© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



Из переписки А.А. Бестужева.

Posts 11 to 20 of 112

11

10.

С. Петербург. 17 июня 1824 г.

Мы потеряли брата, князь, в Бейроне, человечество - своего бойца, литература - своего Гомера мыслей1. Теперь можно воскликнуть сло­вами Библии: куда сокрылся ты, лучезарный Люцифер! «Смерть со­рвала с неба эту златую звезду», и какое-то отчаянное эхо его падения отозвалось в сердцах у всех людей благомыслящих. Я не мог, я не хотел верить этому, ожидал, что это журнальная смерть, что это расчетливая выдумка газетчиков, но,это была правда, ужасная правда. Он умер, но какая завидная смерть... он умер для Греции, если не за греков, которые в кровавой купели смыли с себя прежний позор. Он завещал человече­ству великие истины, в изумляющем дарованьи своем, а в благородстве своего духа пример для возвышенных поэтов. И этого-то исполина гнала клевета, и зависть изгнала из отечества, и обе отравили родимый воздух; история причислит его к числу тех немногих людей, которые не увлека­лись пристрастием к своему, но действовали для пользы всего рода человеческого.

Вы спрашиваете меня, почтеннейший Петр Андреевич, для чего я не пишу в журналы2, но я до сих пор совсем не имею времени, скача бес­престанно по дорогам для обозрения, так что мне не удается попасть на проселочную дорогу словесности. Притом теперь уже не поздно ли вновь начинать войну; критики опадают, как листья, но дерево живет веки, и, конечно, все выходки М. Дмитриева с товарищи и вкладчики столь же мало замарали известность вашу3, как Прадоны4 славу Вольтера. Безы­менные брани доказали публике и характер и вздорность человека, ко­торый не стоит имени, которое на него надето, и, как видно, кажется ему хомутом, ибо он снимает его, чтобы набрыкаться в своем виде.

Ей богу, досадно, что эти господа из критики сделали ослиную челюсть и вообра­жают, что они Сампсоны5. Мысль Ваша, любезный князь, о составлении общества для издания книг принадлежит к мечтам поэта, а не к прозаи­ческой истине нашего быту; она делает честь Вашему сердцу - но, князь, может быть только оно одно из Ваших друзей и товарищей не устарело в холоде самолюбия и не иссохло от расчетов. Оглянитесь кругом себя и кого найдете Вы помощниками радушными? Одни могут, но не захотят, а другие при всем желании не могут, ибо тут нужны деньги и деньги. На расход же надеяться нечего - в этой главе Вы всегда ошибались, князь, воображая, что у нас в самом деле читаются и расходятся книги. При том не забудьте также, какими глазами будут смотреть на это цензоры и ми­нистры. Нет, нет.

«Мы видим сны золотые, а сами от голоду мрем».

Россию нельзя сравнивать с Францией; у нас не позволяют и читать энциклопедии, не только писать что-нибудь подобное. Но главное не­удобство есть недостаток доброй воли. Назовите мне, кроме И.И. Дмит­риева, хоть одного значущего человека, который бы захотел там уча­ствовать? - Если ж и назовете, то обманетесь.

Меня очень порадовала весточка, что Вы готовите для нас кое-что... Жду с нетерпеньем этого. - У Дельвига будет много хороших стихов6 - не надо бы и нам, старикам, ударить в грязь челом, а это дело господ поэ­тов. Я завидую Вашей жизни - посреди семейства, вдалеке от сплетней и рядом с природою - Вы должны быть спокойны и на пороге у счастия.

Может скоро увижусь с Вами в Москве или в Остафьеве - не забудьте до тех пор искренне Вас любящего

Алекс. Бестужева

Р.S. Рылеев потерял мать и сам болен7. Он вам, однакож, не забыл свидетельствовать своего уважения.

1.О смерти Байрона (19 апреля 1824 г. в Миссолунгах) было сообщено в «Рус­ском инвалиде», 1824, № 122 от 23 мая.

2. Письмо Вяземского к Бестужеву с этим вопросом не дошло до нас.

3. О полемике Вяземского с М.А. Дмитриевым см. письмо № 9 и прим. к нему.

4. Прадон (1630-1698) - бездарный и беспринципный французский критик, имя которого сделалось нарицательным.

5. По библейскому преданию, Самсон побил филистимлян ослиной челюстью.

6. Бестужев имеет в виду альманах Дельвига «Северные цветы» на 1825 г.

7. Мать Рылеева умерла 2 июня 1824 г.

12

11.

<Петербург. 23 июня 1824 г.>

Премного благодарен Вам, любезнейший князь, за письмо Ваше от 20-го мая. Письмо к Бестужеву немедленно доставил1. Благодарю Вас также за участие, приемлемое Вами в моей болезни. Я точно болен, князь; жаль, что не прикидываюсь; в последнем случае имел бы какие-нибудь особенные наслаждения. Вот скоро два месяца как не выхожу из комнаты, и нет надежды, чтоб прежде месяца еще выпустили. И без того несносно жить в казенной духоте нашей столицы. Нет дня, чтоб не слышно было чего-нибудь новенького да хорошенького. Дня три тому назад как фельдъ­егерь, прямо с манёвров, умчал кавалергардского Вадковского, брата того, которого до сих пор душат в Витебске; и тем же чином в армию за светлые мысли2, а наше зрение, как неправедных: не терпит ярких лу­чей солнечных. Век бы жить в тьме кромешной!

Кстати о тьме кромешной: знаете ли от чего Булгарин, этот литературный недоносок, распысался в пелёнках своего младенческого ничтожества? Ему нужда в Шутовском: говорят, ищет места и службы при театре - сей час хвост опахалом и ну вилять им и рычать на тех, на кого уськнут3. Впрочем, чтож тут и мудре­ного? Эти гады на поприще литературном точно то же, что немцы у нас на поприще гражданском, - поденщики: потеют над топорной работой из рубля с копейками. Какая им нужда до пользы и доброго имени!

