенька Крайнева, набросившаяся с обычной страстностью своей натуры, со дня литературного вечера, на философию. Но сегодня её философские воззрения, несмотря на привлекательную обстановку, самого мрачного свойства. Наталья Дмитриевна, заехавшая за ней, застала всё их семейство в тревоге. Переменившийся ветер в отношении к Фонвизиным начал прежде всего трепать близких с ними людей из служащего мира. К прокурору Крайневу, человеку ненаходчивому, начались придирки.

Несмотря на то, что в Тобольске он был, так сказать, оком администрации, сумели впустить в это око очень чувствительную спицу. Бросившись за помощью к своим друзьям-председателям, это недальновидное око с удивлением увидело, что его друзья не только не чувствуют никакого поползновения служить ему спасительными окулярами для предохранения от всякой едкой пыли, но с готовностью предлагают услуги быть лупой, при помощи которой он, Крайнев, может рассмотреть всю рыхлость и ненадёжность почвы, служащей фундаментом его беззаботного благодушия. Фонвизиной, помимо своего намерения, пришлось пробыть долее обыкновенного, чтобы поднять падающий дух прокурора.

Татьяна Филипьевна осталась у Крайцевых утешать и укреплять в вере своего колеблющегося и склонного к параличу друга.

Вот причина, почему философские воззрения Наташеньки крайне мрачны и с трудом поддаются влиянию умиротворяющей природы.

Зато Машурка отдалась природе вся и берёт с неё осеннюю дань в виде крупной брусники, храбро отбиваясь от тьмы комариного царства, благодаря жаркой осени продлившего свой сезон и отстаивающего теперь своё лесное богатство. Красные пузыри на лице и руках Машурки чуть ли не крупнее спелых ягод в её переднике. Напрасно зовёт её Наталья Дмитриевна под защиту разведённого курева, в ответ на приглашение слышится плаксивая просьба дозволить ей собрать ещё горсточку.

Михайло Александрович ушёл осматривать находящуюся по соседству бумажную фабрику.

Благоразумнее всех устроилась полновесная няня: отыскав какую-то амбарушку и стащив туда весь запас провизии, предалась она мирному сну.

Вот Машурка и готова идти и под дымным покровительством курева вкушать плоды своего терпения. Но ещё с большим остервенением и комариною марсельезою нападают на неё хранители общественных даров, и она, не развлекаясь более внимательным собиранием, намеревается теперь мстить за свою кровь и вступает в рукопашную битву, забыв в жару военного азарта про свой фартук, исполнявший временно обязанность корзины. Фартук развернулся, и плоды такого мучительного терпения рассыпались, раскатились и попрятались между мхом и хвойными колючками.

Но какие бы тяжёлые думы ни лежали на душе человека, редкий устоит против умиротворяющего влияния природы. Вырвавшись «от шума городского», от городских условий, выросших на древе цивилизации паразитными растениями, и, попав среди молчаливой, полной внутренней самобытной силы сельской жизни, с её некомфортабельно обставленными, нуждающимися и выносливыми обитателями, невольно устыдишься возни с своими душевными дрязгами.

Так, по крайней мере, в конце концов подействовала эта прогулка на Наташеньку Крайневу, и, возвращаясь в город, она была одного со всеми благодушного строя.

Даже Наталья Дмитриевна не только не высказала обычной своей апатии к показавшемуся из-за реки Тобольску, но вместе с другими, шагая по чистому берегу, любовалась этим городом. И действительно, представлявшийся вид стоил, чтобы им любоваться: от нижней части города виднелись только одни узорчатые церкви и колокольни, потонувшие в лучах заходящего солнца.

За этими туманными от света силуэтами стоял, как задняя декорация, высокий холм, весь красный от заката, словно на нём выступила вся кровь, пролитая сотни лет тому назад за обладание этим местом; на нём, скрывая дома, домишки и домики, красовался старинный кремль с башнями и с не уничтоженной ещё тогда стеною и красивое здание присутственных мест с бесчисленными окнами, переливающимися цветами радуги, слов но за этими окнами жили и действовали тысячи хамелеонов.

