© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



Из переписки А.А. Бестужева.

Posts 1 to 10 of 112

1

Письма А.А. Бестужева к П.А. Вяземскому (1823-1825)

Публикация и комментарии К.П. Богаевской

Вступительная статья Н.Л. Степанова

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUudXNlcmFwaS5jb20vYzg1MjAyOC92ODUyMDI4OTMyLzFjZWE2OC9xYm9VOC1Vd1JsWS5qcGc[/img2]

Николай Александрович Бестужев. Портрет Александра Александровича Бестужева. 1828-1829. Картон, акварель. 15,5*13 (л). Всероссийский музей А.С. Пушкина. С.-Петербург.

Среди «фаланги героев», «богатырей, кованных из чистой стали с головы до ног», - как назвал Герцен людей 14 декабря, - видное место занимает А.А. Бестужев (Марлинский), ближайший друг и соратник Рылеева. Наряду с Рылеевым, Раевским, Кю­хельбекером и другими писателями-декабристами Александр Бестужев являлся: пропагандистом передовых, свободолюбивых идей.

Блестящий прозаик, одаренный поэт, выдающийся критик и теоретик литературы, Бестужев оставил заметный след в русской литературе. Его разнообразная и плодотворная литературная деятельность была трагически оборвана событиями 14 декабря. Однако, несмотря на длительное тюремное заключение и тяжелые условия ссылки; в далекой Сибири, а затем солдатской службы на Кавказе, Бестужев не прекра­щал своей творческой работы. За годы им был написан ряд наиболее известных его повестей, стихотворений, этнографических очерков.

Литературная деятельность будущего декабриста началась в 1818 г., когда он впервые выступил в журналах с переводами и критическими статьями.В 1820 г. его избрали членом Вольного общества соревнователей просвещения и благотворения. Знакомство в мае 1822 г. с Рылеевым, который, по свидетельству самого Бестужева, «пылким своим воображением» «увлекал его, привело Бестужева в состав Северного общества. Принятый Рылеевым в январе 1824 г. в члены Тайного общества, Бестужев стал вскоре одним из наиболее видных его участников, горячо поддерживая Рылеева в борьбе с ликвидаторскими настроениями умеренной части Общества. Все поведение Бестужева в течение последнего, решающего года существования Северного общества свидетельствует об его активной, выдающейся роли в подготовке назревавших собы­тий.

Не менее важна и литературная деятельность Бестужева, осуществлявшего идейно-пропагандистскую программу Тайного общества. Критические статьи и повести Бестужева развивали и пропагандировали идеи гражданского патриотизма и воспитывали в духе передовых, революционных идеалов декабристов. Особенно большое значение имело издание декабристского альманаха «Полярная звезда». Светские и служебные успехи молодого блестящего гвардейского офицера, адъю­танта герцога Виртембергского, были своего рода прикрытием этой кипучей революционной деятельности. А. Бестужев все время находился в центре событий, он без колебаний присоединился к Рылееву в вопросе о революционном перевороте и свержении царя.

О серьезности и широте его политических взглядов свидетельствует и такой замеча­тельный документ, как обращение к Николаю I, написанное Бестужевым во время следствия в Петропавловской крепости (в декабре 1825 г.). В «письме», являющемся по су­ществу настоящим политическим трактатом, Бестужев дает глубокий анализ причин возникновения декабристского движения, проницательно и метко характеризуя эконо­мическое и политическое состояние России, положение различных классов и сословий  на протяжении первой четверти века. Бестужев в своем трактате указал на решающее значение общенародного патриотического подъема в Отечественную войну 1812 года, знаменовавшего «начало свободомыслия в России». «Еще война длилась, - писал Бестужев, - когда ратники, возвратись в дом, первые разнесли ропот в классе народа. "Мы проливали кровь, - говорили они, - а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас вновь тиранят господа"».

Бестужев рисует потря­сающую картину угнетения помещиками крепостных, лихоимства, злоупотребле­ний и казнокрадства чиновников. Он говорит о росте недовольства политикой ца­ризма среди самых разнообразных слоев населения: мещанства, купечества и передовых кругов дворянства. «Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались», - заключает эту картину вопиющего произвола Бестужев. В своем пись­ме он выдвигает целый ряд предложений и проектов, направленных на преодоление феодально-крепостнической системы и, что особенно интересно и существенно, ряд мероприятий, открывающих путь капиталистическому развитию народного хозяйства.

Весьма значительную и активную роль сыграл Бестужев в дни, предшествовав­шие восстанию, вместе с Рылеевым проявив решительность и энергию как в обсужде­нии плана переворота, так и своим непосредственным участием в нем. Бестужев привел на Сенатскую площадь Московский полк, распропагандированный его пламенной речью. Как видно из следственного дела, Бестужев 14 декабря «ходил по ротам Московского полка, говорил сильно и возбудил нижних чинов к мятежу». Убе­дившись в поражении восстания, Бестужев явился на гауптвахту Зимнего дворца и был на следующее утро заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

В донесении Следственной комиссии он обвинялся в том, что, «по собственному при­знанию, умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии, возбуждал к тому других; соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии. Уча­ствовал в умысле бунта привлечением товарищей и сочинением возмутительных сти­хов и песен. Лично действовал в мятеже и возбуждал к оному нижних чинов». Все эти обвинения довольно полно характеризуют революционную деятельность Бестужева, отнесенного в приговоре, наряду с важнейшими участниками восстания, к «первому разряду», то есть приговоренного к смертной казни. Лишь по прочтении приговора ему объявлена была царская «милость» - замена смертной казни двадцатилетней каторгой.

Около четырех лет провел Бестужев в заключении и ссылке в Сибири. В 1829 г. он был определен рядовым в Кавказский корпус. Однако эта новая «милость» мало облегчила судьбу писателя. Бесправное положение рядового в действующей армии, изнурительный климат, неусыпный полицейский надзор - все это подтачивало его надорванное здоровье. Единственным проблеском в этой кочевой и безрадостной жизни явилась для Бестужева возможность печататься, хотя ему пришлось скрыть свое имя под псевдонимом «Марлинский».

В 1830 г. в «Сыне отечества» была напечатана его повесть «Испытание», за которой последовал ряд других повестей и очерков, вновь принесших широкую известность ссыльному писателю. Производство Бестужева в первый офицерский чин в конце 1836 г. за проявленную в боях храбрость, дававшее возможность оставить военную службу, не было утверждено Николаем I. На ходатай­ство Воронцова разрешить Бестужеву оставить военную службу для занятий «словес­ностью» царь ответил отказом. 7 июня 1837 г. Бестужев был убит в сражении около мыса Адлер. Наряду с Рылеевым, Пушкиным, Грибоедовым и Лермонтовым Герцен поместил Александра Бестужева в почетном и горестном мартирологе жертв нико­лаевского царствования.

*  *  *

В литературной и общественной жизни двадцатых годов критическая деятельность Бестужева сыграла выдающуюся роль. Его знаменитые ежегодные обзоры в «Полярной звезде» на 1823, 1824 и 1825 гг. с особенной полнотой выражали взгляды декабристов и явились важными этапами в развитии русской критической   и эстетической мысли. В своих статьях Бестужев смело пропагандировал и развивал те общие принципы, которые были сформулированы в уставе Союза Благоденствия и сводились к требованию общественной, гражданской направленности литературы. На­стаивая на ее воспитательном значении, декабристы видели в литературе мощное средство пропаганды своих идей.

В своих статьях Бестужев сочетал четкость и остроту критического анализа с постановкой важных теоретических проблем. Эстетические принципы революцион­ного романтизма, положенные в основу его критических суждений, сводились прежде всего к требованию национальной самобытности русской литературы, к отстаиванию ее тесной связи с жизнью, выражению в ней передовых гражданственных идей. Бестужев резко выступал против «безнародности» тех писателей, которые пытались  вместо обращения к русской жизни и к национальным истокам литературы следовать иноземным образцам.

Восставая против преклонения перед иностранным, Бестужев подчеркивал, что каждая литература имеет свой национальный характер, свои осо­бенности, которые должны уважаться и цениться: «...все образцовые дарования носят на себе отпечаток не только народа, но века и места, где жили они, следовательно, под­ражать им рабски в других обстоятельствах невозможно и неуместно. Творения зна­менитых писателей должны быть только мерою достоинства наших творений». Чувство национальной гордости, требование, обращенное к писателям, создавать произведения, достойные своего народа, являются основой статей Бестужева.

Бестужев правильно оценил возросшую политическую и общественную роль ли­тературы, особенно сказавшуюся в пору Отечественной войны 1812 года: «Тогда сло­ва: Отечество и слава электризовали каждого. Каждый листок, где было что-нибудь отечественное, перелетал из рук в руки с восхищением». В противовес этому оживлению литературы в период войны общественное внимание к ней, по мнению критика, в последующие годы угасло, «ход словесности» замедлился, что и привело к «совершен­ному оцепенению словесности».

В обзорах «Полярной звезды» Бестужев выдвигал на первое место произведения Фонвизина, Крылова, Грибоедова, Жуковского и Пушкина, видя в этих писателях наиболее полное выражение гения русского народа и национального своеобразия рус­ской литературы. В статье «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823) Бестужев дает характеристику всей прошлой литературы, желая тем самым подчерк­нуть, насколько широки и плодотворны традиции русской культуры.

Заслугой критика-декабриста является и та высокая оценка, которая дана была им творчеству Пушкина и Грибоедова. «Новый Прометей, - писал Бестужев о Пушкине в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России», - он похитил небесный огонь и, обладая им, своенравно играет сердцами». Особенно высоко оценил Бестужев: только что появившуюся поэму Пушкина «Кавказский пленник», сказав о ней, что она «блистает роскошью воображения и всею жизнию местных красот природы». Однако, несмотря на эту восторженную оценку творчества Пушкина, в своем понима­нии его Бестужев был все же ограничен принципами романтической эстетики. Особен­но близкими и понятными ему оказались «южные», романтические поэмы Пушкина, тогда как реализм «Евгения Онегина» он так и не сумел до конца понять.

Эту ограниченность Бестужев преодолел в оценке комедии Грибоедова «Горе от ума», известной в то время лишь в рукописных списках. «„Горе от ума - феномен, - говорит Бестужев, - какого не видали мы от времени "Недоросля". Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствова­ниях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного рус­ского языка в стихах - все это завлекает, поражает, приковывает внимание». Под­черкивая жизненность характеров, «зеркальную» правдивость комедии Грибоедова, Бестужев во многом выходил за пределы своей романтической концепции искусства; хотя он так и не смог признать победы реализма, как начала нового этапа в раз­витии русской литературы.

Проницательную и глубокую оценку дал Бестужев и творчеству Крылова, увидав в его баснях выражение национального характера русской литературы и острую политическую сатиру, «...его каждая басня - сатира, - писал Бестужев в «Полярной звезде» на 1823 г., - тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия». Борясь за национальную самобытность литературы, Бестужев, как и другие декабристы, нередко отождествлял ее с национальной исключитель­ностью. Тем более существенно отметить высокую оценку им передовых явлений западно-европейской литературы.

Он с огромным уважением и восхищением гово­рит о «гениях всех веков и народов» - Шекспире, Мольере, Вольтере, Тассе («Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов»). Особый интерес представляет его восторженный отзыв о Байроне, вызванный смертью английского поэта (в письме к Вяземскому от 17 июня 1824 г.): «Мы потеряли брата, князь, в Бейроне, человечество - своего бойца, литература - своего Гомера мыслей». Бестужев подчеркивает, что этого «исполина» изгнали «клевета и зависть» из его отечества.

Деятельность Бестужева-критика высоко оценил Белинский, охарактеризовавший умение Бестужева остро и смело откликаться на литературно-общественные вопросы. Говоря о его «обозрениях» в «Полярной звезде», Белинский отмечал, что «от этих обо­зрений сыры-боры разгорались, поднимались страшные чернильные войны; обозрения давали жизнь литературе, - в них принимала жаркое участие даже и публика, не только сами литераторы». Этот темперамент критика и идейную целеустремлен­ность политического борца Бестужев проявил как в критической деятельности, так и в своей переписке, во многом ее дополнявшей.