Посылаю Вам вышедшие недавно стихи Языкова4; он подает, кажется, несомнительные надежды и возвышенною душою отрывается от толпы стихотворцев-прозаиков и людей прозаических, которых душёнки могли бы только идти в сотенный счет приданого какой-нибудь престарелой вдовушке или девы Свиньиной. Сделайте одолжение, любезнейший князь, потрудитесь переслать эти стихи Денису Васильевичу. Посылаю Вам также книжку Я. Толстого5; полагаю, что Вы еще оной не читали. - Плащ, который я брал у Вас в страстную пятницу, был на другой же день к Вам отослан; впрочем, я пишу домой, к брату, чтобы он розыскал, кто носил и кому отдал; сожалею, что я могу быть виною утраты оного. - Поездка брата Николая в Варшаву с каждым днем откладывалась и только на днях решилось, что он не едет; письма Ваши вследствие этого были тот же час доставлены Туркуле8, расписку коего при сем прилагаю. Брат должен получить от него к Вам посылку, которую лично вручит Вам в Москве, в которую на днях выезжает. - Поздравляю Вас, любезнейший князь, с наступающими именинами Вашими; сердечно сожалею, что не могу сделать этого под остафьевскими липами, с стаканом шампанского в руках.

Прошу Вас не позабывать искренне и премного Вас любящего

Александра

23-го июня 1824. С. Петербург.

Р.S. Русский бог вкуса мог бы сказать: Ты - камень и на сем камне воздвигну церковь мою <цитата из евангелия>. - и я, взявши за текст эту библейскую шара­ду, начинаю приписку свою поздравлением с днем Вашего апостола и же­ланием провести оный и следующие дни веселее нас, горемык, летающих около московских друзей своих только мыслию. Не поверите, любезный князь, как здесь удушливо скучно! Служба отснедила тело и булавками убивает душу. Одна только и есть отрада, что сойдешься с Мухановыми да потолкуешь о том, что было, и о том, чего не будет. Подпольные на лу­бочном Парнасе нашем сплетни отбивают охоту писать, а цензура, как водится, обескрыливает остальное. Шишков еще не сделал ни шиша доброго8; журналисты наши пишут много худого, а я, по выражению Пуш­кина, гляжу на все это, как старая сводня «на шашни молодых <...>»9.

Если около 15 июля случится Вам быть в Москве, то я надеюсь дру­жески поздороваться с Вами лично - кажется герцог берет меня с собою10.  До тех пор прощайте.

Ваш душою

Александр Бестужев

Р.S. Говорят М. Дмитр<иев> опять написал что-го грязное? Если это правда - то не отвечайте ему11, князь, сделайте, как Ваш патрон, - перейдите через это море грязи, не омочив ноги12. Все их выходки не будут стоить Вашей словесной походки.

(Приписка Н.А. Муханова)

И я, любезнейший князь, от души поздравляю Вас с Вашими имени­нами и благодарю Вас за воспоминание; надеюсь иметь удовольствие на днях лично заверить душевное уважение преданного Вам

Николая Муханова13

1. Эти письма в печати неизвестны.

2. Федор Федорович Вадковский (1800-1844) - офицер кавалергардско­го полка, активный член Северного и Южного обществ, автор сатирических стихов. 19 июня 1824 г. «за неприличное поведение» переведен из гвардии в Нежинский конно-егерский полк; умер в ссылке в Сибири. См. о нем т. 59 настоящего издания, стр. 472-473, 706. Брат его - Александр (р. 1801 - ум. после 1837 г.), поручик 17-го Егерского полка, член Северного общества с 1823 г., впоследствии освобожденный Следственной комис­сией.

3. О чем идет речь - установить не удалось.

4. Речь идет, видимо, об элегиях Языкова - «Скажи, воротишься ли ты» и «Не улетай, не улетай», напечатанных в мартовской книжке «Новостей литературы» 1824 г.

5. Имеется в виду вышедшая в январе 1824 г. в Париже брошюра Я.Н. Толстого: «Несколько страниц о Рос­сийской антологии в виде ответа на критику этого труда», напечатанную в «Парижской газете» от 2 января 1824 г.

6. Игнатий Лаврентьевич Туркул (1797-1856) - главный директор канцелярий статс-секретариата Царства Польского, знакомый Вяземского по Варшаве.

7. Именины Вяземского были 29 июня по ст. ст.

8. Александр Семенович Шишков (1754-1841) - писатель консервативного лагеря, адмирал, в это время, министр народного просвещения и глава цензурного ведомства.

9. Цитата из послания Пушкина к Дельвигу («Друг Дельвиг, мой парнасский брат...»), не опубликованного при жизни автора. Пушкин начал этим стихотворением письмо к Дельвигу от 23 марта 1821 г. (Пушкин, т. XIII, стр. 24-25).

10. Бестужев попал в Москву только в апреле 1825 г., сопровождая туда принца Оранского.

11. Полемика Вяземского с М.А. Дмитриевым по поводу предисловия к «Бахчиса­райскому фонтану» закончилась в начале мая 1824 г. в «Вестнике Европы», № 8 («Возражения на разбор Второго разговора» М. А. Дмитриева) и в «Дамском журнале», № 9 («Мое последнее слово» Вяземского). См. об этом письмо № 9 и прим. к нему.

12. Бестужев подразумевает евангельскую легенду об Иисусе Христе и апостоле Петре, переходивших по воде, как по суше.

13. Николай Алексеевич Муханов (1802-1871) - корнет л.-гв. гусарского полка, адъютант генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова.

13

12.

Петерб<ург>. 20 сентября 1824 г.

