* * *

В вышедшей в 1926 г. пятнадцатой книге исторического журнала «Красный архив» известным декабристоведом С.Н. Черновым была опубликована «Записка о состоянии и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговорам Верховного уголовного суда осужденных»10 и отдельные сведения из других документов, дополняющие её содержание. Публикация даёт достаточно полное представление об имущественном положении декабристов и их семей. Ценность «Записки» несомненна: она, например, послужила одним из основных источников для характеристики состава родственников осуждённых декабристов и их материального положения при новом издании «Алфавита декабристов»11.

Трудно сказать, что заставило Николая I уже 29 июля 1826 г., т. е. спустя чуть более двух недель после казни пятерых декабристов, распорядиться собрать сведения, содержащие «в возможной подробности положение и домашние обстоятельства ближайших родных» осуждённых по делу 14 декабря. Осознание суровости приговора, христианское раскаяние в содеянном, просто человеческое сострадание или дальний политический расчёт?

Хотя для последнего предположения и нет прямых документальных данных, оно не беспочвенно, если вспомнить об известном высказывании Николая I, сделанном под впечатлением первых допросов декабристов, проводившихся в его присутствии: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в неё, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божиею милостью, я буду императором»12. Вместе с тем он и подумать не мог, что спустя сорок лет (1866 г.) разговоры членов тайных обществ о цареубийстве кто-то попытается реализовать (этим «кто-то» стал ишутинец Дмитрий Каракозов в неудавшемся покушении на его сына - царя Александра II).

Как бы там ни было, но соответствующие запросы в строго секретном порядке были разосланы генерал-губернаторам и гражданским губернаторам тех губерний, в которых проживали сами декабристы или их ближайшие родственники13. Вскоре поступили первые сведения. Но, поскольку круг запрашиваемых данных не был чётко определён, донесения сильно разнились по своему содержанию. Если одни должностные лица «постарались дать очень обстоятельные, полные и, по-видимому, относительно хорошо выверенные сведения, другие ограничились довольно простыми канцелярско-полицейскими справками»14.

В целом сбор данных об имущественном положении семей декабристов оказался делом не простым, а необходимость сохранения в глубокой тайне предпринимавшихся в этой связи действий ещё более затрудняла и затягивала его. Отсюда - неоднократные настойчивые требования начальника Главного штаба И.И. Дибича ускорить присылку требуемых императором сведений. Военный министр А.И. Татищев, на которого как на бывшего председателя Следственного комитета и была возложена ответственность за сбор этой информации, торопится и в ноябре 1826 г. представляет наспех составленное на основе разрозненных и далеко не полных данных «общее сведение».

В итоге - истребование дополнительных справок с мест, и только 20 августа 1827 г., т. е. спустя год с лишним после «высочайшего повеления», Татищев отсылает в Главный штаб относительно полноценную справку.

Вот эта-то «Записка», включающая в себя сведения об имущественном положении семей 121 декабриста, и была опубликована С.Н. Черновым по писарской копии (отпуску), сохранившейся в фонде Следственного комитета и Верховного уголовного суда над декабристами15. Подлинник же «Записки» за личной подписью Татищева, хранящийся в фонде Канцелярии начальника Главного штаба в составе дела под несколько расширенным названием «О положении и домашних обстоятельствах ближайших родных всех преступников, осуждённых Верховным уголовным судом и о вспомоществовании тем из них, которые бедного состояния» (начато 29 июня 1826 г. - окончено 25 апреля 1832 г.), остался неизвестен ни публикатору «Записки», ни подготовившему издание указанного выше «Биографического справочника» С.В. Мироненко.

Между тем дело это содержит много любопытных фактов о действиях и Николая I, и ряда близких родственников декабристов после суда над ними. Прежде всего эти материалы дают ответ на вопрос о первоначальных мотивах поступка императора, распорядившегося начать сбор сведений об имущественном положении семей декабристов. Это - реакция на поступавшие от родственников декабристов прошения об оказании им материальной помощи ввиду их бедственного положения в результате потери единственных кормильцев.