*  *  *

Существенной частью критической деятельности Бестужева является его пере­писка. В письмах он высказывается более откровенно и непосредственно, чем в статьях. Видное место в эпистолярном наследии Бестужева принадлежит его письмам к Вяземскому, публикуемым ниже.

Отношения Бестужева с Вяземским заслуживают особого внимания, знаменуя со­бой попытки декабристов привлечь к участию в Тайном обществе новых членов из среды передовых литераторов тех лет. В двадцатые годы Вяземский - один из наиболее близких к декабристам писателей. Друг Пушкина, М.Ф. Орлова и ряда других общественных и литературных деятелей, в той или иной мере связанных с декабрист­ским движением, Вяземский в этот период во многом был близок и к их программным установкам.

Убедившись в лицемерии политики Александра I и его «конституционных» начинаний, Вяземский проникся оппозиционными настроениями и весьма скептически и ядовито отзывался об Александре I и всей императорской фамилии в своих интим­ных разговорах и письмах. «Нас морочат и только; великодушных намерений на дне сердца нет ни грош, - писал он в августе 1820 г. о царе А.И. Тургеневу. - Хоть сто лет он живи, царствование его кончится парадом, и только». Разочарование в конституционных планах Александра I все больше толкало Вяземского на сбли­жение с декабристами, на переход от либерального салонного фрондёрства к более активным формам политического протеста.

С наибольшей полнотой и определенностью эти настроения Вяземского сказались в стихотворении «Негодование» (1820), которое по одному из более поздних (1827) безыменных доносов называлось даже «катехизисом заговорщиков». «Негодование» Вяземского включается в круг таких близких декабри­стам поэтических деклараций, как «Вольность» и «Кинжал» Пушкина, послание «К временщику» Рылеева и др. В своих бичующих стихах Вяземский дает смелое обличение александровского режима:

Насильством прихоти потоптаны уставы;
С поруганным челом бесчеловечной славы
Бесстыдство председит в собрании вельмож.

В этом стихотворении Вяземский поднимался до декабристского пафоса, предве­щая близящееся торжество свободы:

Он загорится день, день торжества и казни, -
День радостных надежд, день горестной боязни.
Раздастся песнь побед, вам, истины жрецы,
Вам, други чести и свободы!

Вяземский сам распространял списки «Негодования» в письмах к близким ему лицам.

Оппозиционное настроение Вяземского этих лет сказалось и в ряде острых эпи­грамм и в стихотворении «Петербург», которое из-за цензурных препон могло быть напечатано лишь в отрывке в «Полярной звезде» на 1824 г. В 1822 году Вяземский вы­ступил и с программным предисловием к отдельному изданию «Бахчисарайского фонтана» Пушкина, в котором отстаивал принципы национально-романтической эстети­ки, близкие воззрениям декабристов. Таким образом, в годы, непосредственно предшествовавшие декабрьским событиям, Вяземский во многом сближался с декабристами, хотя и тогда едва ли его можно было считать «декабристом без декабря».

Республикан­ские планы декабристов, их программа широких демократических реформ и, в особен­ности, решение осуществить вооруженный переворот были чужды Вяземскому. В дальнейшем, после разгрома декабристов, начиная с конца 20-х годов, Вяземский проделал эволюцию вправо, завершив ее переходом в правительственный лагерь.

Знакомство Бестужева с Вяземским состоялось в феврале 1823 г., во время пре­бывания Бестужева в Москве. В записях о поездке в Москву, имеющих характер дневника, Бестужев в первые дни отмечал «знакомство с Вяземским». Имя Вяземского неоднократно встречается и в последующих московских записях Бестужева, свидетель­ствуя о частых встречах и беседах между ними. Эти личные встречи делают весьма прав­доподобным предположение, что поездка Бестужева имела целью наладить связь с прогрессивными кругами Москвы, в частности с Вяземским.

Хотя сам Бестужев был принят в Тайное общество позже (в январе 1824 г.), но с начала 20-х годов его бли­зость с Рылеевым и сотрудничество с ним по редактированию «Полярной звезды» де­лали Бестужева одним из литераторов, близких к Обществу и в той или иной мере выполнявших его поручения. Разговоры Бестужева с Вяземским в Москве, вероятно, не ограничивались лишь литературными темами. Вспоминая через много лет свои отношения с декабристами, Вяземский писал, стремясь реабилитировать себя в отношении связей с декабристами: «Мне говорили после, что Якубович и Але­ксандр Бестужев были откомандированы в Москву, чтобы меня ощупать и испытать. Они у меня обедали. Разговор коснулся и немцев в России.

В продолжение споров я сказал наотрез, что не разделяю этих общих мест, которые в ходу у нас». Речь здесь идет, однако, о вторичном приезде Бестужева в Москву в конце апреля 1825 г., когда Бестужев был в Москве одновременно с А.И. Якубовичем и вновь встре­тился с Вяземским. Именно в это время, будучи уже членом Тайного общества, Бестужев пытался привлечь в Общество и Вяземского. Об этой поездке Бестужев сообщал в письме к Рылееву от 12 мая 1825 г. Во всяком случае непосредствен­ным результатом первой поездки Бестужева явилось привлечение Вяземского к участию в «Полярной звезде». «Пишите ко мне, пишите для публики, для „Поляр­ной звезды"», - призывал Бестужев Вяземского в письме от 23 мая 1823 г., вскоре по возвращении в Петербург.

Самый тон и характер этой переписки Бестужева с Вяземским, относящейся к 1823-1825 гг., свидетельствует о том, что общий контакт был между ними установлен. Это переписка людей во многом сходящихся в оценке общественных и литературных явлений. Естественно, что обоим корреспондентам приходилось соблюдать сугубую осторожность в переписке, просматривавшейся по­лицией, и, упоминая о вопросах политического порядка, прибегать к отдаленным и туманным намекам. В письмах Бестужева его прямые указания на тяжесть «почтового красноречия», следовательно он знал что-то о внимании полицейских властей к его переписке.

Но и эти намеки характерны, так как они являлись продол­жением разговоров, которые велись при личных встречах. Так, в первом же письме из Петербурга Бестужев как бы между строк сообщает: «Манюэль занимает многих, а парады - почти всех...». Учитывая, что как раз в это время Манюэль, глава либеральной оппозиции во французской палате депутатов, выступил с речью, истолкованной как панегирик революции 1793 г., и был исключен из палаты, - интерес «многих» к этому политическому событию, противопоставленный увлечению парадами в придворных кругах, весьма характерен.

Бестужев нередко касается в письмах столь острых политических тем, что его на­меки приобретают недвусмысленный характер. Так, в письме от 5 сентября 1823 г., спрашивая Вяземского о московских новостях в связи с приездом в Москву Александра I, Бестужев с едкой иронией замечает: «Теперь государь осчастливил москвичан своим воззрением - и кривой рог изобилия опрокинулся над великими тузами. Ве­селее ли от того Москва? - сказывают здесь, что Голицын для показу государю велел всем отставным выбрить усы насильно, чтобы дать им европейский вид? - О просвеще­ние! если это правда, даже если и неправда, то выдумка стоит России».

Такие полные горечи, негодующие признания, выдающие оппозиционные настроения Бестужева, часто встречаются в его письмах. Так,в письме от 17 июня 1824 г., откликаясь на живо заинтересовавшее его предложение Вяземского о «составлении общества для издания книг», Бестужев с грустной иронией говорит о полной невозможности такого предприятия в России: «Оглянитесь кругом себя и кого найдете Вы помощниками радушными?». Не видя сил, которые могли бы поднять такое большое дело, Бестужев напоминает и о цензурных рогатках.

Письма Бестужева к Вяземскому наглядно рисуют и ту борьбу, которую при­ходилось вести писателям-декабристам с представителями литературной реакции. Бестужев выступает против реакционных эпигонов классицизма, группировавшихся в Петербурге вокруг кн. Цертелева, а в Москве - вокруг «Вестника Европы», возглавлявшегося в те годы Каченовским. Журнал Каченовского к этому вре­мени стал оплотом литературной и политической реакции. Однако реакционный характер деятельности Каченовского Бестужев разглядел не сразу, находя в нем «кой-какие литературные заслуги» (письмо от 28 января 1824 г.).

Лишь под влиянием писем Вяземского и, главным образом, полемики, возникшей по поводу его предисловия к «Бахчисарайскому фонтану», в которой особенно явно выразилась консервативная позиция «Вестника Европы», Бестужев решительно и резко осудил Каченовского. В письме от 1 марта 1824 г. Бестужев с негодованием отзывается о критике Каченовского на «Полярную звезду», видя в его статье «созвездие глупости, мерзости и дурного вкуса». В письме от 7 мая 1824 г. Бестужев дал неприми­римо-отрицательную оценку реакционным эпигонам классицизма, замечая по поводу полемики Вяземского с М.Т. Каченовским и М.А. Дмитриевым, разгоревшейся после выхода предисловия к «Бахчисарайскому фонтану»: «Бой Ваш с классиками много занимал меня, ответы Ваши радовали, но скажу правду - эти животные не стоили ответа; им правда и ум, как к стене горох».

Уже первое письмо Бестужева свидетельствует об активной роли его в Вольном обществе любителей российской словесности, издававшем журнал «Соревнователь просвещения». Положению в Обществе «левого», прогрессивного крыла литераторов, воз­главлявшегося декабристами Ф.Н. Глинкой и Рылеевым, и борьбе их с реакционной группировкой Бестужев посвящает довольно много места в письмах к Вя­земскому. Декабристы и близкие к ним писатели рассматривали Вольное общество как один из легальных филиалов Союза Благоденствия, а затем Северного общества, стараясь направить литературную деятельность Вольного общества надуть пропа­ганды декабристских и вообще прогрессивно-патриотических идей. Письма Бестужева полны забот об издании «Полярной звезды».

Бестужев неоднократно сообщает Вяземскому о необходимости привлечь новых сотрудников, чтобы сделать издание идейно и художественно значительным. Так, в письме от 5 апреля 1823 г. он просит Вяземского помочь ему получить материалы для альма­наха от поэта-партизана Дениса Давыдова и молодого поэта Ознобишина, а также просит Вяземского прислать его собственные произведения. Письма Бестужева сви­детельствуют о том, как упорно декабристы привлекали в «Полярную звезду» лучшие передовые литературные силы двадцатых годов. Вместе с тем переписка его с Вязем­ским демонстрирует, в каких трудных условиях, в обстановке какого цензурного гнета приходилось осуществлять издание альманаха. Жалобами на цензуру полны многие письма Бестужева. Несмотря, однако, на все эти издательские трудности, не­смотря на цензурные запреты, сокращения и искажения публикуемых материалов, выход каждой книжки «Полярной звезды» становился подлинно литературным собы­тием. «Нынешняя „ Звезда" у нас разошлась в 3 недели до одного экз<емпляра>», - сообщал Бестужев Вяземскому 28 января 1824 г.

Подготовляя издание «Полярной звезды» на 1825 г., Бестужев высказывает Вяземскому свои опасения по поводу ее содержания и негодует на происки Воейкова, напечатавшего в своем журнале «Новости литературы» отрывки из «Братьев разбой­ников» Пушкина, переданных поэтом для «Полярной звезды». Стремясь сделать «Полярную звезду» влиятельным и популярным изданием, Бестужев ревниво отно­сится к другим альманахам, вроде «Северных цветов», издававшихся Дельвигом, опасаясь ухода из «Звезды» ее наиболее видных сотрудников.