Никогда еще не писал я к Вам от столь чистого сердца, почтеннейший Петр Андреевич, как теперь, тем более, что долее виноват я был в молча­нии; хотя до половины невольно, ибо все лето напролет скитался по доро­гам, и месяц целый, вековой, провел в Риге1. Теперь пишу к Вам, чтобы отвесть душу, огорченную подлостию людскою и вместе с жалобою слить и просьбу свою о помощи литературной. Из копии с письма нашего к Воейкову увидите Вы, каков он человек; но если узнаете низкие пружины, заставляющие его действовать, то подивитесь и пуще ничтожной зависти и корысти человеческой2. План «Северных цветов» им начертан и недаром, это уже и он сам говорит, но, чтобы подорвать нас,употребляет он все сред­ства. Мутят нас через Льва с Пушкиным; перепечатывают стихи, назна­ченные в «Звезду» им и Козловым, научили Баратынского увезти тетрадь, проданную давно нам, будто нечаянно. Одним словом делают из литера­туры какой-то толкучий рынок.

Вследствие этого однако ж мы весьма бед­ны стихами - выручите нас, князь, попросите у Ивана Ивановича о том же3. Иначе мы должны будем отложить издание до времен более благо­приятных, чем нынешние, хотя и не хочется сойти с поля без бою. Оле­нин, конечно, имеет все денежные выгоды на своей стороне, ибо сам продавать будет, а выгоды брать ни за что, ни про что, заплатив только треть Дельвигу за торг чужими стихами4. Следственно, ему с пол­горя давать лучшее издание; но мое мнение - взять простотой, коли сущ­ность хороша, и потому даже не хочется и виньеток делать, ибо раньше я не успел, занятый службою и расстроенный кой-какими обстоятельствами, а Рылеев убитый потерею матери и сына и болезнию своею и своей жены5. Впрочем, когда успеем, то постараемся и это сделать, хотя, по гравёрам судя, потеря и без них велика не будет. 

Я познакомился с Грибоедовым, но еще не сошелся с ним, во-пер­вых, потому что, то он, то я здесь нежил, а, во-вторых, мне кажется, что он любит поклонение6, и бог Аполлон ему судья за сведенье с ума Кюхельбе­кера: какую чуху, прости господи, напорол он в своей «Мнемозине»!7 Впрочем, в два или три свиданья наши я видел в нем и любезного европей­ца и просвещенного человека - две редкие вещи в одной особе, особенно на Руси. Мы говорили о вас, любезнейший князь, - и я помирился с человечеством и литературою. 

Скажите, князь, что вы запали на поле словесном? От Вас ни словечка в журналах, и я перелистываю их без станций, не находя вашего имени! На земле дожди, а там - засуха, и только одна саранча напоминает нам, что в них есть общее с житейским. У нас так лучше - из эфемерных жур­нальных статеек нашли средство вывесть донос. Борис Федоров (с позво­ления сказать, тоже писака) подал на в<ысочайш>ее имя просьбу, к мини­стру просвещения донос, что Булгарин хочет унизить царствующий род, критикуя его статью, где Булг<арин> уличает его в ложной ссылке на Брюса, означая свадьбу Петра 1-го позже8. Тот представил оригинал книги, но чем это кончится - неизвестно! Каково, князь! и эти люди смеют назы­вать себя литераторами, и этих людей терпят на свете, в обществе! О вре­мена!

Поверите ли, князь, что чем дольше живу я, тем несноснее становят­ся мне люди и тем менее я нахожу их. Это было бы и с Вамщ любезнейший из князей, еслиб благородное сердце Ваше могло понять черноту других сердец - и, конечно, не я сорву повязку обольщения с глаз ваших, ибо с этим неразлучна потеря едва ли не лучшей мечты жизни. О князь, Ваше бы сердце разорвалось на части, еслиб узнали вы дела и мысли тех, кого считаете лучшими своими друзьями9 - для одного этого не зову себя дру­гом Вашим, чтобы в будущем не делить нарекания, как в настоящем не похожу я на них чувствами, люблю и уважаю Вас от сердца. 

Александр Бестужев 

Р.S. Нельзя ли поспешить присылкою - мы принимаемся за печа­тание?10 

1. О своей служебной поездке в Польшу, Эстонию и Ригу Бестужев подробно писал матери 21 августа 1824 г. («Памяти декабристов», I, стр. 42-44).

2. Речь идет об известном письме Бестужева и Рылеева к А.Ф. Воейкову от 15 сентября 1824 г. Это обращение было вызвано незаконной публикацией Воейковым в издаваемом им журнале «Новости литературы» (1824, июль, № 9) тридцати пяти сти­хов из «Братьев разбойников» Пушкина, отданных поэтом для «Полярной звезды» на 1825 г. Воейков неоднократно грешил перепечатками произведений, опубликован­ных в «Полярной звезде» и в других изданиях, в частности стихотворений Пушкина, Дельвига, Вяземского, Рылеева (подробный перечень их см. в «Письме к издателю» - «Лит. листки», 1825, июнь, №11-12, стр. 438-443 - «О легком для издателей и тяже­лом для читателей средстве издавать книги и журналы», за подписью: «Ваш читатель Н.В.»).

Письмо Бестужева и Рылеева, в котором они объявляли о своем разрыве с Воейковым, впервые напечатано (по автографу Бестужева) Н.И. Мордовченко в сб. «Лит. архив», т. I. М.-Л., 1938, стр. 422. Бестужев упоминает о нем в письме к се­страм от 8 сентября 1824 г. («Памяти декабристов», I, стр. 47 и 69). Черновик аналогичного обращения издателей «Полярной звезды» к Воейкову в 1823 г. опубликован в т. 59 настоящего издания (стр. 140).

3. О напряженных отношениях между издателями «Полярной звезды» и кругом Дельвига см. письмо № 7 и прим. 13 к нему. Лев - Лев Сергеевич Пушкин (1805-1852) - младший брат поэта. - О тетради Баратынского см. письмо № 4 и прим. 6 к нему. - Иван Иванович - Дмитриев.

4. Иван Васильевич Слёнин (1789-1836) - петербургский издатель и книго­продавец. Принимал участие в издании двух первых книжек «Полярной звезды», был одним из инициаторов альманаха «Северные цветы».