13 сентября 1827 г. Дибич затребовал полученные от Татищева сведения о родственниках «государственных преступников» (л. 156). Дежурный генерал А.И. Потапов, к которому поступила «Записка», счёл нужным детальнее с ней ознакомиться перед представлением императору, и лишь 19 сентября он уведомляет Дибича, что «по внимательном рассмотрении их (сведений. - М.Р.), сделав о состоянии ближайших родных каждого краткие выписки, разделил я их на шесть разрядов, поместив:

В первый - имеющих нужду во вспомоществовании, в числе коих некоторые сами об оном просят. Во второй - не имеющих нужды во вспомоществовании, но в содействии по некоторым домашним обстоятельствам, в числе коих некоторые сами об оном просят. В третий - с состоянием богатым и хорошим. В четвёртый - с состоянием посредственным. В пятой - живущих бедно. В шестой - таких, о родных коих вовсе не получены сведения или получены, но неверные».

Далее он делает весьма ценное пояснение: «При составлении выписок я имел в соображении и все те просьбы, кои до сих пор поступили в Главный штабе. и. в. от родственников преступников, через что пополнились и прояснились некоторые сведения, военным министром доставленные» (л. 159-160). Вот эти-то разделённые на «разряды» списки семей декабристов и были представлены для ознакомления Николаю I, оставившему против фамилий некоторых из них свои карандашные пометы и указания.

Прежде чем приступить к их рассмотрению, несколько слов о численном составе этих шести «разрядов».

В «третьем разряде», не удостоенном особого внимания императора, содержится пофамильный перечень 52 лиц «с состоянием богатым и хорошим» (л. 161-164 об.). Причём сведения о состоянии и положении их семей предельно сокращены по сравнению с татищевской «Запиской» и сведены буквально к одной-двум фразам. «Четвёртый разряд» «с состоянием посредственным» включает 22 фамилии; он тоже не вызвал интереса у царя. Поясняющая информация здесь также сведена к минимуму.

В «шестой разряд» (л. 167-168) Потапов включил: Ф.Б. Вольфа, Н.А. Загорецкого и А.И. Шахирёва16, о родственниках которых на тот момент не было получено сведений; В.И. Враницкого - у него не оказалось родственников в России, «из бывших же при нём бумаг видно, что таковые у него есть в Праге» (что впоследствии и подтвердилось); И.Ф. Фохта, «родственников и имения у которого не оказалось». Сюда же были занесены П.Ф. Громницкий (Громнитский), Н.О. Мозгалевский, А.З. Муравьёв и Н.Н. Оржицкий - в сведениях об их родных были большие неясности (впоследствии данные были уточнены).

«Первый разряд» (л. 169-172 об.) содержит фамилии 28 декабристов, семьи которых «имели нужду во вспомоществовании». Стоит отметить, что в потаповском списке сведения об их положении по сравнению с татищевской «Запиской» иногда дополнены новыми, вызывающими сочувствие обстоятельствами, что, несомненно, делает честь его составителю17. Приведём характеристики положения тех семей, по которым есть соответствующие резолюции Николая I.

А.П. Барятинский: «Мать его, титулярная советница княгиня Анна Барятинская имеет двух дочерей. Она приносила жалобу, что дочери сии, получив после осуждённого брата по закону 100 душ, бросили её без всякой помощи <...> живут в Москве, а она здесь, в Петербурге, в беднейшем положении, почему и просила в пенсион жалование покойного своего мужа» (л. 169). На полях против этих строк имеется канцелярская помета: «Министру юстиции 21 октября № 1315», смысл которой прояснится далее.

А.К. Берстель: «Имеет жену и шесть маленьких детей, в совершенной бедности и болезненном положении живущую помощию добрых людей; сверх того от одной умершей родной сестры осталось пять человек детей в крайней бедности». Собственноручная резолюция Николая I: «Сыновей распределить по корпусам (кадетским. - М.Р.), а матери дать единовременно» (л. 169 об.)*.