В письме к Вяземскому от 20 сентября 1824 г., жалуясь на Дельвига как издателя «Северных цветов», Бестужев даже говорит, что может быть придется отложить издание «Полярной звезды» на 1825 г. «до времен более благоприятных, чем нынешние, хотя, - добавляет он, - и не хочется сойти с поля без бою». Однако эти слова рассчитаны были прежде всего на то, чтобы побудить Вяземского прислать для «Звезды» стихи и получить материал у ряда московских писателей. Письма Бестужева наглядно показывают, какую на­стойчивость и энергию приходилось проявлять издателям «Звезды», чтобы сделать свой альманах идейно и художественно полноценным и содержательным. Поэтому так сильно задет был Бестужев замечанием Вяземского, что «Полярная звезда» на 1824 г. «не имеет блеска прошлогодней», так как в ней якобы «много детского ле­петания» и «мало мыслей».

В ответном письме от 28 января 1824 г. Бестужев с горечью упрекает цен­зуру, которая «обрезала наши червонцы, а многие медали и вовсе выбросила вон»; в частности, это относилось и к стихам Вяземского, переданным им для альманаха, что и вызвало негодование их автора. Бестужев предстает здесь как поборник идейной, активно воздействующей на общество литературы, как теоретик декабрист­ского революционного романтизма.

В письмах Бестужева к Вяземскому проходит литературная жизнь 1823-1825 гг. Бестужев упоминает о событиях этих лет, дает оценки литературным произведениям, как мы уже упоминали, со скорбью откликается на смерть Байрона. Особенно большой интерес представляют его высказывания о Пушкине, Грибоедове, Рылееве, Крылове, Жуковском. Несмотря на то, что в «Полярной звезде» печатались произ­ведения Жуковского, Бестужев в письмах говорит с иронией о том, что «пудра стала его стихия», намекая на близость Жуковского ко двору, сурово осуждавшуюся дека­бристами (письмо от 1-18 января 1824 г.).

Многократные упоминания о Пушкине, находившемся в эти годы вне Петербурга (сначала в южной ссылке, затем в Михай­ловском), почти все связаны с получением его произведений для «Полярной звезды», объединившей уже в 1823 г. крупнейших писателей прогрессивного лагеря. Пушкин и его творчество занимают одно из центральных мест в критических статьях и письмах Бестужева. Он приветствовал появление романтических поэм Пушкина, в особенности выделив «Цыган», в которых, по его словам, - гений Пушкина, «откинув всякое подражание, восстал в первородной красоте и простоте величественной». Однако положительно отозвавшись о первой главе «Евгения Онегина», Бестужев, недооценил последующих, в которых особенно полно проявился реализм Пушкина.

В целом критическая деятельность Бестужева оставила заметный и глубокий след в развитии русской критической мысли своим утверждением национального характера русской литературы, требованием ее идейной, передовой направленности. Публикуемые здесь письма А.А. Бестужева к Вяземскому насыщены боль­шим количеством общественных и литературных фактов, изобилуют меткими и острыми оценками современной литературной жизни, дают наглядное представление о характере литературно-эстетических взглядов критика-декабриста и несомненно займут видное место в его критическом и эпистолярном наследии.

2

1. 

Петербург. 21 марта 1823 г.

Ваше сиятельство, 

князь Петр Андреевич, 

С грустью расстался я с Москвою, которая красна для меня стала друже­ством Вашим1. Я уехал неожиданно, чтоб не грустить <в> минуту реши­тельности - иначе долго б, долго б не собрался я выбраться из любез­ного Вашего круга. Не скажу Вам ничего о дороге, потому что не люблю вспоминать неприятного и еслиб не боковые мои клавикорды, то я бы на­вечно выключил 4-ри <!> сутки пути из жизни и памяти. Зато шехерезадин мой сон в Москве никогда не запомнится <!>! - В Петербурге очень скучно и сухо. Манюэль2 занимает многих, а парады почти всех; я же не могу еще оглядеться и потому до сих пор ничего не делал. - В об­ществе соревнователей на 6-й неделе будет публичное заседание, меня про­сили написать что-нибудь повеселее, и от этого я в большом затруднении - по приказу трудно забавничать. Хочу написать что-нибудь вроде вечера на биваке, не знаю только как то удастся! - Не пришлете ли Вы чего-нибудь? Общество просило меня замолвить о том перед Вами3. 

Обдумывая план поездки своей в татарский Рим Ваш, я вижу, что это - дело не легкое: описывать общество - весьма щекотливо, потому что, хваля его беспрестанно, наскучишь, а приправлять анекдотами и стран­ностями - беда. Далее историческая сторона картины хороша, но что скажешь после Карамзина? да и многие ли охотники до истории! - при­дется лепить мозаик из посторонних предметов, как видно, и только клеить его московскою мастикою4. 

Сделайте одолжение, князь, засвидетельствуйте мое искреннее уваже­ние Ивану Ивановичу Дмитриеву, которого доброту и благосклонность, столь сродную талантам великим, я чувствую вполне, хотя и не умею выражать ее, -  у меня для дружбы и признательности есть только чувства, а не слова. При случае мой поклон Жихареву5, Гагарину6, В.Л. Пушкину и всем, кого любите Вы сами. О прочем напишу на днях, ибо теперь спешу к генералу7. Будьте здоровы, и веселы, и счастливы, и  успешны. 

Весь Ваш Александр Бестужев 

1823. Марта 21-го дня.

Все публикуемые здесь письма Бестужева печатаются по автографам, сохранившим­ся в Остафьевском архиве Вяземских (ЦГЛА, ф. № 195, ед. хр. 1450, лл. 1-31 и ед. хр. 5084, т. III, лл. 111-112), кроме письма № 3, находящегося в Отделе рукописей Гос. библиотеки СССР им. В.И. Ленина. 

Даты писем и названия мест, откуда они были посланы, унифицированы нами. 

1. Бестужев был в Москве с двадцатых чисел февраля по 13 марта 1823 г. К это­му времени относится и его знакомство с Вяземским (см. записки Бестужева о поездке в Москву в 1823 г. - «Памяти декабристов», Т, стр. 56-59). До личных встреч Бестужев еще 27 декабря 1822 г. вместе с Рылеевым обращался к Вяземскому с просьбой участво­вать в «Полярной звезде» на 1824 г. (см. «Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 138-140). 

2. Жак-Антуан Манюэль (1775-1827) - французский политиче­ский деятель, глава либеральной оппозиции в Палате депутатов, друг Беранже, не раз воспетый последним. 26 февраля 1823 г. Манюэль выступил в Палате депутатов с про­тестом против вмешательства Франции в гражданскую войну в Испании. Эта речь была истолкована как панегирическое воспоминание о революции 1793 г. Манюэль был об винен в оправдании цареубийства и исключен из Палаты 3 марта он был выведен из нее жандармами, что послужило поводом для большой антиправительственной демонстрации в Париже. Известия об этом событии появились в петербургских газетах в двадцатых числах марта.Подробное сообщение о речи Манюэля было опубликовано в «С.-Петербургских ведо­мостях» 20 марта. Смелое выступление французского депутата не могло не взволновать русское передовое общество и в первую очередь - будущих декабристов.   

3. О заседании в Вольном обществе любителей российской словесности см. письмо от 23 мая 1823 г. (№ 3). - Повесть «Второй вечер на бивуаке» Бестужев на заседании не читал, а напечатал в «Соревнователе», 1823, ч. XXIII, кн. I, стр. 3-28. 2 апреля <1823 г.> Вяземский писал А.И. Тургеневу: «Если встретишь поляр­ного Бестужева, скажи ему, чтобы он отдал две мои басни, взятые им у меня, в Обще­ство соревнователей для какого-то торжественного заседания, я ему дам что-нибудь другое для будущей „Звезды"» («Ост. архив»} т. II, стр. 308).

4. О поездке в Москву Бестужев не написал ничего. 

5. Степан Петрович Жихарев (1788-1860) - литератор и театрал, член «Арзамаса», впоследствии мемуарист. 

6. Гагарин - один из братьев В.Ф. Вяземской: Василий Федорович (ум. в 1829 г.; см. о нем письмо № 14) или Федор Федорович (1786-1863) - участник Отече­ственной войны 1812 г., член Военного общества, привлекавшийся к следствию по делу 14 декабря.

7. Генерал - Августин Августинович Бетанкур (1758-1824), генерал-лейтенант, директор Института корпуса инженеров путей сообщения. Бестужев с 5 мая 1822 г. состоял адъютантом при Бетанкуре. По словам Греча, Бестужев увлекся дочерью Бетанкура, но отец не допустил их брака (Н.И.Греч. Записки о моей жизни. М.-Л., 1930, стр. 474).

3

2.

Петербургу 5 апреля 1823 г.

Ваше сиятельство, 

князь Петр Андреевич, 

Третьего дни Александр Иванович Тургенев обрадовал меня новостью о рождении Вам сына1, а нам - будущего товарища. Сердечно поздрав­ляю и Вас и супругу Вашу, а желания мои благополучия новорожден­ному выскажу я шёпотом по приезде в Москву; надеюсь, что судьба не сглазит его до первого нашего свидания.

Литературных новостей в Петербурге совсем нет, а сплетней очень много. У Жуковского большое горе - сестра его Марья Андреевна умер­ла в Дерпте, и он приехал туда в день самых похорон2. Сказывают, это произвело на него ужасное впечатление, и кто, знавши его, тому не пове­рит! - Если Вы любопытны к новостям дворским, то я скажу Вам, что князь Волконский едет к водам за границу, князь Меньшиков и Закревский тоже3. Уменьшение армии уже в ходу; впрочем, все идет так же хорошо, как и прежде. 

Прилагаю здесь Фон Визина «Кориона», которого пожертвовал я Обществу года за два; но усерднейше прошу князя приказать его спи­сать, а оригинал прислать обратно4; с меня его вскорости потребуют и не дадут жить на белом свете, если оный затеряется. В обмен на эту кожа­ную древнюю монету мы с Рылеевым надеемся получить от Вашего сия­тельства несколько новых монет с новым штемпелем таланта.

Впрочем, и без того я считаю вас должником «Полярной звезды», вследствие Вашего обещания - и в этом случае я буду самым набожным заимодавцем, а сро­ки выходят5... кстати, о стихах, князь, постарайтесь прочесть ваше московское произведение Алекс. Дмитриева на Волкова, которое начинается так: «Я верую, что он по глупости один»6, - пресмешная вещь, но здесь в письме ее нет, а я незнаком был с цитатором и потому она ускользнула от копировки. Еще пощупайте молодого стихотворца, едва у Вас известного, - это Ознобишин.

У меня есть две его прелегкие штучки из Парни. Внимание Ваше ободрит его, да и мы уверимся, можно ли от него чего-нибудь дождаться7. - Денису Васильевичу замолвите словцо об обещанном8, - я уже начал было пиеску «Партизанский привал»9, но за недостатком материалов остановился. - Простите, князь, что я бременю Вас просьбами - это в полной уверенности, что Вы по любви своей к литературе и, смею надеяться, по приязни к новому знакомцу, тем не поскучаете. - Последняя моя просьба будет - дружеский привет Федору Толстому10.

Московские красавицы иногда снятся мне. - Графиня (князь отга­дает которая 11) занимает в снах моих не последнее место, и это смешение старого с новым погружает меня в какое-то раздумье и лень, поверите ли до того, что я разучился писать, не говорю уже вязать свои идеи фор­мами. Глупая должность убивает утренники мои и так проходит время 12. Часы стоят, а месяцы - бегут. В Москве было иное! 

Здравие и радость князю; этого желает преданный Вам душою

Александр Бестужев 

С. Петерб<ург>

5 апреля 1823. 

1. 28 марта 1823 г. у Вяземского родился сын Петр (ум. 18 апреля 1826 г.). Об этом см. письмо Вяземского к А.И. Тургеневу («Ост. архив», т. II, стр. 306). 

2. Марья Андреевна Мойер, рожд. Протасова (1793 - 18 марта 1823 г.) - пле­мянница и предмет многолетней любви Жуковского. 