5. Смертью годовалого сына Рылеева - Александра - была вызвана болезнь его самого и его жены (см. письмо Бестужева к матери от середины сентября 1824 г.- «Памяти декабристов», I, стр. 48). О смерти матери Рылеева см. письмо № 10 и прим. 7 к нему.

6. Знакомство Бестужева с Грибоедовым состоялось у их общего приятеля, Н.А. Муханова, по словам Бестужева, в августе 1824 г. Строки настоящего письма дополняют незаконченные воспоминания Бестужева 1829 г. «Знакомство с Грибоедовым» (Бестужевы, стр. 523-530). В единственном дошедшем до нас письме к Бестуже­ву (от 22 ноября 1825 г.) Грибоедов тепло вспоминает о своих встречах с издателями «Полярной звезды». (Грибоедов. Поли. собр. соч., т. III, 1917, стр. 182).

Об отношениях Грибоедова с Бестужевым см.: Н.К. Пиксанов. Грибоедов. Исследования и характеристики. Л., 1935, стр. 161-190; Нечкина. Грибоедов (стр. по указателю) и комментарий М.К. Азадовского в изд.: Бестужевы, стр. 803-807. 

7.  Бестужев имеет в виду известную статью Кюхельбекера «О направлении на­шей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», напечатанную во второй части «Мнемозины» (1824). 

8. Булгарин в статье «Отзыв издателя „Северного архива" и „Литературных лист­ков" почтенному издателю „Отечественных записок" Б.М. Федорову» («Лит. листки», 1824, № 13-14, стр. 47-51) выступил против статьи Федорова «Екатерингофский дворец Петра Великого», напечатанной в «Отеч. записках», 1824, № 51. Одним из пунктов «обвинений» Федорова в неточности было указание Булгарина на неверную дату венчания 'Петра I с Екатериной: вместо 1711 г. -  1707 г. (стр. 48). Полемика на эту тему продолжалась в №№ 53 и 55 «Отеч. записок» ив № 18 «Лит. листков». - О Б.М. Федорове см. письмо № 3 и прим. 3 к нему.

9. Бестужев, очевидно, намекает на Дельвига и Жуковского - см. прим. 3.

10. В «Полярную звезду» на 1825 г. Вяземский дал два стихотворения: «Графиня Чернышева» и «Того-сего».

14

13. 

СПБ. 3 ноября 1824 г.

Не подивитесь, любезный князь, что в прошедшем письме я писал к Вам такими черными чернилами - это было в припадке досады, которые часто и нехотя на меня находят. Впрочем, хотя там было мало складу, зато много правды. Молчание Ваше, правда, меня беспокоило; я думал, уж не рассер­дился ли князь за мистификацию, но ответ Ваш мне был отводом души. Благодарю сердечно за участие, которое берете Вы в «Звезде» и в звездо­четах - это утешительно еще более как человеку, чем как издателю1. 

Жуковский с нами и в прошлом году и в нынешнем поступил иначе: обе­щал горы, а дал мышь. Отдал «Иванов вечер» и взял назад; а теперь (мне, признаюсь, всего досаднее, что я так искренно писал к нему) в то самое вре­мя отказал на мое письмо, уверяя, что ничего нет, когда отдавал Дельвигу новую элегию2. Я дивлюсь только в этих людях: из какого дохода они лгут и очки другим вставляют? Впрочем, я уже отсердился и теперь только смеюсь на подобные сплетни. Насчет издания «Полярной» - мы никогда и не думали экономить, но невозможность издать к новому году заставила меня говорить о ненадобности виньеток. Теперь это уже решено - они будут. Болото приготовим славное - были бы словесные черти хороши. А нельзя не признаться, что до сих пор у нас еще нет мастерских штук, хотя стихов столько, что Лапландию натопить можно. Пушкин ни гу-гу. Советуете ли Вы напечатать «Разбойников» или нет? Я в сомнении, ибо Воей­ков подвел нас3.

Раич приедал отрывок из «Иерусалима», но это широко, как разлив Волги; часть однакож напечатаем4. В обозрении не премину сказать моего мнения о лике Лжедмитриева5. Не даст ли настоящий свое­го «Каплуна»? - что смотреть на качан, изъеденный червями латынив. Грибоедов Вам кланяется, я сегодня его видел. Я от его комедии в восхищеньи и преклоняю колено перед даром самородным - это чудо! Одна только шутка о баснях могла бы обессмертить его. Цензура его херит - он в ипохондрии, но с тех пор как лучше его узнаю, я более и более уважаю его характер и снисхожу к его странностям7. Здесь нового ничего, кроме печатного, нет. Рекомендую Вам подателя этого письма г-на Оржинского, моего доброго приятеля8. Вы его полюбите, если он это заслужит. Денис Васильевич может о нем сказать более, а я хотя бы и хотел, но спешу. Будьте счастливы, любезнейший князь. 

Этого желает Вам искренно Вас почитающий 

Алекс. Бестужев 

1. Письма Вяземского к Бестужеву за это время не дошли до нас. Об участии Вяземского в «Полярной звезде» на 1825 г. см. прим. 10 к письму № 12. 

2. Жуковский поместил в «Полярной звезде» на 1824 г. «Путешествие по Саксон­ской Швейцарии», очерк «Рафаелева Мадона» и сцену из «Орлеанской девы» Шиллера; в «Полярной звезде» на 1825 г. - только «Отрывки из писем о Швейцарии». «Северные цветы» на 1825 г. Жуковский, наоборот, щедро одарил своими элегиями («Привидение», «Таинственный посетитель», «Ночь», «Мотылек и цветы»).- Баллада «Иванов вечер» (под заглавием «Замок Смальгольм») появилась в «Соревнователе просвещения», 1824, № 2.