В.А. Бечаснов: «Мать его, вдова 8 класса, с дочерью, лишённой ума, живут в Кременчуге в крайней бедности, пользуясь пристанищем и пропитанием в чужих домах. В 1825 г. всемилостивейше пожаловано ей в уважение бедного состояния в единовременное пособие 600 руб.; она имеет другого сына в службе портупей-поручиком». Резолюция царя: «Дать единовременно 600 руб.» (л. 170). На полях помета: «Министру императорского двора 23 октября № 1317».

Братья А.И. и П.И. Борисовы: «Отец их, отставной 8 класса, 68 лет, имеет больную жену, двух дочерей и одного сына, без всякого состояния в самом бедном положении, поддерживается одним получаемым им пенсионом в 200 руб. в год. Он в сём году утруждал г. и. просьбою о помощи». Резолюция царя: «Дать 400 руб.»18 (л. 170). На полях - помета, аналогичная той, что по Бечаснову.

В.А. Дивов: «Имеет мать, вдову преклонных лет (ей около 50 лет. - М.Р.), без всякого состояния, питающуюся трудами своими и благодеяниями добрых людей». Под текстом - вопрос царя: «узнать нужно ли что?» (л. 170) и на полях - помета об отправленном нижегородскому, казанскому, симбирскому и пензенскому генерал-губернатору А.Н. Бахметеву (Бахметьеву) 21 октября запросе.

И.И. Иванов: «Мать его 60 лет, быв вторично замужем за унтер-офицером Кормащуковым, имеет двух дочерей, одна, девица - при ней, в беднейшем положении, живут трудами рук своих, а с потерею сына лишились они и той помощи, которую получали от него на старости». На этот раз резолюция царя не очень внятная: «Помочь можно» (л. 170 об.).

*Резолюции Николая I воспроизводятся с сохранением всех особенностей орфографии и пунктуации.

Братья В.К. и М.К. Кюхельбекеры: «Мать их, вдова, статская советница, преклонных лет, с дочерью девицей, не имеет ничего кроме получаемых от г. и. Марии Фёдоровны пенсиону по 1100 руб. в год. Живёт в доме другой, замужней своей дочери, имеющей состояние, но и шесть человек детей; в случае смерти сей замужней дочери, сестра её, девица, с матерю останутся вовсе без пропитания. Девица Кюхельбекер была в Екатерининском институте 6 лет классною дамою и оставила сие звание, чтобы быть при дряхлой и слабой матери». Резолюция царя: «я семью знаю помочь можно если вдова Глинкина не в живых» (л. 171). На полях - помета: «генерал-губернатору Хованскому 21 октября № 1303».

А.О. Корнилович: «Мать его, вдова, 50 лет, имеет одного сына на службе и трёх дочерей, в числе коих одна девица; состояние весьма недостаточное, но быв ещё в силах, хозяйственными распоряжениями и трудами содержала себя, а ныне по расстроенному здоровью не в состоянии обеспечить содержание своё с дочерью и ей угрожает бедность». «Можно помочь», - помечает Николай I (л. 171).

Н.Ф. Лисовский: «Мать его, вдова, коллежская регистраторша, имеет ещё сына на службе унтер-офицером и дочь девицу. В крайне бедном положении, живут трудами рук своих и пользовались пособием сына, с потерею же его бедность их ещё увеличилась, о чём она объясняла в поданном в 1826 г. на высочайшее имя прошении». Вновь резолюция: «Помочь можно» (л. 171 об.).

А.С. Пестов: «Отец его, коллежский советник, с многочисленным семейством в крайних обстоятельствах, имеет более 60 тыс. руб. долгов, на удовлетворение которых описывается к публичной продаже его имение, состоящее из 200 душ крестьян». - «Помочь можно после» (л. 172).