И любовались этой картиной наши путники, и в детском настроении пели детскую французскую песенку про брата Якова, которому пора вставать и звонить. Но ни вечер, ни воздух, ни панорама города не действовали увлекательно на практическую няню: обнявшись с узелками, она сидела на дрогах и ехала впереди.

– Поезжай, няня, вперёд и жди нас у парома, ведь ты устанешь идти, – говорит Михайло Александрович, заметив, что она остановила кучера и слезает с экипажа.

– Знаю, барин, знаю, – кричит она в ответ, – только мне бог находку дал, – и она поднимает что-то с дороги.

– Ей сегодня решительное счастье, – смеётся Наталья Дмитриевна.

Любознательная Машурка бросается вперёд, но уже поздно. Марфа Петровна была уже на дрогах и, увлекаемая застоявшейся парой, скрылась за кустами ивняка.

Местные хароны чуют, что в карманах прибывших к их утлым посудинам имеются белые пилюльки, могущие восстановить потраченные ими, харонами, силы, и не жалеют этих сил. Могучими взмахами колоссальных весел быстро двигают паром к городскому берегу. И прежде чем Фонвизин успел выслушать тоже возвращавшегося в город благочинного и узнать о казусе, всполошившем всю консисторию и архиерея, паром был уже у берега. Казус же был следующий: казначей консистории Микульский исчез неизвестно куда, с ним вместе исчезли и довольно крупные казённые суммы да впридачу и некоторые дела, очень компрометирующие консисторию.

– Каким нас маршем встречают, – говорит Наташенька, садясь на дроги. Действительно, марш самого подмывательного качества доносится из близлежащих среди болота лагерей.

– И какою вонью, – замечает не без иронии Фонвизин, садясь рядом с нею.

– Да, красивый издали Тобольск не отличается прелестями вблизи,– морща свой классический нос, говорит Наташенька, – за самым городом падаль валят.

– Да и в городе-то этого добра довольно, – продолжает иронизировать Наталья Дмитриевна.

– Кроме падали, и это много значит, – указывает Михайло Александрович на цветущие плесенью лужи, тянущиеся по обеим сторонам дороги. – Я удивляюсь только одному, как не догадаются перенести лагерь на более здоровое место. Бедные солдаты целое лето должны жить среди этой гнили.

– Господи боже мой! Меня, наконец, тошнить начинает от этого запаха, – говорит Наталья Дмитриевна, – укутывая свой нос и рот надушенным платком. – Поезжай, пожалуйста, Фома, поскорей!

– Что ты, Петровна, нашла такое? – спрашивает Фонвизин, приходя своим вопросом на помощь Машурке, чуть не со слезами умоляющей няню сообщить о своей находке.

– Рябчика.

– Как, живого? – удивилась Наталья Дмитриевна.

Нет, сударыня, пристреленного. Полагать надо, охотники обронили...

– Ну, нянюшка, счастливая же ты, – смеётся Наташенька.

– Поезжай ты поскорее, Фома, – торопит Фонвизина кучера, угнетённая дурным запахом до того, что забывает послать напутственное благословение быстро несущимся коням.

– Ну вот, в город въедем, там воздух чище, – утешает Михайло Александрович. – О! Однако какая процессия нам навстречу!

Это восклицание заставляет всех обратить свои взоры вперёд, откуда показался длинный ряд экипажей, начинённых местным аристократическим продуктом.

– Это в лагерь, дышать свежим воздухом, – хохочет, не без некоторой доли злорадства, Наташенька. Ближе и ближе надвигается на Фонвизиных не совсем-то желанная встреча: впереди на паре огневых несётся председатель Вольдемаров, за ним сам меланхолический его превосходительство, прикрывая облаком пыли, как флёром, дальнейших королей, дам и валетов местной колоды.