3. В «Полярную звезду» на 1825 г. Пушкин дал отрывок из «Цыган» и поэму «Братья разбойники». Не пропущенное цензурой в 1823 г. «Послание к Алексееву» удалось провести через цензуру в 1824 г. Об эпизоде с Воейковым см. письмо № 12 и прим. 2 к нему.

4. Бестужев и Рылеев напечатали в «Полярной звезде» на 1825 г. отрывок из «Освобожденного Иерусалима» Тасса - «Армидин сад», в переводе Раича.

5. В обзоре «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и в начале 1825 годов» Бестужев отозвался отрицательно о выступлениях М.А. Дмитриева против Вяземского   в «Вестнике Европы», не называя Дмитриева по имени (стр. 20-21). О полемике Вя­земского с Дмитриевым см. письмо № 9 и прим. 2 к нему.

6. Басня И.И. Дмитриева «Орел и каплун» входила в собрание его сочинений с 1810 г. - Качан - М.Т. Каченовский (см. о нем письмо №7 и прим. 3 к нему).

7. О знакомстве Бестужева с Грибоедовым см. письмо № 12 и прим. 6 к нему. Хлопоты Грибоедова об издании «Горя от ума» не увенчались успехом. Как известно, комедия полностью увидела свет только после смерти автора, в 1833 г. Бестужев в упомянутом обозрении литературы 1824 - начала 1825 г. востор­женно отозвался о «Горе от ума», назвав его «феноменом, которого мы не видали от времен "Недоросля"» (стр. 17). Его впечатления от чтения комедии см. также в воспоминаниях «Знакомство с Грибоедовым» (Бестужевы, стр. 526-527). 

Шутка о баснях - реплика Загорецкого:

...А если б, между нами,
Был цензором назначен я,
На басни бы налег; ох! басни смерть моя!
Насмешки вечные над львами! Над орлами!
Кто что ни говори:
Хотя животные, а все-таки цари (д. III, явл. 21). 

8. Оржинский - Николай Николаевич Оржицкий (1796-1861), отставной штабс-ротмистр Ахтырского гусарского полка, незаконный сын гр. П.К. Разумов­ского, поэт. По заключению Следственной комиссии, «знал о существовании и цели общества - введении конституции, но вступить в оное не согласился». Был у Рылеева вечером 13 декабря 1825 г., знал о восстании, но не донес, за что и был разжалован в рядовые («Алфавит декабристов», стр. 142).

Бестужев познакомился с Оржицким 2 января 1824 г. («Памяти декабристов», I, стр. 60). См. характеристику его в «Памят­ных записках 1828 и 1829 гг.» П.А. Бестужева (Бестужевы, стр. 370-371), а также показания Рылеева о нем и его о Рылееве в т. 59 ЛН (стр. 194. 224-225) и далее письмо № 15.

15

14.

СПБ. 12 генваря 1825 г.

Желаю, князь, чтобы счастье переменилось к Вам на лучшее, но чтобы Вы для меня остались те же. Я не мог приехать в Москву, потому что то­варищи мои по аксельбанту разъехались по отпускам, да и «Звезда» была в забытьи до сих пор. Но будущей зимой заеду в белокаменную на 3 ме­сяца, чтобы хорошенько с ней ознакомиться. Благодарю Вас за выписку из «Меркурия», но он у нас полтора месяца прежде был и мы с удоволь­ствием читали ответную статью Р. В. О. Очень мило и умно написана. Однакож, говорят, Катенин воззрился и пишет в Париж бранную очень отмест­ку1. Для того и Н. Муханов удержался печатать в «Соревнователе».

Здесь были литературные комедии, так что мы со смеху умирали - Булгарин пьяный мирился и лобызался с Дельвигом и Б. Федоровым, точно был тогда чистый понедельник!2 Все мелочные страстишки вышли наружу, и каждый изъявил свое неудовольствие вслух. Это было на ужине у Ники­тина3. Лобанов, напр<имер>, признался, что он сердит на всех, зачем его мало хвалят, и просил извинения у Чеславского, что он убил его перево­дом «Федры»4 - и пр. и пр. Праздники я провел здесь очень шумно, воз­лияния Вакху были часты и сильны, и я думал, что я возродился для мо­сковской моей жизни, - помните ли геркулесовы наши подвиги, любез­нейший князь! Право, я с удовольствием вспоминаю вихрь, в котором я у Вас кружился, и жажду попасть на несколько времени в такой же. - Каковы кажутся Вам «Северные цветы»? Здесь их покупают и не хвалят - как то у Вас? Мне стихи Дельвига лучше всех нравятся. Жуковский на излёте. Крылов строчит уже, а не пишет.

Пушкин не в своей колее, а глав­ный недостаток книжки есть совершенное отсутствие веселости - не на чем улыбнуться. Разве над добродушием Плетнева, который возвышает тропарь свой в акафисте Боратынскому и прочим5. Впрочем, не подумай­те, что тут говорит зависть - я наперед говорю, что наша «Звезда» не многим будет лучше «Цветов», - мы не имели ни ловкости, ни время, ни расположения для улучшения своего альманаха. Впрочем, что будет, то будет, а будет то, что бог даст6. Присылайте только подмогу, любезный Петр Андреевич, - мы начали печатать уже. Цензура строга и глупа по-прежнему и здесь день за днем валит без отмены и без замены. Грибоедов со мною сошелся - он преблагородный человек; его комедия сводит здесь всех с ума - и по достоинству. Пущин едет к Пушкину, - здесь сла­вят его «Цыган»7, а 1-я пес<нь> «Онегина» пропущена без всяких выемок8. Рылеев посылает к Вам письмо к Муханову и, в случае его отбытия, про­сит покорнейше по нем распорядиться9. - Будьте счастливы, любезный и почтенный князь, и не забывайте ленивца А. Бестужева 

1. Речь идет о полемике, завязавшейся в парижском журнале вокруг имени П.А. Катенина. В 77-и книжке (от 25 сентября 1824 г.) появилась (за подписью: P... К...) статья Н.И. Бахтина (друга Ка­тенина) - «Несколько замечаний русского, находящегося в Париже, на Российскую антологию г-на Дюпре де Сен-Мора> (стр. 505-521), в которой была дана высокая оценка творчеству Катенина (стр. 515-516). В 82-й книжке (от 30 ок­тября 1824 г.) того же журнала В.Ф. Гагарин выступил с резким возражением против панегирика Бахтина Катенину, ссылаясь также на авторитет Бестужева и Вяземского, в форме «Письмо к издателю Меркурия (за подписью: Р. В. О.; стр. 181-184). 