В.К. Тизенгаузен: «Отец его, отставной титулярный советник, находится в бедном положении, преклонных лет и слаб здоровьем, и у него ещё четыре сына, от коих со дня отдачи в Кадетский корпус не имеет уведомления, а по собранным сведениям, они все на службе. Жена преступника Тизенгаузена имеет двух малолетних сыновей и дочь, в крайнем положении. В сём году утруждала г. и. о назначении ей ежегодного содержания на воспитание детей до узаконенного возраста, а потом о принятии их в казённые заведения»19. Николай I поставил большой знак вопроса. Рядом написано, по всей вероятности, рукой Дибича: «высочайше повелено, как про Янтальцову сказано» (л. 172 об.).

В.И. Штейнгейль: «Жена его и девять человек детей в расстроенном положении, а тёща, действительная статская советница Вонифатьева, в крайней бедности»20.

Резолюция царя: «сыновей в кадеты» (л. 172 об.).

Итак, относительно 14-ти из 28 включенных в «первый разряд» декабристов Николай I сделал какие-либо распоряжения21.

Из четырёх лиц «второго разряда» внимание императора остановилось на двух22.

А.П. Арбузов: «Имеет родного брата и двух сестёр с достаточным имением. Примечание. Имение сие находится в неправильной тяжбе с незаконнорожденным сыном покойного родного дяди их, майора Завьялова,* титулярным советником Завьяловым, завладевшим сим родовым имением, каковая тяжба продолжается без всякого успеха с 1805 г. и вовлекла их в значительные издержки. Ноне дело находится в Новгородской палате Гражданского суда*».

Текст, заключённый между звездочками, отмечен скобкой на полях и знаком NB, а резолюция царя гласит: «приказать не медля кончить» (л. 173 об.). На полях же - карандашная помета: «министру юстиции 21 октября № 1316». Тональность указания самодержца и известное всем внешнее неприятие им внебрачных отношений не оставляют сомнений, в чью пользу было решено столь затянувшееся дело.

Д.А. Щепин-Ростовский: «Мать его, вдова, капитанша, княгиня Ольга, состояния посредственного и обременена долгами.

Примечание. Означенная княгиня утруждала уже неоднократно г. и. просьбами о приказании предоставить ей во владение оставшееся после сына преступника имение, ибо некоторые однофамильцы несправедливо домогаются доказать право на наследство онаго, о чем началось уже дело». На полях рукой Николая I написано: «поручить решить М. П.»23 и карандашная помета: «министру юстиции 21 октября № 1311».

Среди шести лиц «пятого разряда» Николай I тоже отметил двоих24.

К.П. Торсон: «Мать его в бедном положении». Резолюция царя: «кажется я ей дал уже» (л. 175) и всё та же канцелярская помета на полях: «санкт-петербургскому военному генерал-губернатору 21 октября № 1305».

А.В. Янталъцев (Ентальцев): «Мать его, вдова, подполковница, и жена бедного состояния». Резолюция царя: «можно давать не в виде пенсиона а просто ежегодно в виде вспомоществования»(л. 175 об.).

Распоряжения царя имеются, но Потапов, на которого была возложена практическая реализация царских указаний, просит своего непосредственного начальника Дибича разъяснить, в чём именно должно заключаться единовременное вспомоществование семьям Берстеля, Корниловича, Ентальцева, Тизенгаузена, Иванова, Лисовского, Пестова. В своём ответе Дибич, вне всякого сомнения со слов самого Николая I, дал точные размеры назначенных сумм помощи: первым четверым по 500 руб., следующим двоим - по 200 руб., а Пестову - ничего (л. 177-178).

Эти деньги в сумме 2400 руб. были получены из Кабинета е. и. в. и без задержки отправлены для вручения адресатам по месту их жительства (л. 215)25. Причём Потапов в каждом случае строго следит за доставкой их по назначению, ибо имеет распоряжение начальника Главного штаба: «о ежегодном вспомоществовании родственникам государственных преступников Берстеля, Корниловича, Янтальцева и Тизенгаузена иметь в виду и мне ежегодно докладывать» (л. 176).

Сопоставление данных о материальном и семейном положении получивших вспомоществование и тех, кому было в нём отказано, показывает, что положительная резолюция царя, как правило, следовала при твёрдой уверенности его в необходимости оказания помощи, а также при наличии личного прошения лица, её добивавшегося. В случаях же сомнительных оставлялись без внимания даже самые жалостливые обращения.