3. Бестужев имеет в виду удаление из Главного штаба всех противников Аракче­ева: кн. П.М. Волконского (1776-1852) - начальника Главного штаба, кн. А.С. Меншикова (1787-1869) - директора канцелярии Главного штаба, А.А. Закревского (1786-1865) - дежурного генерала Главного штаба. Об этом же А.И. Тургенев писал Вяземскому 6 апреля 1823 г. («Ост. архив», т. II, стр. 310). Об отношении Бестужева и Рылеева к названным лицам см. в статье Ю.Г. Оксмана «Агитационная песня „Царь наш - немец русский"» в 59-м томе настоящего издания (стр. 72, 74, 82).

4. «Корион» - перевод Фонвизина комедии Грессе «Сидней». Вяземский 10 мая вернул рукопись Бестужеву (см. «Русская старина», 1888, № 11, стр. 316). 

5. В апреле - мае 1822 г. Рылеев от своего и Бестужева имени обращался к Вязем­скому с той же просьбой (см. «Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 138-140). - Об участии Вяземского в «Полярной звезде» на 1824 г. см. прим. 8 к письму № 6.

6. В стихах А. Дмитриева высмеивался А.А. Волков, сотрудник «Московского телеграфа», являвшийся, очевидно, предметом насмешек в кругу литераторов. 25 мая 1825 г. С.Д. Нечаев писал Бестужеву: «...пусто, как в голове поэта Волкова» («Русская старина», 1888, № 12, стр. 593). Упомянутое произведение Дмитриева в печати неизвестно. 

7. Дмитрий Петрович Ознобишин (1804-1877) - поэт и переводчик, со­трудник журналов и альманахов 1820-30-х годов.

8. Бестужев познакомился с Д.В. Давыдовым в Москве тогда же, когда и с Вя­земским (см. прим. 1 к письму № 1). В «Полярную звезду» на 1824 г. Давыдов ничего не прислал. 

9. Произведение Бестужева с таким названием до нас не дошло.

10. Федор Иванович Толстой, по прозвищу «Американец» (1782-1846) - при­ятель Вяземского, высмеянный в «Горе от ума» Грибоедова, в эпиграмме Пушкина «В жизни мрачной и презренной...» и в послании «К Чаадаеву». Вяземский в 1818 г. написал послание «Ф. И. Толстому». Бестужев познакомился с Толстым в Москве 23 февраля 1823 г. (см. «Памяти декабристов», I, стр. 56).

11. Возможно, что Бестужев имеет в виду А.П. Кутайсову - см. о ней прим. 16 к письму № 7.

12. О должности Бестужева см. прим. 7 к письму № 1.

4

3.

<Петербург. 23 мая 1823 г.>

Простите меня, любезнейший князь из всех знакомых мне князей, что давно не писал к Вам; тому причиной было публичное заседание Об­щества. Я поджидал окончания, чтобы рапортовать Вам об успехе; теперь начинаю, хотя и не от яиц Леды, хотя и не от яиц прошедшей святой недели, но почти с того же - с предуготовительных собраний, которые были весь­ма бурны.

Надо Вам сказать, князь, что у нас в Обществе, бог весть отчего, заве­лись партии. Гнедич, которого сменили с вице-президентетва, есть посе­ребренная пружина первой. Он посредством Дельвига и Плетнева, как сквозь решето, просевает слухи, которые отравляются, пройдя змеиный рот Воейкова. Следствием оных было неудовольствие Ф. Глинки на Греча и на Общество, которые, как он думает, желают его затмения1. Другая партия есть партия положительного безвкусия; у ней голова - князь Цертелев 2, а хвост (тела нет) - Борис Федоров3 и еще два или три пополз­ня.

Есть и цензурные или, лучше сказать, полицейские партизаны, имен­но - Воронов 4; прочие суть благомыслящие гласные, полугласные и без слов. Число последних статистов, как водится, есть наибольшее. Сперва споры были - назначить или пе назначать публичного чтения. Тому иные противились, потому что сами ничего не сделали; другие сомне­вались, сделают ли что-нибудь путное остальные; но как всякий из зван­ных хотел попасть в избранные - большинство решило: назначить. Я предложил между прочими и Ваш отрывок из биогр<афии> почтенного нашего поэта И.И. Дмитриева, но как рукопись была «цензуре, он до последнего заседания не был читан5.

В последнее я предло­жил Обществу исключить из числа назначенных для чтения пьес разбор од Державина Цертелевым, чистый вздор, где, кроме: прекрасно, неподражаемо, божественно, забавного было одно имя сочинителя6. Но чтоб не показать пристрастия - и свой «2-й вечер на бивуаках». Цертелев воззрился, шумел, защищал красоту своей пьесы, восстав против неформы суда, однако ж шары покатились и он слетел кубарем. - Вслед за этим Греч читал Ваш отрывок. Цертелев воскликнул против неформы, говоря, что теперь уже поздно назначение, но я доказывал неправоту, Греч настоял в исполнении и пьеса избрана была 19-ю против 4-х. Собрание исполни­лось 22-го мая, т. е. вчера, в зале Державиной. Народу было много, мелька­ли и звезды, и перья, и султаны, - чтение началось в 7 1/2 часов. Греч изло­жил во введении занятия и цель Общества и кончил благодарностию Об­щества председателю, который по болезни* не мог теперь присутствовать.

Булгарина статья была очень занимательна, однакож у нас еще не умеют ценить исторических занятий. Туманскому аплодировали; были звонкие стихи и новые картины. Корнилович всем понравился, его читал мой брат очень внятно. Рылеева «Ссыльный» полон благородных чувств и резких возвышенных мыслей, - принят с душевным ободрением. Никитин читал Вашу статью - она всем полюбилась и потому, что просто высказана, и потому, что любят героя оной. Рукоплескали. Я прочел Пушкина маленькую пьеску: «Прощание с жизнию». Пушкин - везде Пушкин. Лобанова перевод из «Федры» - хорош, Борис Федоров - гадок, словесный вор и чтец преотвратительный - не знаю, как и когда прошла сквозь оппозицию его пьеса. - В заключении Измайлов смешил более своею тушею, чем стихами. Но вообще публика была довольна очень и все прошло прекрасно. Просят поскорее еще7. 

Вот, любезный князь, вести об заседании; теперь пойдут кумовства и весточки. - Просьба или, лучше сказать, жалоба Ваша лежит у мини­стра тающа движения воды»6, но ни один ангел не сходит возмутить ее. Даже А<лександ>р Ив<анови>ч Тургенев ничего не делает; а цензура де­лает свое. Замечания ее на пьесу О липа классической глупости и варвар­ского деспотизма 9. Критика Ваша на Булгарина прекрасна и здесь ходит по рукам прежде растления, хотя я и не совсем согласен, но и силою доказательств и слогом Вашим доволен как нельзя больше, и больше гораздо преж­него10. Она пропущена, разумеется, с некоторыми пропусками. - Ваше послание зацепил князь Цертелев, человек, как видно из его творений, ничтожный, с лубочным вкусом, а, как заметно из его поступков и мнений, - способный на всякое низкое дело11. Ои малороссиянин. - Измаилов, как видно, хотел иронизировать цензуру, да сам, обрезанный ею, напечатал ей акафист; простите ему это невольное прегрешение - он, право, добрый человек12. - Впрочем, кроме приказов Уварова, здесь нет никаких ли­тературных новостей13. 

Я стыжусь говорить о себе - ничего не делая, ни о чем не заботясь. - Генерала своего я уже оставил дней 12-ть14. Ищу другого места, потому что вступать во фронт не охотник, да и кому охота жить с конями и с ло­шадиными офицерами! Эта нерешительность вредит мне - и я веду каж­дый день до вечера.

Благодаря Вас, князь Петр Андреевич, за письмо Ваше15, прошу удостоить повторениями; каждое из них мне подарок. Пишите ко мне, пишите для публики, для «Полярной звезды». Она уже формируется. Будьте счастливы, князь, этого желает истинно привязанный к Вам

Александр Бестужев 

Р.S. Еще ответец: защитник мой, ломавший за меня с Жандром указ­ки, был Яков Толстой. Прекрасный малый, но, как видите, плохой кри­тик16. Я с ним мало знаком. -  Комедию «Гофмейстер» поищу, хоть весьма сомневаюсь успеть в поисках. Об ней, что называется, и слух простыл, не только след17. 

23 мая 1823. 

*Вообразите, князь, что предложение благодарности Ф. Гл<инке> нашло против­ников в Обществе. Но левая (т. е. правая) сторона восторжествовала; он теперь не был из каприза, но со всем тем Общество обязано ему благодарностию за труды и согласие, а за редкий его нрав - уважением. Гнедич с причетом не был тоже. - Прим. Бесту­жева. 

ЛБ. Шифр М. 9514/5. Впервые неточно опубликовано Н.П. Барсуковым в «Стари­це и новизне», кн. 8. Пб., 1904, стр. 30-32. 

1. Н.И. Гнедич был вице-президентом Вольного общества со второй половины 1821 г. до мая 1823 г., когда на его место был избран Н.И. Греч. Замена Гнедича Гре­чем вызвала неудовольствие президента и идейного вдохновителя общества Ф.Н. Глинки, который в связи с этим перестал посещать заседания. Подробный комментарий к заседанию Вольного общества любителей российской словесности 22 мая 1823 г. и к «предуготовительным собраниям» см. в кн.: Базанов, стр. 259-286.

2. Николай Андреевич Цертелев, князь (1790-1869) - автор работ о древне­русской поэзии.

3. Борис Михайлович Федоров (1798-1875) - реакционный литератор, один из информаторов III Отделения. 

4. Дмитрий Акимович Воронов - литератор и переводчик.

5. Бестужев имеет в виду биографию И.И. Дмитриева, написанную Вяземским и приложенную к 6-му изданию сочинений баснописца («Стихотворения Дмитриева». М., 1823).

6. Речь идет о статье Н.А. Цертелева «О философских или нравоучительных одах Державина». На собрании Общества 16 мая, посвященном обсуждению программы пуб­личного заседания (о котором пишет Бестужев), чтение статьи Цертелева было от­вергнуто.

7. Статья Булгарина - «Отрывок о Марине Мнишек». - Туманский выступал со своим стихотворением «Век Елисаветы и Екатерины II. Отрывок из послания к Державину». - Н.А. Бестужев читал статью А.О. Корниловича «Об увеселениях в царство­вание Петра Великого». - Отрывок из поэмы Рылеева «Войнаровский» («Ссыльный») читал Туманский. - А.А. Никитин читал отрывок из биографии И.И. Дмитриева, написанной Вяземским; Б.М. Федоров - стихотворение «Ободрение», А.Е. Измай­лов - свои басни: «Бегун и кляча», «Так да не так», «Сметливый эконом» и басню Вяземского «Мудрость». 

Стихотворение Пушкина под названием «Прощание с жизнью» - неизвестно. Об упомянутом заседании Вольного общества появилось в печати несколько благожелательных отчетов («Соревнователь просвещения и благотворения», 1823, № 6, стр. 292-303; «Сын отечества», 1823, № 21, стр. 37; «Северный архив», 1823, № 11, стр. 373-378). См. также письма А. И. Тургенева к Вяземскому от 22 и 25 мая 1823 г. («Ост. архив», т. II, стр. 325-326).  

8. Бестужев имеет в виду прошение Вяземского в Главное училищ правление с жа­лобой на цензора Красовского, не пропустившего какое-то его произведение в «Сыне отечества» (это прошение опубликовано в «Русском архиве», 1896, № 6, стр. 293-295). См. об этом также письма Вяземского к А.И. Тургеневу от 21 января, 7 февра­ля, первой половины марта 1824 г. и письмо С. И. Тургенева к Вяземскому от 13 мар­та 1824 г. («Ост. архив», т. И, стр. 297, 299, 304). 

9. Имеются в виду преследования бездарного поэта В.П. Олина (ок. 1788-1840-е годы) цензором Красовским (см. о нем прим. 3 к письму № 9).

10. «Критика» Вяземского - «Замечания на краткое обозрение русской литературы 1822 года, напечатанное в № 5 „Северного архива" 1823 года». После длительных цензурных мытарств «Замечания» появились в «Новостях литературы», 1823, № 19,. стр. 81-92 (см. также «Ост. архив», т. II, стр. 315, 317). 