У Бестужева в публикуемом нами письме сообщаются не совсем точные сведения о продолжении полемики - в парижском издании с возражениями Гагарину высту­пил тот же Бахтин (книжка 85 от 20 ноября 1824 г., стр. 333-336), а Катенин послал полемическое письмо из Кологрива в «Сын отече­ства» и в «Вестник Европы», которое Греч и опубликовал в «Сыне отечества», 1825, № 3, стр. 333-335 («Письмо к издателям»; с датой 23 декабря 1824 г.). См. также отклики Катенина в. его письмах к Бахтину от начала 1825 г. («Рус­ская старина», 1911, № 6, стр. 584, 590, 592). В обзоре литературы в «Полярной звезде» на 1825 г. Бестужев беспристрастно упомянул об этой «парижской междуусобице».

2. О ссоре Дельвига с Булгариным, происшедшей в середине 1824 г. на почве кон­куренции «Северных цветов» с «Полярной звездой», см. статью Ю.Г. Оксмана («Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 147-152). 

3. Андрей Афанасьевич Никитин (ум. в 1855 г.) - литератор и переводчик, один из основателей Вольного общества любителей российской словесности.

4. Михаил Евстафьевич Лобанов (1787-1846) - драматурги переводчик, член Российской академии. - «Федра» Расина в переводе М.Е. Лобанова вышла в свет в 1823 г.- Иван Богданович Чеславский (1790-1844) - поэт и переводчик. Его пе­ревод «Федры» печатался в «Благонамеренном», 1821, № 7-8, стр. 10-14 и в «Соревнователе», 1823, № 2, стр. 203-217 (отд. изд. вышло в 1827 г.).

5. Поэтическая часть «Северных цветов» на 1825 г. была представлена следующими произведениями - Дельвига: «Романс» («Друзья, друзья! Я Нестор между вами...»), «Песня» («Наяву и в сладком сне...»), «Русские песни» («Скучно, девушки,весною жить одной...», «Пела, пела пташечка...») и идиллия «Купальницы»; Жуковского: «Привидение», «Таинственный посетитель», «Ночь», «Мотылек и цветы»; Крылова: «Муха и пчела», «Богачи поэт», «Прихожанин», «Лев состарившийся», «Три поцелуя», «Ли­сица и осел»; Пушкина: «Песнь о вещем Олеге», «Демон», «Прозерпина» и отрывки из «Евгения Онегина»; Баратынского: «Оправдание», «Сонет» («Мы пьем в любви отраду сладкую...»), «Череп», «Звездочка»; Вяземского: «Простосердечный ответ», «Черта местности», «Младый певец», «Недовольство», «К журнальным близнецам» и ряда других поэтов. Под «акафистом» Плетнева Бестужев подразумевает его статью «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах».

6. «Что будет, то будет, а будет то, что бог даст» - слова Богдана Хмельницкого, взятые Бестужевым как эпиграф к VII главе его повести «Ревельский турнир («Полярная звезда» на 1825 г., стр. 96).

7. И.И. Пущин в это время уже был у Пушкина в Михайловском, куда приехал 11 января 1825 г. Из Михайловского Пущин привез для «Полярной звезды» на 1825 г. начало «Цыган». О цели этой поездки см. «Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 148.

8. Первая глава «Евгения Онегина» вышла в свет 14-16 февраля 1825 г.

9. Это письмо Рылеева к П.А. Муханову до нас не дошло. Речь в нем шла, очевид­но, об издании «Дум» или «Войнаровского», которыми занимался в Москве Муханов (см. доверенность Рылеева Муханову от 14 ноября 1824 г. и письмо Рылеева к Вязем­скому от 12 января 1825 г. - «Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 142-144).

16

15.

Санкт-Петербург. 16 генваря 1825 г.

Здесь куча новостей, любезнейший князь Петр Андреевич, и Оржинский1 возьмется порассказать Вам наше житье-бытье. Скука смертельная и того гляди, что за пустое слово улетишь, куда ворон костей не заносил. Скажите, сделайте одолжение, кто на меня написал критику в защиту немцев? Это была пренизкая штука; нападать на такие вещи, против кото­рых писать нельзя*, подло. Я было слова два-три написал против дру­гих пунктов, да опоздал в прошлом году, а в нынешнем не хочется. Я подозреваю тут, и не без основания, Полевого, которого «Телеграф» здесь забавит нас2. -

Одолжите меня, князь, в лице Оржинского - познакомьте его в хороших домах - охота смертная отведать ваших московских об­ществ. Помните, что «Полярная» уже под прессом и ждет Вас. - Ры­леев кланяется, а я остаюсь

Вашим Александром Бестужевым

В автографе описка: 1824 г.

1. Оржинский - Н.Н. Оржицкий. См. о нем письмо № 13 и прим. 8 к нему.

2. Предположение Бестужева об участии Н.А. Полевого в статье против него, ви­димо, действительно было не лишено основания. В «Московском телеграфе»,1825, Л; 8. апрель, в рецензии на «Полярную звезду» на 1825 г. (за подписью: А.) автор ее возражал Бестужеву на пренебрежительную оценку немецкой литературы в его обзоре (стр. 327). В статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов» Бестужев иронически отозвался о журнале Полевого «Московский телеграф» (стр. 22).

*немцы у нас капитольские цыплята. - Прим. А.А. Бестужева.