Так, например, жена коллежского советника В.С. Абрамова в своём прошении на имя Николая I от 18 августа 1826 г. (доложено 20 августа) писала, что «приговором суда, состоявшегося в 13 день июля с. г., лишилась она сына, бывшего командиром Казанского пехотного полка, а с ним вместе и способов к содержанию всего семейства; муж её, служащий советником в Академии наук, через таковую потерю пришёл в совершенное изнеможение сил, других два сына, состоя на службе: один майором в Вятском полку, а другой подпоручиком в Учебном сапёрном батальоне, не имеют средств к поддержанию её с тремя дочерьми, коих не только пристроить в замужество, но даже к безбедному содержанию не имеет возможности». Просила о пожаловании ей с дочерьми пенсиона независимо от получаемого мужем жалования (л. 18-19). Прошение её по указанию Дибича было приобщено к другим подобным просьбам, оставленным без внимания.

Удовлетворительное решение было принято по двум прошениям матери А.П. Барятинского: письмо просительницы, направленное Потаповым по указанию царя министру юстиции, при всех прочих равных условиях уже давало огромное преимущество при рассмотрении дела.

Первый раз княгиня обратилась к Дибичу в декабре 1826 г. с просьбой о помощи в связи с тем, что находится «в такой крайности, что не имею способов заплатить за одну комнату и нуждаюсь в дневном пропитании» (л. 12 об.). На запрос Потапова петербургский обер-полицмейстер сообщает, что «проживающая в Московской части I квартала в доме под № 69 титулярная советница княгиня Анна Барятинская находится в бедном положении и состояния никакого не имеет» (л. 15).

Не дождавшись ответа на первое послание, в феврале 1827 г. Барятинская подаёт новое прошение Дибичу: «...в другой раз осмеливаюсь просить, войдите в моё плачевное положение <...> не имею верных способов на дневную пищу, ибо дряхлая старость при болезненном состоянии и потери сына, который поддерживал жизнь бедной матери, истощили моё существо, и я к нещастию с образованными способностями не могу даже принять никакой должности в домах частных <...>.

Я совершенно нищая и ещё того хуже: ибо ходить и просить милостыню не в силах, на помощь от детей надеяться не могу, имение нещастного сына во время болезни моей по закону отдано дочерям моим, которые меня больную оставили, ничем не помогают и даже ответов на письма мои не имею, живут в Москве , одна из них без моего ведома вышла замуж, а другая предалась своей воле и совершенно растерзали душу матери» (л. 16).

Барятинская просила «исходатайствовать» жалование мужа в пенсион - «не по праву, но по состраданию и сверх того хотя маленькое на первый случай пособие для заплаты небольших долгов и чтобы я могла в настоящей болезни иметь по крайней мере необходимое» (л. 16 об.). На письме - резолюция Дибича: «Его превосходительству А.Н. Потапову». Отсутствие в деле других прошений от Барятинской позволяет думать, что прошение было удовлетворено.

Известны подробности претензий и матери Д.А. Щепина-Ростовского, проживавшей в Ростовском уезде Ярославской губ. В марте 1826 г. она обратилась с просьбой к ярославскому гражданскому губернатору об оказании содействия в её бедственном положении и «доведении об этом до сведения е. и. в.» Особо не уповая на поддержку губернатора, она перед коронацией Николая I (в августе 1826 г.) лично просила его «предоставить ей имение, оставшееся после осуждения сына её» и оградить от притязаний на него со стороны однофамильцев, пытавшихся доказать свои права на наследство.

Она указывала, что «всё собственное её имение в залоге в казне и сверх этого имеет на себе частного долгу до 12 тыс. руб.» (л. 26-26 об.). В июне 1827 г. она обращается с прошением и к А.И. Татищеву всё с той же просьбой оградить её права от притязаний «ложных наследников» на имение сына. Такая настойчивость её находит объяснение в признании военному министру: «Хотя к имению сына моего, - пишет она, - вовсе нет ближайших наследников, но страшусь судопроизводства»26.