11. Речь идет о послании Вяземского «И.И. Дмитриеву», напечатанном в «Поляр­ной звезде» на 1823 г. 

12. Имеется в виду басня А.Е. Измайлова «Добрый человек». 

13. Речь идет, вероятно, о приказах командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Ф.П. Уварова (1773-1824). 

14. Бестужев имеет в виду свою службу при генерале Бетанкуре (см. письмо № 1). 

15. Письмо Вяземского к Бестужеву от 10 мая 1823 г. см. в «Русской старине», 1888, № 11, стр. 316-317. О настоящем письме Бестужева Вяземский упоминает в письме к А.И. Тургеневу от 31 мая 1823 г. («Ост. архив», т. II, стр. 326-327).

16. Несколько строк Бестужева в обозрении «Взгляд на старую и новую словес­ность в Россия» о переводах А.А. Жандра вызвали возмущенную статью последнего «Разговор от Полярной звезды» в «Сыне отечества», 1823, № 8 (стр. 64-72). За Бесту­жева вступился Я.Н. Толстой (скрывшийся иод инициалами: Я. Т.) в «Письме А.А. Бестужеву (в Москву)», напечатанном в «Сыне отечества», 1823, № 12 (стр. 223-229). Бессодержательная полемика между Жандром и Толстым продолжалась еще в нескольких номерах «Сына отечества» (№ 14, стр. 310-312; № 15, етр. 32-35; № 16, стр. 83-86; № 17, стр. 124-128). 

17. «Гофмейстер» - комедия Д.И. Фонвизина. - В упомянутом письме от 10 мая 1823 г. Вяземский просил Бестужева поискать в Петербурге список этой комедии. В «Письме к издателю С. О.» (помеченном августом 1823 г.), обращаясь к читателям с призывом доставлять ему неизвестные произведения Фонвизина, Вяземский писал и об утраченной комедии «Гофмейстер» («Сын отечества», 1823, № 37, стр. 165-166).

5

4. 

С. Петербург. 5 сентября 1823 г.

Вы мелькнули у нас на мгновение, любезнейший князь Петр Андрее­вич, и улетели веселиться в родную Москву; а мы здесь скучаем да ску­чаем по обычаю, и только разговоры с москвичами разглаживают на лбу незваные морщины. 

Праздник петергофский был довольно угрюм сам по себе1, но мне он показался еще неприятнее от того, что навязалась на шею неприятность. Один полковник Семеновского полка сказал мне грубо, - разумеется, что я отвечал грубостью; он пожаловался и комендант посадил меня на 5 минут под арест. Из этого вышла шумная история, потому что адъю­танта герцогского не имели права посадить под арест2. Впрочем, я дей­ствовал по-рыцарски и смею думать, что вытелиз этого казуса с честью без пятна и с совестью без укора. Все было забыто наравне с бегством Алины Волконской3, и пр. и пр. и пр., и теперь идет попрежнему. 

Скажите, князь, каково проводите Вы свое время? и часто ли загляды­ваете в матушку белокаменную и к соседям своим? - Теперь государь осчастливил москвичан своим воззрением - и кривой рог изобилия опро­кинулся над великими тузами. Веселее ли от того Москва? - сказывают здесь, что Голицын для показу государю велел всем отставным выбрить усы насильно, чтобы дать им европейский вид? - О просвещение! если это правда, даже если и неправда, то выдумка стоит России.

Позвольте просьбою своею о присылке милых стихов Ваших для «Полярной звезды» и для неполярных ее издателей, напомнить о слове, не забыть их4. Пора уже настала к печатанию и мы спешим не на шутку. Почтеннейшему Ивану Ивановичу сердечный поклон мой. Я уверен, что князю это будет не в отягощение, равно как и поклоны любезнейшему Федору Ивановичу и Денису Васильевичу, который обещал мне прислать кое-что о Белыничах - и посадил на мель5. - Рылеев свидетельствует Вам свое почтение, а я присоединяю к этому уверение в нелестной к Вам привязанности и дружбе.

Александр Бестужев 

Р.S. Здесь был Баратынский, у которого мы купили его сочинения за 1000 рублей6. Пушкин недавно ко мне писал, где и о Вас было слово7. Если увидите Ст. Нечаева, сделайте одолжение, напомните ему о обеща­нии собрать для нас у московских стихотворцев статьи8.

1. Петергофский праздник - «день тезоименитства» Александра I 30 августа. О петергофском торжестве Бестужев писал матери 3 сентября 1823 г. («Памяти декабристов», I, стр. 40).

2. 7 июля 1823 г. Бестужев был назначен адъютантом герцога Александра Виртембергского, главноуправляющего путями сообщения. Должность эта очень тяготила Бестужева. 

3. Алина - Александра Петровна Волконская, впоследствии Дурново (1804-1859), дочь П.М. Волконского.

4. Об участии Вяземского в «Полярной звезде» на 1824 г. - см. прим. 8 к письму № 6. 

5. Иван Иванович - Дмитриев; Федор Иванович - Толстой («Американец»); Денис Васильевич - Давыдов. См. о них прим. к письму № 2. 

6. В письме к Бестужеву и Рылееву (без даты, но явно относящемся к этому вре­мени) Баратынский сообщал, что посылает им тетрадь своих стихотворений для издания («Русская старина», 1888, № 11, стр. 321-3224 См. также письмо № 12.

7. Пушкин писал Бестужеву 13 июня 1823 г. из Кишинева: «Признаюсь, что ни с кем мне так не хочется спорить, как с тобою да с Вяземским - вы одни можете разгорячить меня...» (Пушкин, т. XIII, стр. 64). 

8. Степан Дмитриевич Нечаев (1792-1860) - литератор и археолог, член Союза Благоденствия, сотрудник «Полярной звезды», «Вестника Европы», «Благонамерен­ного», «Мнемозины». Бестужев познакомился с Нечаевым в Москве 24 февраля 1823 г. и скоро с ним сошелся (см. «Памяти декабристов», I, стр. 56). Два письма Нечаева к Бестужеву 1825 г. напечатаны в «Русской старине», 1888. № 12, стр: 592-593; 1889. № 2, стр. 319-320.

6

5. 

Петербург. 13 октября 1823 г.

Конечно, почтеннейший князь, Вы не получили письма моего в исходе августа писанного, потому что пеняете в своем за молчание?1 Впрочем, мое теперь дело благодарить Вас за любезное послание Ваше от 2-го сентяб­ря, которое, однакож, получил я по приезде из 4-х недельного вояжа с сво­им герцогом по северным тундрам Олонецкой и Новогородской губерний. Время нам благоприятствовало, дорога не утомляла, местоположения приятнейшие, но как делить приятных впечатлений было не с кем, то мо­жете себе представить, что время текло по капле и скука незваная тесни­лась ко мне в коляску. - Только что приехал сюда - надобно было постреляться - и, слава богу, все кончилось дружелюбно. Противник мой промахнулся, а я играл великодушного. (Между скобками - это секрет)2.

Теперь принимаюсь за свою любезную любовницу, которая от Вас, лю­безный Петр Андреевич, дожидается венериного пояска, а я как модный чи­чероне благодарю вас за прежний ей подарок: «Негодование». Это ужас как идет к красавицам. Жуковский дал нам свои письма из Швейцарии - это барельеф оной. Пушкин прислал кой-какие безделки; между прочими в этот год увидите там кой-каких новичков, которые обещают многое - дай бог, чтоб сдержали обет3, а безголового инвалида Хвостова никак не пустим к ставцу. Он уже не путем заврался. 

Здесь был слух о войне с турками. Принцесса Шарлотта сводит всех с ума4. Княгиня Александра5 изволила выкинуть. Князья большие и маленькие глупы попрежнему - вот перечень дворовых и политических наших вестей. Что касается до меня, я уже начинаю замечать, что выкроен не по придворному манеру и что мне долго с своею королевскою шиш­кою 6 не ужиться. Я люблю Давыдовскую жизнь, а тут всякий шмель ду­мает, что проглотил Макиавеля7. Будьте моим предстателем у Дениса Васильевича; почтенному Ивану Ивановичу сердечное уважение, а Федору Ивановичу попрошу Вас ска­зать, что мы часто его вспоминаем. 

Эпиграммы Ваши на наших ханжей весьма милы - признаюсь, что мы расхохотались, в первый раз прочитав их8. Притча уже ходит по городу -и все авторы поют: кому вынется, тому сбудется9. 

Рылеев поручил мне благодарить Вас за вспоминанье и с тем по обы­чаю свидетельствует свое почтение. Но гр. Толстой, через которого теперь пишу, торопит меня, и потому, к сожалению моему, а к Вашей отраде, я ставлю точку, желая Вам всех возможных благ, т. е. веселья, здоровья и свободы.

Весь Ваш Александр Бестужев

(Приписка А.А. Муханова)10 

Прошу Вас, почтеннейший князь Петр Андреевич, не думать, чтоб я позабыл исполнить поручение Ваше присылкою Лас-Казаса; не мог до сих пор достать, несмотря на обещания многих11. Но, как кажется, удаст­ся обмануть цензорных дозорщиков; обещают на днях выдать; я тогда не замедлю переслать Вам или привезу сам, чего тем более желаю, что буду иметь снова случай лично засвидетельствовать Вам мое истинное уважение. Покорный ко услугам Ваш 

Александр Муханов 

Р.S. Прошу Вас принять на себя труд сказать душевный мой поклон г. Фед<ору> Ивановичу. 

1. Письмо Бестужева к Вяземскому от конца августа не сохранилось. Письмо Вя­земского к Бестужеву от 2 сентября <1823 г.> на которое последний отвечает, см. в «Русской старине», 1888, № 11 стр. 317-319.   

2. О своей поездке по северному краю в сентябре - октябре 1823 г. с герцогом Виртембергским и о дуэли с Рингером по возвращении Бестужев писал подробно 3 марта 1824 г. Я.Н. Толстому в Париж («Русская старина», 1889, № 11, стр. 375).

3. Бестужев имеет в виду «Полярную звезду» на 1824 г. Об участии в ней Пушкина см. прим. 6 к письму № 7. В числе «новичков» Бестужев, очевидно, считал А.С. Хомякова и А.Г. Родзянку, а может быть, и В.К. Кюхельбекера. 

4. Принцесса Шарлотта - принцесса Виртембергская, впоследствии в. к. Елена Павловна (1806-1873), жена в. к. Михаила Павловича. Приехала в Рос­сию 30 сентября 1823 г. См. о ней письмо № 9, а также «Лит. наследство», т. 58, 1952, стр. 25-27, 134-136.

5. Княгиня Александра - будущая императрица Александра Фе­доровна, жена в. к. Николая Павловича (1798-1855). 

6. «Королевская шишка» - герцог Виртембергский. 

7. Макиавель - Маккиавелли.

8. В упомянутом письме от 2 сентября 1823 г. Вяземский послал Бестужеву две «Надписи к портретам»: «Подлец вертлявый по природе» и «Кутейкин в рясах и с скуфьею». Первая из них направлена против Магницкого (см. о нем прим. 1 к письму № 9).

9. Упоминание Бестужева о «притче» вносит новые штрихи в предисторию созда­ния декабристских агитационных песен. В архиве Вяземского сохранились списки семи «подблюдных песен» (см. о них «Декабристы и их время», 1951, стр. 12-14). Из них три заканчиваются припевом: 

Кому вынется,
Тому сбудется:
А кому сбудется,
Не минуется.
Слава! 

Припев этот сопровождает наиболее революционные песни: «Как идет мужик...», «Вдоль Фонтанки реки...», «Как идет кузнец...». 

На основании публикуемого письма можно утверждать, что в конце февраля - на­чале марта 1823 г. Бестужев у Вяземского в Москве читал какую-то свою сатирическую песню с припевом: «Кому вынется, тому сбудется». По всей вероятности, эта песня послужила прототипом будущих агитационных «подблюдных» песен, которые созда­вались Бестужевым и Рылеевым в 1824-1825 гг. (см. показания Бестужева он 10 мая. 1826 г. - ВД, т. I, стр. 457-458). 