Бестужев имеет в виду легенду о гусях, спасших Рим и ставших священными. Он высмеивает здесь привилегированное положение немцев в александровской России.

17

16.

Петербург. 30 октября 1825 г.

Я на Вас очень сердит, любезнейший князь: дважды были Вы в Петер­бурге и ни разу не удостоили меня посещением; это мне тем более чув­ствительно, что в последнюю побывку Вашу мне не удалось с Вами слова сказать... все в Царском да в Царском, а коли в столице, то кстати ли в аристократическом кругу вспомнить о старом приятеле! Даже и не засла­ли сказать, когда бы Вас увидеть. Как приятель (я думал так), казалось, мог бы я иметь право на уголок в Вашей памяти, хотя и на походном поло­жении, как знакомый даже - притязание на визит? Как бы то ни было, я сердился от чистого сердца, потому что искренно люблю Вас, и пусть эта откровенность Вам докажет, что я не люблю держать за душой ничего1.

В Москве, думаю, мы помиримся. Я сбираюсь туда в начале декабря. Мы начинаем печатать «Полярную» и у ледяного моря нашей словесности ждем погоды. Стихотворная часть больно слаба у нас. Пушкин не пишет ни к кому и напишет ли? Бог весть. Прочие или ничтожны или ленивы2. Многие (в том числе и Вы) обещают - и только. Как думаете сдержать свое слово? Как князь или как поэт? Дайте весточку. У Вас Океан есть, у Вас есть, несомненно, и другие достойные Вас пьесы3. Мне не верится, чтоб ревельские красоты не одушевили Ваше перо. Стоит только поша­рить в карманах да переписать. Как, однакож, трудно последнее - я испы­тал на деле. Помните ли?

Засвидетельствуйте мое уважение княгине и скажите, что я с большим удовольствием вспоминаю оранские балы. И тем живее, что здесь вовсе отказался от танцев и света. Нарышкина баснею мелких офицериков ста­ла, все сватает дочь... Будьте здоровы, веселы, любезнейший князь, и вспомните хоть раз, если не Александра Бестужева, то Бестужева, изда­теля «Полярной звезды».

Ваш А. Б

1. Вяземский ответил на эти упреки Бестужева письмом от 18 ноября 1825 г. из Остафьева («Русская старина», 1889, № 2, стр. 321).

2. Несостоявшееся издание альманаха Бестужева и Рылеева на 1826 г. должно было выйти под заглавием «Звездочка» (см. его содержание в «Русской старине», 1883, № 7, стр. 43-100). Пушкин дал в «Звездочку» только отрывок из третьей главы «Евгения Онегина».

3. Стихотворение Вяземского «Океан» неизвестно.

4. Не намекает ли Бестужев здесь на свое нежелание переписать для Вяземского «подблюдные песни» (см. письмо № 5)?

18

Александр Бестужев в Якутске

Неизданные письма его к родным, 1827-1829.

М. Семевский

Александр Бестужев, некогда известный всей грамотной России под именем Марлинского, бесспорно принадлежит к замечательным литературным деятелям своего времени. Значительное дарование его как романиста и критика, вместе с трагичностью судьбы его, рано приковало к нему внимание публики. Сочинения его, при жизни автора, встречались всеобщею похвалой, и лишь несколько лет спустя после гибели автора в кровавом бою с дикими обитателями Кавказа, над сочинениями г. Марлинского произнесена была меткая, но, нельзя не заметить, слишком строгая и даже придирчивая критика Белинского.

Между тем личность Бестужева, весьма рано погребённая в вымышленном имени Марлинского, в продолжении почти двадцати пяти лет после его смерти оставалась для публики, жадно перечитывавшей в тридцатых и сороковых ещё годах его сочинения, каким-то мифическим существом. Действительная фамилия его не выплывала на свет Божий. Портрет Бестужева, случайно появившийся в начале сороковых годов, с подписью его фамилии, был задержан по требованию тогдашней цензуры, и экземпляры его сгнили в каких-то кладовых.

Только в 1860 году представилась возможность напомнить читателям не о Марлинском, а уже об Александре Бестужеве, и притом не как о писателе только, но и как о человеке, жизнь которого, как одного из типических представителей своего времени и поколения, полна интереса. Таким образом мною напечатан был в "Отечественных Записках" 1860 года (кн. 5, 6 и 7) ряд статей под заглавием: "Александр Александрович Бестужев (Марлинский)", в которых я привёл подробное библиографическое обозрение всех его сочинений и напечатал девяносто шесть писем его за время с конца 1831 по 1837 год включительно, то-есть по время убийства А. Бестужева. Письма эти, за весьма малыми исключениями, писаны Бестужевым к пятому его брату, Павлу, и представляя множество черт характеризующих нравственную личность Марлинского, довольно подробно знакомят с кавказскою его жизнью.

Вслед за этими материалами к биографии Марлинского, в журналах появилось несколько других статей относящихся до того же предмета. Таким образом в "Отечественных Записках", 1860 или 1861, напечатана мною статья: "Знакомство А. Бестужева с Грибоедовым," статья найденная в бумагах Марлинского после его смерти и обязательно сообщённая мне его сестрой Еленою Александровной; затем в "Русское Слово" (1860 года, № 12) мною сообщена в высшей степени интересная и весьма талантливо написанная статья Михаила Александровича Бестужева, под заглавием: "Детство и юность А. А. Бестужева (Марлинского), 1797-1813"; наконец в "Русском Вестнике" 1861 года (книжки 2 и 4) сообщены покойным Ксенофонтом Полевым пятьдесят восемь писем А.А. Бестужева к нему и к брату его Николаю Алексеевичу Полевому за время с 1831 по 1837 год.

В настоящей статье я останавливаю читателей на небольшом, но интересном собрании писем Александра Бестужева относящихся к одному из самых мрачных периодов его кратковременной жизни, а именно ко времени пребывания его в ссылке, в Якутске... Но прежде нежели перейдем к этим письмам, напомним, в самом сжатом очерке, жизнь Бестужева до того времени когда судьба привела его на берега реки Лены.