Наконец, в августе 1827 г. Потапов просит ярославского губернатора, «сколь возможно поспешнее отобрать от Щепиной-Ростовской сведение, что именно она желает чтоб г. и. ей пожаловал» (л. 29). «Поспешнее» это сделать, видимо, не удалось, и только 8 октября от княгини была взята соответствующая записка по её делу на имя Дибича. «...По расстроенному положению весьма малого имения своего и по совершенному сиротству», - объясняла она, во всех предыдущих своих прошениях просила «об отдаче ей во владение имение сына её, вовсе не имеющего наследников». Ныне же торопиться с решением дела вынуждает появившееся в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 27 сентября 1827 г. извещение о назначении на декабрь месяц торгов «для продажи принадлежавшей сыну её части имения, состоящего в Ярославской губ. и уезде в д. Раменье» (л. 32-33).

В связи с этим она просила отложить торги до решения дела в суде, что и было, видимо, сделано. Судя по справке, подготовленной Дибичем в январе 1828 г., по делу об отдаче Щепиной-Ростовской оставшегося после сына имения со 140 душами, «Комитет министров положил дело о праве наследства предоставить законному его течению и решить оное немедленно, но как г. и. благоугодно было обратить внимание на положение княгини Щепиной-Ростовской, то оказание ей какого-либо денежного пособия предать на высочайшее благоволение.

Соображаясь с существующими примерами, - продолжает Дибич, - не благоугодно ли будет е. и. в. определить негласное ежегодное пособие княгине Щепиной-Ростовской, соразмерное жалованью, которое получал сын её, быв штабс-капитаном старой гвардии, т. е. по 780 руб. в год, как сим пользуются жёны государственных преступников Берстеля, Тизенгаузена и Штейнгейля, каждая по 500 руб.» (л. 260). В конце января начальник Главного штаба приказал «прилагаемые 500 руб. отослать вдове капитанше княгине Щепиной-Ростовской», а о «доставлении ей на будущее время ежегодного подобного пособия на основании высочайшего соизволения <...> сделать надлежащее распоряжение»27.

В ряде случаев неясны мотивы, которыми руководствовался Николай I при определении вида помощи, - единовременной или ежегодной, а также её суммы. К примеру, укажем на поданное в сентябре 1826 г. через Дибича прошение на имя государя матери Н.Ф. Лисовского, Евдокии Фёдоровны. К прошению было приложено свидетельство из Кременчугской городской полиции, удостоверяющее, что Лисовская, «оставшись по смерти мужа её во вдовстве, находится в таковой бедности, что, скитаясь по чужим домам, питается с нуждою от сострадательных лиц подаянием <...> Полиции совершенно ведомо, что просительница Лисовская, при всём честном её поведении, есть весьма жалостного от бедности её положения» (л. 55). Но царь почему-то ограничился выделением ей лишь 200 руб. единовременно.

Нередко причиной неудовлетворения просьбы были сомнения в обоснованности обращения за помощью. Думается, потому было отказано, например, отцу подпоручика Н.П. Кожевникова, осуждённого по X разряду. В своём прошении «провиантский» чиновник 7 -го класса Павел Кожевников писал: «При 60-летней моей старости имею я <...> ещё трёх взрослых детей: служащего прапорщиком л.-гв. в Измайловском полку и находящегося ныне в школе гвардейских прапорщиков и двух взрослых дочерей - девиц без матери, без состояния <...> кои призрены по сиротству родственниками и живут у них <...>

Имею я по наследству от родителей моих Псковской губ. в Новоржевском уезде сельце Гришине около 70 душ ревизских да в Петербурге <...> деревянный ветхий дом, на шести саженях состоящий, который не оплачивает даже квартиры за 400 руб. в год, мною нанимаемой. За сим более нигде и никакого имущества не имею. Сие моё достояние никак не могло удовлетворить необходимым семейным нуждам нашим <...> на содержание моё с дочерьми, а более на вспомоществование сыновьям моим по службе, то по самой сущей необходимости ввергнулись в отяготительный для нас долг до 14 тыс. руб., который по неимению средств к заплате приводит семейство в совершенное изнеможение» (л. 37-37 об.).