10. Александр Алексеевич Муханов (1800-1834) - двоюродный брат декабри­ста, адъютант А.А. Закревского. См. о нем далее, письмо № 8. 

11. Эммануил-Августин Лас-Казас (1766-1842) - камергер На­полеона, сопровождавший его на о. св. Елены. Муханов имеет в виду воспоминания Лас-Казаса. Вяземский назвал мемуары Лас-Казаса «одною из важнейших книг» своего столетия (Полн, собр. соч., т. II. СПб., 1879, стр. 228).

7

6. 

С.Петербург. <1-18 января 1824 г.> 

Любезнейший, добрейший и почтеннейший из князей, князь Петр Андреевич, я приношу к Вам свою повинную голову за свое долгое молча­ние; но не обвиняйте меня в неблагодарности, а скорей припишите это моему скучно-ветреному нраву и лености, которая в беспрестанной ссоре с приличиями света и с желаниями сердца. Хоть для своих, если не для святых святок г, простите ленивцу, чтоб я мог по-прежнему болтать перед Вами всякие пустяки, не боясь оговорки. 

Скажите по совести, князь, Ваше мнение о «Полярной» нынешнего года, - чей же суд может быть полезнее, как не Ваш, и я очень любопытен ведать его. Что касается до здешнего света, то мнения о ней многосторонни. Дамы (как я и предполагал) не столь хвалят новую, потому что проза в ней не в их вкусе. Напротив, г-да мужчины прилепляются к прозаической части и говорят, что она дельнее прошлогодней2. Прошу теперь отделить истину от причин, заставляющих так говорить, и потом еще вычесть из суммы авторское самолюбие, которое дробями замешается всюду!

Правду сказать, критика и без проса <!> берется за это дело, но пружины тем не ме­нее видны и мелочная зависть шипит изо всех углов. Даже, поверите ли, что те люди, которых мы считали беспристрастнейшими в свете, завидуют успеху (т. е. я разумею: расходу) «Звезды» и хотят ее зубами стянуть с светского горизонта; но мы смеемся, а она продается. Сказывают, туча рецензий готова рассыпаться на меня за обозрение и в Москве и в Питере, но я буду отвечать только на дельные, на глупости же - молчать: у меня нет мелких для убогих умом3. Цензура в этот раз натешилась над нами и над Вами, как Вы и видели по непомещенным пьесам.

Из Пушкина запре­щено 4 пьесы, из других - несть числа, зато сам князь Глаголь доволен невинностию новорожденной4; в этот раз, однакож, хоть мы не поместили виршей Хвостова, зато уступили приличиям, местами напускали ряпуш­ки в стерляжий садок свой. Так прокрался туда бессмысленный Родзянка и добрый, но хромающий и стихами Норов, Влад. Измайлов с баснею, которая, конечно, не попадет в историю, и еще кой-кто из заштатных сти­хотворцев5. Поблагодарите почтеннейшего Ивана Ивановича за его басенки, они всем очень нравятся и вообще они так хороши, что многим безымянность автора прозрачна, и мой башмак тебе не в пору служит лозунгом соединения7. Вашмолоток и гвоздь оборотился уже пословицей, хотя и не давным давно, по крайней мере, на долго, покуда существуют молотки; но как дело уже в шляпе, то я, право, тоскуя все об одном и давая волю рукам, боюсь Вам наскучить и потому обращаюсь к другому8. 

Денис Васильевич не смиловался, и ничем чего <!> не прислал нам, а его бы слог-сабля загорелся лучом, вонзенный в «Звездочку». Не теряю надежды наперед, потому что он любил быть всегда впереди9. - Обрадуйте однакож партизана-Тацита тем, что Александр Муханов достал весь жур­нал Фиоллиской кампании10 да еще кой-какие любопытные вещи и теперь их переписывает. Я слышал, что Вы и Денис Васильевич участвуете в периодическом издании вроде альманаха... Уведомьте, какого рода, когда оно будет и наперед желаю всевозможного успеха, надобно не­много растатарить Москву и снова перевести в нее метрополию вкуса и  словесности11. Жуковского видел утром у выхода, он здоров и пудра стала его стихия12; мне Ваша кузина Карамзина13 сказывала, что Вы собираетесь сюда - пожалуйте соберитесь, князь, да уж не на чашку мороженого, а на месяца два на побывку - Вы найдете, что не один я вас люблю много и премного. Если меня что-нибудь здесь взбесит, то я кинусь отдохнуть душою к Вам в белокаменную и тогда я лично выскажу многое. 

Весь Ваш Алекс. Бестужев 

Р.S. Благоволите, князь, передать мое почтение Вашей супруге.

Дата оторвана. Датируется периодом времени между выходом в свет «Полярной звезды» на 1824 г. (о которой идет речь в письме) - 21-22 декабря 1823 г. и содержанием письма Бестужева к Вяземскому от 28 января 1824 г., написанного, несомненно, после настоящего письма.

1. Намек на известный сатирический ноэль Вяземского «Святки», при жизни ав­тора не увидевший света. 

2. Прозаическая часть «Полярной звезды» на 1824 г. представлена была следующи­ми произведениями: «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года» Бестужева, его же повести: «Замок Нейгаузен», «Роман в семи письмах»; «Об удовольствиях на море» Н.А. Бестужева; «Путешествие по Саксонской Швейцарии» и очерк «Рафаелева мадонна» Жуковского; «Модная лавка» Булгарина; статья «Об увеселениях россий­ского дворянства при Петре I» А. О. Корниловича; «Две аллегории» Ф.Н. Глинки; «Два синонима» Д.М. Княжевича и «Витязь буланого коня» О.И. Сенковского. 

3. О «Полярной звезде» на 1824 г. в печати появилось несколько отзывов: «Сорев­нователь просвещения», 1824, № 1, стр. 20-41 (О. С. <Сомов>); «Русский инвалид», 1824, № 49, 50, 52, 53, 56, 59, 67, 73, 78, с 26 февраля по 28 марта (подпись: К.); «Лит. листки», 1824, №1, стр. 27-29 (без подписи). См. также прим. 2 к письму № 8.

4. Цензура не пропустила стихотворений Пушкина: послание «Кривцову» («Не пугай нас, милый друг...»), послание Алексееву («Мой милый, как несправедливы...»), послание В.Л. Пушкину («Что восхитительней, живей...») и «Иностранке» (см. письмо Рылеева к В.И. Туманскому от 3 октября 1823 г. - Рылеев. Соч., стр. 472-473). Князь Глаголь - очевидно, А.Н. Голицын, известный своим ханжеством. 

5. Речь идет о стихотворениях: А.Г.Родзянко «К милой», «Ответ С. Т. П.», В.В. Из­майлова «Автор и мыши», А.С. Норова «Прощание Нееры» (у Норова не было одной ноги,- отсюда - «хромающий»). Под «заштатными стихотворцами» Бестужев, оче­видно, подразумевает В. Вердеревского, М.П. Загорского и В.С. Филимонова, поместивших по стихотворению в «Полярной звезде» на 1824 г.

6. Эпиграмма Д.И. Хвостова на Бестужева нам неизвестна. Николай Васильевич Сушков (1796-1871) - автор лирической трагедии «Сафо» (1824), о которой Бестужев отозвался в своем обзоре очень иронически: «„Сафо" имеет только один недостаток, именно, - что героиня пьесы топится в 4-м, а не в 1-м акте».

7. И.И. Дмитриев напечатал в «Полярной звезде» часть своих апологов («Орел и филин», «Богач и поэт», «Собака и перепел», «Подснежник» и др.) за подписью: ***. «Да мой башмак тебе не в пору» - цитата из басни Дмитриева «Башмак, мерка равенства». 

8. Бестужев цитирует стихотворения Вяземского, опубликованные в этой же книжке «Полярной звезды»: «Молоток и гвоздь», «Воли не давай рукам», «Давным-давно» и «В шляпе дело».

9. В это же время Бестужев послал Д.В. Давыдову «Полярную звезду» с пись­мом (см. ответ Давыдова от 18 февраля 1824 г. - «Русская старина», 1888, № 11, стр. 328-329). В дальнейшем Давыдов также «не смиловался» и в «Полярную звезду» на 1825 г. не дал ничего.

10. Об А.А. Муханове см. письма №№ 5 и 8. Что называет Бестужев «журналом Фиоллиской кампании», установить не удалось.

11. Речь идет о «Мнемозине» (см. также письмо № 7) , в которой Вяземский поместил стихотворения: «Прощание воина», «К гр. Чернышеву в деревню» и две эпиграммы (напечатаны в первой и второй частях), а Давыдов - «Извлечение из записок. Кампа­ния 1808 г.» (напечатано в первой части). 

12. Писатели декабристского лагеря сурово осуждали Жуковского за близость ко двору. Бестужеву принадлежит эпиграмма на Жуковского, долго приписывавшаяся Пушкину, «Из савана оделся он в ливрею /На пудру променял свой лавровый венед». В последнем издании «Стихотворений» Бестужева эпиграмма датируется 1824-1825 гг. (Л., 1948, стр. 16). Нам кажется правильнее отнести ее к началу 1824г., так как она очень близка по настроению к строкам публикуемого письма. В названном издании редактор предпочел почему-то худший текст эпиграммы (из сборника Н.В. Гербеля 1861 г.) с вариантом: «На ленту променял лавровый свой венец». См. об эпиграмме и об отношении декабристов к Жуковскому - также в воспомина­ниях М.А. Бестужева «Мои тюрьмы» (Бестужевы, стр. 54).

13. Бестужев, очевидно, имел в виду племянницу Вяземского - Софью Николаевну Карамзину (1802-1856), старшую дочь историка.

8

7.

С. Петербург. 28 генваря 1824 г.

Письмо Ваше, почтеннейший Петр Андреевич, получил я сегодня и отвечаю на него немедленно. Благодарю за откровенность в суждении о «Полярной»; в нем на три четверти я совершенно согласен, в остальном отбился от мнения Вашего, вероятно, от того, что смотрел с другой точки - переберем это по порядку Вашего письма, которое теперь перед гла­зами и, конечно, всегда останется впамяти. За лепетанье нашей поэзии я, конечно, ни перед богом, ни перед добрыми людьми не виноват - это бу­мажные цветки вымученной фантазии, это китайская живопись, в которой хороши одни лишь краски. Цензура обрезала наши червонцы, а многие медали и вовсе выбросила вон - поневоле довольствуешься бряцающею медью1. - Зато, если в наших пьесах не было отличных, в них (кроме родзянкиных) не было зато и вовсе дурных, и говоря Башуцкого словами, они все, право, чистоплотны2. «Послания к Людмилу» я не хвалил, о «Деревен­ском) философе» отозвался двусмысленно, тем более о его авторе. Коми­ческий дар не есть еще дар к комедии; впрочем, вы угадываете, не читав его3.

В «Лукавине» я виноват без всякого лукавства. Писарева стоило бы от­делать путем за его шагани: переводит пьесу с скверного французского перевода, выпускает лучшие сцены и смеет еще «Школу злословия» вы­дать за свое сочиненье!4. Это чересчур по-гостинодворски. За немца моего немного заступлюсь, ибо знаю и чувствую в природе человеческой подобные страсти, а писал это по внушению сердца и не в подражание Шилле­ру, следственно), оно не могло меня увлечь вне природы - век мною взятый представлял тому тысячные примеры и я могу подкрепить это историческими доводами. О брате - не судья, но в Жуковском нахожу не сцены, а декорации5. Пушкин виден у нас как в обломках зеркала - он поскупился на сей раз; однакож ода Баратынского, князь, на счастие, пра­во, стоит взгляда; даже Дельвиг оперился в полярное путешествие и, конечно, редкие из альманахов французских были так богаты хорошень­кими безделицами, как наш, хотя я согласен, что они бесцветны перед взором ума6.