И если Фонвизиных от самого Иртыша угнетает запах падали, то Вольдемарова с той минуты, как узнаёт фонвизинскую пару, мучит неизбежность этой встречи, имеющей совершиться под надзором начальника губернии. Случись эта встреча один на один, он приветствовал бы их, несмотря на внутренние современные события, по-прежнему, но здесь, при глазах всего общества, заинтересованного затеянною Фонвизиным борьбой, – здесь дело другого рода.

И пот выступает на этой мыслящей голове; этот-то пот и спасает дипломата: Вольдемаров снимает шляпу и радужным фуляром вытирает чело своё. Фуляр необъятен, и часть его, свесившись на глаза в самый момент встречи, мешает узнать любующихся им Фонвизиных. Экипаж их уже проехал и раскланивается с меланхолически приветствующим их губернатором. Небрежно кивает им головой полковница Маковкина, занятая беседой с чёрным франтоватым юношей архитекторской профессии. Многие знакомые, занятые интересною сценой привязывания у кузнечного станка лошади, перегнувшись на противоположную сторону, совсем не замечают Фонвизиных.

Но вот и город. Воинственная музыка с её храбрым нарушением гармонического устава давно уж не касается ушей Фонвизиных, но зловонный запах с прежним постоянством присущ их обонянию. Наташенька и Фонвизина не рискуют отнимать от носу своих надушенных платков. Михайло Александрович с прежним философским стоицизмом увещевает их потерпеть до подъёма на гору, уверяя, что там прекратятся их зловонные муки.

И действительно, лишь только они, с гуманным желанием облегчить Дурака и Бурого на подъёме, сошли с экипажа, как потребность в платках исчезла. Михайло Александрович доволен своим сбывшимся предсказанием и пророчит, что недалеко то будущее, когда все тоболяки переберутся из своих низменных болот жить на гору и, таким образом, сберегут себе несколько лег жизни.

Наташенька излагает мудрую, порождённую опытом сентенцию касательно того, что привычка – дело великое, она, так сказать, перерождает нашу природу, уничтожая естественные отправления наших чувств, вследствие чего самая вонь делается ощутительной только тогда, когда подышим несколько часов свежим воздухом.

От этого неоспоримого факта для Натальи Дмитриевны очень лёгок переход к нравственной природе человека, теряющего свою чуткость к греховному смраду. Тема очень богатая, но прежде чем Наталья Дмитриевна успела развить ее и до половины, подъем на гору кончился, и пришлось садиться в экипаж.

– Оттого-то, – продолжает Наталья Дмитриевна, – все кажущиеся нам так ничтожными отступления от закона божия... но что же это, наконец, опять?

– О, Моn Diеu! – вскрикивает Михайло Александрович. – Да не твоя ли это, няня, находка воняет?

– Рябчик! Рябчик! Это он, он, злодей! Няня, где он у тебя?

– Вот ещё, сударыня! – обижается няня. – Он у меня в кармане, он немного только расстрелян, а совсем свежий, – в это время экипаж стоял уж у крыльца, – вот, извольте его посмотреть сами. – Но и смотреть не стоило: извлечённая из объёмистого кармана, немного расстрелянная и разогревшаяся в соседстве жаркой няниной комплекции находка её покрыла весь букет фонвизинского цветника своим разлагающимся смрадом.

Все с весёлым хохотом бросились на крыльцо, оставив во дворе озадаченную няню с пернатой находкой на руке.

Михайло Александрович находит, что они всю дорогу изображали из себя гейневского гусара, намазавшего себе усы чем-то нехорошим и жаловавшегося на то, что мир так скверно пахнет.

Наташенька полагала, что встретившийся с ними Вольдемаров вовсе не хотел укрыться от них своим фуляром, а просто-напросто принуждён был закрыть свой нос.

Наталья же Дмитриевна увидела, что эта находка – не простая случайность, что вонючие рябчики разбросаны по всем окрестностям Тобольска рукой дальновидной по-лицеймейстерши, знающей экономную натуру няни, и разбросаны с той целью, чтобы потом по запаху отыскивать Фонвизиных.