Ответа не последовало (вероятно, и Николай I, и Дибич хорошо представляли возможности «провиантских» чиновников, да и 70 душ крепостных давали какой-то доход).

При рассмотрении некоторых прошений иногда прибегали к дополнительным разысканиям. Так, например, в июне 1826 г. Дибич распорядился доставить сведения «о положении, образе жизни и семействе» матери А.О. Корниловича. На этот запрос подольский гражданский губернатор сообщал, что вдова Корнилович, 50 лет, имеет пятерых детей, из которых один «государственный преступник», а другой находится на службе по квартирмейстерской части28, три дочери (две замужние, одна, девица, при ней).

Её «состояние заключается в доме, состоящем в г. Могилёве, из коего уплачено государственной подати за 10 душ дворовых людей её. Сверх того она имеет в общем владении своём небольшую часть имения Ушицкого уезда в с. Борсуковцах за сумму, позаимствованную помещиком Тршцецким у её покойного мужа, где она и живёт. Будучи 15 лет вдовою, она неусыпными трудами по хозяйству доставила воспитываемым детям образа жизни и поведения во всех отношениях столь отличного, что приобрела общую репутацию редкой хозяйки, примерной матери и лучшей христианки, но от трудов её здоровье так ослабло, что уже не в состоянии далее сама обеспечивать своего с дочерьми содержания» (л. 43-43 об.). Резолюция царя приведена выше.

В соответствии с указанием Дибича Потапов 21 октября 1827 г. направил запрос казанскому генерал-губернатору А.Н. Бахметеву с целью выяснить нужду проживавшей в Казани матери В.А. Дивова. В своём ответе генерал-губернатор сообщал, что Дивова нуждается в пособии и приложил «подписку», взятую от неё:

«Я, нижеподписавшаяся вдова, коллежская асессорша Аграфена Борисова, по мужу Дивова, на вопрос казанского гражданского губернатора о объяснении нужд моих, имею честь доложить его превосходительству, что я нахожусь в бедном положении, чувствую совершенную слабость в здоровье и тупое зрение в глазах, лишающие меня средств к снискиванию себе пропитания собственными трудами.

В сём положении имею нужду в помощи и осмеливаюсь просить от щедрот всемилостивейшего г. и. к содержанию и пропитанию себя вспоможения» (л. 248). В декабре того же года вдове Дивовой было назначено единовременное пособие в 500 руб. ассигнациями. В марте следующего года было получено уведомление о вручении Дивовой «за вычетом на почтовую пересылку 492 руб. 521/2 копеек с роспискою» (л. 249-268).

В октябре 1827 г. Потапов запросил московского генерал-губернатора о возрасте сыновей В.И. Штейнгейля, включённого им в «первый разряд». После долгих розысков выяснилось, что 10-летний Николай в январе 1828 г. был принят в Горный корпус на собственный пансион вел. кн. Михаила Павловича и на казённое содержание до определения в Артиллерийский корпус, 13-летний Всеволод в сентябре 1827 г. поступил в Морской кадетский корпус в малолетнюю роту (л. 290-290 об.).

28 ноября 1827 г. Николай I распорядился дополнительно: «Вдове Штейнгейлевой делать такое же вспомоществование, как и Тизенгаузевой» (л. 227), т. е. по 500 руб. ежегодно. Но у Штейнгейля были ещё два мальчика - четырёх и двух лет, а так как по существующему правилу в кадетские корпуса принимались дети дворян не моложе восьми и не старше двенадцати лет, то исполнить царскую резолюцию - «детей в кадеты» - было затруднительно. И хотя Потапов установил, что ранее в I Кадетском корпусе имелось отделение для малолетних, в который определялись дети шести и даже трёх лет от роду, тем не менее всё же было принято решение отдать детей Штейнгейля в корпус «по достижении ими надлежащего возраста» (л. 298, 299), что и было впоследствии осуществлено.