Насчет Каченовского - если вы меня укоряете в пристрастии, то и мне кажется, что Вы от него не совсем изъяты7; об этом уже был у нас и спор у любезнейшего Федора Ивановича8: я в нем нахожу кой-какие литературные заслуги - Вы не признаёте вовсе никакого достоинства. Радикальность реже обыкновенного, а потому, думаю, и случайность спра­ведливости вероятнее упадет на мою сторону. Впрочем, если бы я и уве­рился в противном, то быстрый скачок от прошлогодней хвалы к укорам не показался ли бы странным? Зато другие мнения, конечно, не имели влияния на мой суд, - я не боюсь никому говорить правды и не жертвую своей совестию в угоду благодетелей, которых, слава богу, у меня и нет; но как бы не грех мне был, напр<имер>, если бы убил я Сергея Глинку?...9

Вы еще худо знаете нашу цензуру, любезнейший князь, когда вооб­ражать можете, что она бы позволила ремарку о некоторых причинах, не позволивших напечатать Ваших стихов. А мы многое бы потеряли, еслиб отказались от такого наследства, как седьмая часть Ваших стихов. Что ж обезобразила принелепая, в том каемся, но поставьте себя на нашем месте и скажите, отказались ли бы Вы украсть, как Прометей, не только взять попросту, огнь с неба, чтоб оразумить свою мраморную статую?10  - «В шляпе дело» получено нами от А. Измайлова и здесь в большом ходу.

Вас мучит старинный грех, т. е. последний куплет? Помилуйте, князь, надобно ж чем-нибудь платить за простой в России11. - Гнедич ничего беглого <!> не написал и потому ничего и не дал, но Раич прислал нам пьесу, но между двух глаз будь сказано, ученическую, и бесцветную, и малозвучную12. - Кончив о словесности, позвольте повести словечко о Вас самих, в светском и ученом отношениях: веселы ли, плодны ли Вы ныне? Я хочу бить челом о том, за что Вы меня поразили, т. е. напи­сать на 1824 год коротенькое обозрение. -

Князь! Будьте отцом родным: обновите это тощее поле! Но кроме того, Вы у меня в долгу: обещанная Вами проза не получена, и я надеюсь, что Вы нас выручите теперь из беды: у Вас выходит четверогранный альманах, у нас Дельвиг и Слёнин грозятся тоже Северными цветами - быть банкрутству, если Вы не дадите руки13. - Жду ответа и, если можно, задатка, чтоб смелее сиять в буду­щем. Нынешняя «Звезда» у нас разошлась в 3 недели до одного экземп­ляра). Здесь все, даже безграмотные, читают ее - это фурор - К Вам вряд ли удастся, отдохнуть умом и душою. Между тем вторично и сердечно благодарю Вас за правду, я вспоен на ней и потому это лестно и приятно для меня, - столько же, как полезно, слышать ее от умнейшего из князей и любезнейшего из людей. Простите и будьте добры, как прежде, до любящего и уважающего Вас

Алек. Бестужева

Р.S. Я позабыл Вам описать, что недавно мы давали обед всем участ­никам «Полярной звезды». Вид был прелюбезный: многие враги сидели мирно об руку и литературная ненависть не мешалась в личную14.

Р.S. Я пользуюсь пробелами, чтобы сказать, что издание И<вана> Ивановича (я бью ему челом) пошло в расход и Вашим предисловием) все восхищаются16.

Р.S. Я сейчас услышал, что графиня Кутайсова выходит замуж за Алексея Голицына! Счастливый путь!..16

1. Бестужев отвечает на письмо Вяземского (с разбором «Полярной звезды») от 20 января 1824 г. Вяземский писал:

«...Вообще, кажется, "Звезда" не имеет блеска прошлогодней, оттого ли, что она хуже, или только оттого, что не лучше: что также есть порок. Разумеется, говорю о внутреннем, а не внешнем достоинстве, которое на этот год превосходнее <...> В Вашей литературной статье много хорошего, но опять та же выисканность и какая-то аффектация в выражениях. Также не одобряю какую-то подчиненность в су­ждениях. Что за охота выставлять Загоскина? Его "Послание к Людмилу" площадное, плоское по мыслям и стихосложению, взапуски выхваляемое петерб<ургскими> и мос­ковскими) журналами, точно как будто переродило его. Дайте себе труд его прочесть, и Вы, верно, со мною согласитесь. "Деревенского философа", верно, Вы и не читали, а не то и не решились бы похвалить. В сценах Лукавина мало дарования, воля Ваша!

В сказке Вашей есть места прекрасные; но не люблю немецких шуток садовника и не­мецкого самохвальства в злодействе. Подобные лица в свете не встречаются, а только в драмах немецких и мелодрамах французских. В прозе предпочтительно понравилась мне статья Вашего брата: есть много занимательности, движения, краски в слоге. Сцены Жуковского очень хороши; стихи Пушкина прелесть! Точно свежий, сочный, душистый персик! Но мало в них питательного.

Прочие стихотворения, признаюсь, довольно бледны, одноцветны, однозвучны. Все один напев! Конечно, и в них можно до­искаться отпечатка времени, и потому и они не без цены в глазах наблюдателя; но мало признаков искусства. Эта тоска, так сказать, тошнота в стихах, без сомнения, пока­зывает, что нам тошно: мы мечемся, чего-то ждем и Вы очень удачно намекнули об этом в своем предисловии. Но со всем тем, здоровое сложение, крепость не поддается нрав­ственной немочи. Смотрите на Пушкина! И его грызет червь, но все-таки жизнь выбрасывает из него отпрыски цветущие. В других этого не вижу; ими овладел маразм и сетования их замирают» ( «Русская старина», 1888, № 11, стр. 322-323. - Цит. по авто­графу ИРЛИ, 9290-9/б. 60).

2. Александр Павлович Башуцкий (1803-1876) - адъютант генерала Милорадовича, в обществе слывший за хорошего рассказчика; впоследствии литератор (печататься начал с 1834 г.).

3. Бестужев писал в своем обзоре: «"Деревенский философ", комедия г. Загоскина, развертывает забавные черты наших баричей, доказывая комический дар автора» (стр. 7).

4. Бестужев в обзоре упомянул комедии А.И. Писарева «Лукавин» и «Пир муд­рецов», как «заметные» произведения, появившиеся в «Вестнике Европы» (стр. 11).

5. Бестужев говорит о герое своей повести «Замок Нейгаузен», об очерке Н.А. Бестужева «Об удовольствиях на море» и о переводе Жуковского из «Орлеанской девы» Шиллера.

6. В «Полярной звезде» на 1824 г. было напечатано девять стихотворений Пуш­кина («Друзьям», «Нереида», «Адели», «К Морфею», «Редеет облаков летучая гряда...», Отрывок из послания В.Л. Пушкину, «Простишь ли мне ревнивые мечты...», «Домово­му», «Надпись к портрету Вяземского»), так что жалобы Бестужева на великого поэта были необоснованны. - Ода Баратынского - «Истина». - Дельвиг дал в альманах две русских песни («Что, красотка молодая...», «Голова ль моя, головушка...»), два романса («Не говори, любовь пройдет...», «Прекрасный день, счастливый день...») и «Сонет С.Д. П<ономарев>ой».

В своем обзоре Бестужев писал: «"Вестник Европы", патриарх русских журналов <...>, по части прозаической шел обыкновенным своим твердым шагом» (стр. 11). Вяземский, давний враг Каченовского, бурно реагировал на эти строки в письме от 20 января 1824 г.: «Что значит, что „Вестник Европы" идет своим твердым шагом, ослиным что-ли? Нет тверже ослиного шага, а в доказательство служит то, что по горам их употребляют. Вы из Каченовского точно делаете помазанника! Как ни глуп, как ни скучен, как ни бесплоден, а все с каким-то благоговением говорится о его величестве. Как не видать что "Вестник Европы" держится своею давностью и своею законностию, как фамилия Атридов или Бурбонов. Сам собою он ничтожен; посмотрите его отчеты о московском театре. Какой неурожай на мысли и на слова! Какой запор в голове!

Я слишком Вас знаю, чтобы не твердо быть уверенным в мнении Вашем о Каченовском, если спроситесь литературной совести; зачем же Вам подчинять себя побоч­ным условиям, околичностям! Оставим это поденщикам книжным, цеховым ремес­ленникам; но кому же быть независимым, если не нам, которые пишем из побуждений благородного честолюбия, бескорыстной потребности души: Хорошо "Благонамерен­ному" и ему подобным вытягиваться перед "Вестником Европы" с пальцами по квар­тирам <!> и с улыбкою раболепства на холопских устах. Они точно видят в нем какое-то превосходство в журналах с третьим Владимиром на шее!

Поверьте мне, вот степень и род уважения их. Я коротко и глубоко знаю эту сволочь. Достоинство писателя у нас упадает с каждым днем и, если малому числу избранных не поддерживать его, то ли­тература сделается какою-то казенною службою, полицейским штатом, или и того хуже, каким-то отделением Министерства просвещения. Независимость - вот власть, которой должны мы служить верою и правдою. Без нее нет писателю спасения! И ум, и сердце его, и чернила- все без нее заплеснет» («Русская старина», 1888, №11, стр.324. - Цит. по автографу ИРЛИ).

8. Федор Иванович - Толстой («Американец»). См. о нем прим. 10 к пись­му № 2.

9. Сергей Николаевич Глинка (1775-1847) - брат Ф.Н. Глинки, писатель. В данном случае Бестужев имеет в виду Глинку, как редактора «Русского вестника», одного из наименее интересных журналов того времени.

10. Речь идет о вольнолюбивом стихотворении Вяземского «Петербург», из которо­го в «Полярной звезде» появилась только первая половина. Вторая же часть стихотворения, призывающая Александра I дать русскому народу свободу, была исключена издателями альманаха из-за цензурных соображений и впервые увидела свет только после Октябрьской революции (Избранные стихотворения Вяземского. Редакция, статья и комментарии В.С. Нечаевой. М.-Л., 1935, стр. 137-141).

Здесь Бестужев отвечает на строки письма Вяземского: «Но Вы поступили со мною беззаконно, выпустив меня на позор несчастным скопцом. Я писал к Жуковскому, что для выгоды книжки Вашей и моей предпочел бы я, если ничего моего не напечатали бы Вы, а сказали в особенном замечании, что из присланного к. Вяземским ничего в этой книжке не печатается по некоторым обстоятельствам. Таковое замечание сделало бы фортуну мою и Вашей книжки» («Русская старина», 1888, № 11, стр. 323-324. - Цит. по автографу ИРЛИ).

11. Песня Вяземского «В шляпе дело» кончалась куплетом, восхваляющим Алексан­дра I как победителя Наполеона, что не соответствовало оппозиционному настроению автора в двадцатых годах (см. статью Н. Кутанова <С.Н. Дурылина> «Декабрист без декабря». - «Декабристы и их время», II, стр. 201-290).

7 января 1824 г. Вяземский писал А.И. Тургеневу: «Меня скопцом вывели в "По­лярной" <...> Да неужели было у меня: "Русский царь в шляпе"? Понять не могу и припомнить, когда доставил им эту песню, написанную мною тотчас после двенадцатого года, когда это выражение было точно в народном употреблении. Не люблю ни писать задним числом, ни думать задним умом, ни чувствовать задним чувством. Всему свое время и свое место. Я сгорел, как прочел этот стих» («Ост. архив», т. III, стр. 1).

12. Ничего за подписью Раича в «Полярной звезде» в эту пору не появилось.

13. Вяземский не прислал своей прозы для «Полярной звезды». Обозрение литера­туры за 1824 г. пришлось Бестужеву писать самому.

«Четверогранный альманах» - «Мнемозина» В.К. Кюхельбеке­ра и В.Ф. Одоевского, объявленная с самого начала как издание в четырех частях. См., например, информацию о ней в «Литературных листках», органе Булгарина, где высмеивался будущий альманах именно за количество частей (1824, № 2, стр. 67). Здесь же сообщалось о распродаже 1500 экз. «Полярной звезды» в течение трех недель (стр. 64), а в № 4 «Литературных листков» - о предстоящем издании «Северных цветов» и о соперничестве их с альманахом Бестужева и Рылеева (стр. 149-150).

Бестужев писал 3 марта 1824 г. Я.Н. Толстому в Париж: «Г-н Сленин и Дель­виг издают на 25-й год "Северные цветы", точно то же, что и наша "Звезда": это спеку­ляция промышленности. Им завидно, что в три недели мы продали все 1500 экземпля­ров - посмотрим удачи!..» («Русская старина», 1889, № 11, стр. 376). О враждебных взаимоотношениях между издателями «Полярной звезды» и «Северных цветов» и ана­лиз причин этой неприязни см. в комментариях Ю.Г. Оксмана к письму Рылеева к Булгарину в 59-м томе настоящего издания (стр. 147-152).

14. Бестужев записал 20 января 1824 г. в своей «Памятной книжке»: «С Рылеевым давал (у меня) обед участникам полярности. Были Крылов, Шаховской, Измайлов, Греч и все, все почти литераторы. Было ввечеру довольно весело» («Памяти декабри­стов», I, стр. 61).

15. Об издании сочинений И.И. Дмитриева см. прим. 5 к письму № 3.

16. Александра Павловна Кутайсова, в замужестве Голицына (1804-1881) - прия­тельница Вяземских. См. ее письмо к Вяземскому о Пушкине в «Лит. наследстве», т. 58, 1952, стр. 84.

9

8.

СПБ. 1 марта 1824 г.

При сей верной оказии1 не мог преминовать, чтоб не написать к Вам, почтеннейший князь, несколько слов на полете. Здесь очень скучно и по­тому не дивитесь, что я не посылаю к Вам часто такой болезни, <от> которой и у Вас в белокаменной, я думаю, некуда деваться. Теперь я сижу дома и в великом - греческом и литературном посту - приготовляюсь к цар­ству небесному, потому что с каждым днем нищаю духом. Между прочим учусь по-англински и уже читаю довольно бегло: это для меня не лишнее впредь - до сих пор я не принимался за перо - до того обленился. Скажите, князь, не рассердились ли Вы на меня за противоречие послед­него письма? Я не думаю этого, но вижу теперь, что много давал ходу Каченовскому, который, кажется, выжил из ума: пора его и из ослиного седла выбить - он уже чересчур зазнался.

Я никогда не мог поверить, чтоб в 19-м веке можно было писать такие критики, какую он выпустил на «Пол<ярную> зв<езд>у» - это созвездие глупости, мерзости и дурного вкуса. Думаю скоро на нее отвечать2 - сколько позволит цензура, кото­рая стоит за глупость, защищая, таким образом, себя самое. Муханов расскажет Вам остальное, а Вы, князь, хоть кое-что, часок Вашего обихода уделите мне. Рылеев простреленный лежит на одре недуга3; Жуковский пишет оды на перчатки, калину и малину4; Воейков затраурил свой нос6, Гнедич рас­суждает о колыбели Омера и гробе Ахиллеса, Крылов ест попрежнему, а мы все ждем с нетерпением двух последних томов Карамзина6. - Будь­те здоровы для себя и прилежны для нас, всех нас.

Прощайте, почтеннейший и любезнейший из князей, - меня то­ропят,

весь Ваш Алекс. Бестужев

1. Оказия - ехавший в Москву Александр Алексеевич Муханов (см. о нем письмо №5). О получении этого письма и о разговоре с Мухановым Вяземский писал  Бестужеву 9 марта 1824 г. («Русская старина», 1888, №11, стр. 329).

2. Поверхностный и бессвязный анонимный отзыв о «Полярной звезде» на 1824 г. был опубликован в «Вестнике Европы», 1824, №№ 1-4. Об отношении Бестужева к Каченовскому см. письмо № 7.

3. Рылеев дрался 22 февраля 1824 г. на дуэли с прапорщиком лейб-гвардии финлянд­ского полка кн. К.Я. Шаховским и был ранен навылет в ногу. 3 марта 1824 г. Бестужев писал Я.Н. Толстому об этом эпизоде: «Кн. Ш. свел связь с побочною сестрою Рылеева, у него воспитанною, и что всего хуже, осмелился надписывать к ней письма на имя Рылеевой. Сначала он было отказался <стреляться>, но когда Р<ылеев> плюнул ему в лицо - он решился» («Русская старина», 1889, № И, стр. 375-376. См. также «Русский архив», 1871, стб. 943-944 и «Памятную книжку» Бестужева - «Памяти декабристов», I, стр. 64).

4. Об отношении Бестужева к Жуковскому см. также в письме № 6 и прим. 12 к нему.

5. А.Ф. Воейков был разбит лошадьми. См. цит. письмо Бестужева к Я.Н. Тол­стому от 3 марта 1824 г.

6. Бестужев имеет в виду перевод Гнедичем «Илиады» Гомера и выход X и XI то­мов «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. Они вышли в свет в 1824 г.

10

9.

С. Петербург. 7 мая 1824 г.

Видно мне судьба, любезнейший князь, начинать все мои письма изви­нениями в лености, не скажу в молчаньи, - за него легко простить меня. Тому, однакож, много достаточных причин, ибо каждый раз, когда берусь я за перо для разговора с отлучными друзьями, невозможность говорить то, что чувствуешь, что видишь, что знаешь, проливает желчь в душу и тем­ноту на письмо; я не могу привыкнуть к этому мерзкому почтовому крас­норечию, и потому не люблю тревожить своего забытья досадой, а Вам скучать форменными строками, годными для любого приказа. Еще, я за­рылся теперь в богатом руднике английской литературы и особенно ан­глийской политики, потому что я хорошо разумею уже богатый язык богатейшего и свободнейшего из народов. Признаюсь Вам, князь, что я пристрастился к политике, да как и не любить ее в наш век - ее, эту нау­ку прав, людей и народов, это великое, неизменное мерило твоего и моего, этот священный пламенник правды во мраке невежества и в темнице са­мовластия. Но как тяжко это познание! Как горестна эта зоркость!!

Лекарь истаевающий в чахотке - есть изображение того русского, кто европейскими глазами посмотрит вокруг себя; но и самое отчаяние не лишено надежды - я стою между распадающимся духом и телом Рос­сии и гляжу вдаль.

Перестанем -  это раздирает сердце.

Чтоб не прыгнуть сразу к предметам занимательнейшим, я расскажу Вам здешние новости: начну с поповских. Магницкий, как пиявица, вы­сосав, что можно было от Голицына, предал его Аракч<ееву>, и срезал его под корень. Здесь был выписной фанатик, некто Госнер (пастор), ко­торый сделал в Петербурге раскол своими проповедями, полоумно-дерз­кими; но как немцам все позволено, то он продолжал пороть свое. Пере­водят его на русский. Попов поправляет, Бируков подмахивает, Греч печатает, - и Магницкий доносит на сочинителя в богохульстве.

В самом деле, он там толковал даже, что, вероятно, у Марии были и другие дети, ибо сказано: Иисус был первородный, что Иоаким выгнал ее из дому за разврат и тому подобное. Государь, прочитав эти нота бене, велел судить Бирукова, запрещают продажу, таскают Греча, высылают из Руси Мессию, а говорят у Голицына отберут министерство просвещения1. Итак, век ханжей церковных прошел, но цензура все не милостивее. По­том делят (как говорят) Россию на сатрапства, по 8 губерний в каждое; наконец, важнее всех, новость есть та, что завтра будет огромный парад для показу Елене Павловне (которая попала в брак) солдатиков.

Бой Ваш с классиками много занимал меня, ответы Ваши радовали, но скажу правду - эти животные не стоили ответа; им правда и ум, как к стене горох. Лучший из них последний (т. е. 2-й в «Дамском журнале»), мысли в нем видно, что устоялись, и пирамида доказательств основана не на остром конце. «Второй» слишком поспешен и больше относится к осо­бе, нежели к статье Вашей - вообще же они без сумнения далеко оставляют за собой этого школьника Дмитриева, достойного ученика Каченовского2.

Может быть, я завязался бы и сам в эту стычку ранее, но, отваженный от критики Красовским3, я взбесился и решился молчать. Признаюсь также, что боюсь обнажить свое ржавое критическое оружие. Мое негодование, вероятно, превозможет все. Я не из тех, которые говорят: не нашу ты­сячу рубят!

Измайлов, этот целовальник русского Парнасса, написал на Булгарина басню Слон и собаки, довольно смешную в грязном роде, где задел и меня4. Я смеялся.

Занятия мои, как сказал я, в ученье и чтении английских произведе­ний в прозе - поэзию берегу для полного удовольствия в совершенном познании. Сам ничего не пишу. Накидал повестишку в рыцарском, забав­ном роде5, но еще не сослонил ее со всем тем, хотя я расцветаю чужим умом, - я вяну духом со дня на день. Скука одолевает меня, люди не при­влекают, свет потерял всю цену: я прозябаю, а не живу. Пожалейте меня, любезный князь, я пожелаю Вам в замену не походить на меня, и быть всегда тем же для друзей и словесности.

Ваш Александр Бестужев

1. Михаил Леонтьевич Магницкий (1778-1855) - в эти годы попечитель Казанского учебного округа (1819-1826).

Иоганн Госнер (1773-1853) - лютеранский священник, член Библейского общества, живший с июня 1820 г. в Петербурге и имевший там большой успех как проповедник. Речь идет о его книге (1820 г.) которую перевели на русский язык почитатели Госнера, в том числе директор Депар­тамента народного просвещения В.М. Попов (под заглавием: «Дух жизни и учени? Иисуса Христова в Новом Завете»). История с книгой Госнера содействовала победе над А.Н. Голицыным клики Магницкого и архимандрита Фотия. После этой истории Голицын вынужден был выйти в отставку, книга была сожжена, а все участники отдань под суд (см. об этом воспоминания Н.И. Греча «Дело Госнера» в его кн.: «Записки из моей жизни». М.-Л., 1930, стр. 575-691).

2. Бой Ваш с классиками - полемика Вяземского о клас­сицизме и романтизме в связи с его предисловием к «Бахчисарайскому фонтану». Первый выпад был сделан М.А. Дмитриевым в «Вестнике Европы», 1824, № 5 (стр. 47-62 - «Второй разговор между классиком и издателем Бахчисарайского фон­тана» за подписью: "Г").)и был подкреплен неким «Бывшим журнальным клевретом» (там же, в статье «Особая переписка», стр. 76-78). Вяземский ответил в «Дамском жур­нале», 1824, № 7 (стр. 33-39). Дмитриев продолжил свои нападки в «Вестнике Европы», 1824, № 7 (стр. 196-211), но уже за полной подписью: Михаил Дмитриев. Об окончании полемики см. в кн.: М.А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина, т. I. М., 1951, стр. 465-466.

«Лучшим» Бестужев называет второе выступление Вяземского в «Дамском жур­нале», 1824, № 8 (стр. 63-82: «Разбор Второго разговора, напечатанного в № 7 „Вестника Европы"»). - «Второй» - «Второй разговор» Дмитриева.

3. Александр Иванович Красовский (1780-1857) - член Петербургского цензурного комитета (1821-1828), прославившийся своей тупостью и ханжеством.

4. В басне А.Е. Измайлова «Слон и собаки» изображен «задорный пес» Брылан, схватившийся со слоном. Бестужеву в ней посвящены следующие строки:

«Стой, толстый, стой!»
Кричит Брылан: «как смел обидеть ты дворняжку?»
- Какую? - «Завирашку».
Проси прощения. Не то, брат, на дуэль!
Заставлю пролежать в сарае шесть недель.

(Сочинения А.Е. Измайлова, т. I. СПб., 1849, стр. 78-80). «Завирашкой» Измайлов называл Бестужева (см. письма Измайлова к М.Л. Яковлеву 1825 г. - «Памяти декабристов», I, стр. 241-242, а также «Лит. на­следство», т. 59, 1954, стр. 536 и 540).

5. «Повестишка в рыцарском, забавном роде» - «Ревельский турнир», появивший­ся впоследствии в «Полярной звезде» на 1825 г.