Возник и вопрос о том, по чьему распоряжению были зачислены в учебные заведения старшие дети Штейнгейля. Дежурный генерал Морского штаба сообщил, что Всеволод был записан по всеподданнейшему прошению баронессы Штейнгейль кандидатом в Морской кадетский корпус по высочайшему повелению ещё в феврале 1826 г. (царь запамятовал?) и затем включён в штат корпуса.

Николай же поступил в Горный кадетский корпус по отношению придворной конторы вел. кн. Михаила Павловича от 5 декабря 1827 г. на полное его иждивение (л. 292-296). Все три дочери Штейнгейля также учились на казённый счёт, а младшая из них, Людмила, вопреки правилу не принимать в одно светское учебное заведение более одного члена семьи, была зачислена пансионеркой Николая I в тот же Екатерининский институт, который закончила средняя из сестёр, Надежда29.

Не исключено, что это стало возможным благодаря ходатайству перед царём начальника Канцелярии III Отделения А.Н. Мордвинова, с которым Штейнгейль сражался в рядах Петербургского ополчения в 1812 г . и которому он регулярно писал доверительные письма из ссылки, обращаясь и с различного рода просьбами30. А может, такое внимание к семье бывшего барона объясняется репликой Николая I, оброненной им во время допроса Штейнгейля в январе 1826 г. В ответ на слова барона о том, что он «ни мыслями, ни чувствами не участвовал в революционных замыслах31; и мог ли участвовать, имея кучу детей!», государь прервал его: «Дети ничего не значат, твои дети будут мои дети!»32 И действительно, заботу о них он взял на себя33.

Вообще, надо сказать, что и его отношение к Штейнгейлю - автору, пожалуй, наиболее содержательного критического послания Николаю I из Петропавловской крепости, значительная часть которого была дословно включена в «Свод показаний членов злоумышленного Общества о внутреннем состоянии государства» и послужила впоследствии (как и весь «Свод») негласной основой для ряда преобразований, осуществлённых в николаевское царствование, - было особым (возможно, именно в силу практической полезности предложенных им мер совершенствования социально-экономических и политических структур государства).

Напомним в этой связи резолюцию Николая I от 27 декабря 1836 г. на докладе А.X. Бенкендорфа о просьбе Штейнгейля перевести его в Ишим или другой ближайший к России город «для возможного утешения моего невинного, но не менее страждующего семейства». Для убедительности он добавил, что четверо его сыновей, «может быть, кровью запечатлеют верноподданническую благодарность»34. Просил также Бенкендорфа исходатайствовать ему прощение в сердце государя.

Резолюция растроганного, видимо, таким обращением царя была великодушной: «Согласен, давно в душе простил его и всех»35. Конечно, можно и должно сомневаться в искренности заявления императора о прощении всех, ибо несколько ранее А.Ф. Бриген, просившийся из забытого Богом Пелыма в «место поюжнее», получил отказ самодержца: «Начали все проситься, надобно быть осторожным в согласии». И только спустя пять лет Бриген был переведён в Курган, да и то лишь после рапорта начальника 7 -го округа Корпуса жандармов Маслова о его серьёзной болезни36.

Позднее, в июне 1853 г., на просьбу престарелой матери декабриста П.А. Муханова о разрешении сыну приехать в Москву или Московскую губернию, чтобы увидеть его перед смертью, царь также реагирует отнюдь не в духе всепрощения: «Согласен, ежели Закревский согласится, всё-таки надо будет за ним строжайше смотреть, ибо я знал его скрытный характер, не заслуживающий никакого доверия, что и доказал»37. Отрицательный ответ московского генерал-губернатора А.А. Закревского, конечно, был предопределён. Но в любом случае такие факты добавляют новые штрихи к характеристике неровных отношений Николая I к декабристам и к их семьям38.

Судя по содержанию других резолюций, можно уверенно заключить, что Николай I, принимая решение об оказании помощи, сознательно делал различие между декабристами - «государственными преступниками» в его глазах - и их семьями.