Александр Бестужев родился 23-го октября 1797 года, в С.-Петербурге. Отец его, Александр Федосеевич Бестужев, был человек весьма просвещённый. Занимая видный и важный пост управляющего канцелярией при знаменитом меценате наук и искусств графе А.С. Строганове и управляя разными фабриками состоявшими в ведении Академии Художеств, Александр Федосеевич имел и средства, и возможность дать блестящее подготовительное образование своим детям. У него было пять сыновей: Николай (род. в 1791 году), Александр, впоследствии известный писатель, Михаил (род. 1800), Пётр (род. 1806) и Павел (род. 1808), и три дочери.

Громадная библиотека отборнейших сочинений, большие коллекции минералов и разных предметов искусств, отличное руководство умной матери, лучшие учителя из классов Академии Художеств, которые были приглашаемы давать частные уроки маленьким Бестужевым, наконец просвещённое руководство отца их, известного изданными им сочинениями по предмету воспитания, вот та обстановка и те руководители которыми были обставлены детство и юность братьев Бестужевых. При отличном нравственном направлении, которое получили они с раннего возраста, самая тесная дружба и любовь соединила всех членов семьи на всю жизнь неразрывными узами.

Из них Александр рано проявил необыкновенно живой ум и весьма пылкое воображение. Проложив себе дорогу в библиотеку отца, пылкий мальчик, восьми, девяти лет, стал пожирать, так сказать, книги, романы и сказки, каковы: "Видение в Пиренейском замке", Ринальдо Ринальдини, "Тысяча и одна ночь" и т. п. По свидетельству его брата, это были первые сочинения им прочитанные; затем пошли другие романы, какие только попадались под руку, далее описание путешествий, - ими особенно была богата библиотека отца Бестужевых, - книги исторические и т. д. Необыкновенная впечатлительность и пылкость воображения были отличительными особенностями подрастающего мальчика. Часто слышанные им с раннего детства беседы отца его с горными чиновниками и богатые, ежедневно видимые им, коллекции всякого рода минералов внушили Александру Бестужеву желание поступить в Горный корпус.

Отец, никогда ни в чём не насиловавший стремлений своих сыновей, охотно исполнил желание второго своего сына, как несколько лет пред тем, согласно же с волей старшего своего сына Николая, отдал этого последнего в Морской корпус. Николай вышел в 1809 году славным моряком, страстно привязался и к своему делу, и к морской стихии, но из пылкого его брата Александра не вышел, да и не мог выйти горный техник. Эта деятельность, требующая много терпения и механического труда, вечно копошащаяся под землёй и отнюдь не дающая простору мечтаниям и стремлениям, оказалась не по силам и не по призванию Александра Бестужева...

В то время когда товарищи изучали свои сухие, специальные предметы, кадет Бестужев исписывал многие страницы рано заведённого им дневника и издававшегося им в корпусе рукописного журнала всевозможными описаниями различных, большею частью вымышленных, событий, либо изображениями длинной галереи окружавших его лиц, причём то восторженные, то сентиментальные, то сатирические описания иллюстрировались самим автором мастерски набросанными карикатурами и рисунками.

Тем не менее в корпусе он учился хорошо, и хотя крепко не жаловал немецкий язык и особенно математические науки, но, увлекаемый благородным соревнованием, всегда был в классах либо первым, либо из первых. Досуги же его поглощались по-прежнему "пробами пера и карандаша", и новым, после Дневника и Журнала, произведением автора-кадета было обширное сочинение, не то сказка, не то роман, под заглавием: "Очарованный лес". Груда всяких романов, сказок, легенд, прочитанных юношей да живое его воображение, дали неисчерпаемый материал для "Очарованного леса", носившего уже на себе все претензии авторства.

Так шла корпусная жизнь Бестужева. Между тем отец его умер в 1810 году. Главой семьи и пестуном оставшихся малюток сделался умный и энергичный старший сын покойного, Николай. Он уже был офицером, и за отличные успехи в Морском корпусе оставлен при нём воспитателем и преподавателем. (*) В одно из своих плаваний с морскими кадетами, Николай Бестужев взял к себе на фрегат брата Александра.

"Двухмесячного плавания в море было достаточно, - говорит М. Бестужев, - чтобы произвести сильное впечатление на восприимчивую душу брата Александра. Он окунулся в новый для него мир неведомых доселе красот природы и душевных потрясений, и, увлекаемый обаятельною силой, не противился увлечению. Горную службу он возненавидел..." Под игом новых, морских впечатлений, Александр, как рассказывает его брат, "вымолил у матушки согласие на исключение его из Горного корпуса. Был бы жив отец, он бы его убедил, что счастье человека не всегда застёгнуто в военном мундире, и что с киркою в руке, так же как и со шпагою, можно быть полезным отечеству".

Сбросив с себя горную амуницию, он деятельно принялся за приготовление себя к экзамену в гардемарины: работал без устали, преодолевая даже свою антипатию к математике, отдыхал только за чтением морских путешествий, и тогда его пылкое воображение носилось по безбрежным морям, посещало новооткрытые земли, полные чудес природы, или открывало новые миры, пророчившие ему будущую его славу. Но по мере того как его корабль, оставляя берег, приближался к этим заветным мирам, он с грустью замечал что доступ к ним постоянно замкнут рифами дифференциальных и интегральных формул, о которые разбивалось его терпение.

(*) Пишущий эти строки составил обширную биографию Николая Бестужева, которую он и надеется напечатать в скором времени.

"- Неужели без этого нельзя быть хорошим моряком? - спрашивал он брата Николая, его наставника. - Неужели гений Колумба нуждался в этом хаосе цифр с плюсами и минусами?"

И когда брат логически доказывал ему что именно эти плюсы и минусы дали средства Колумбу сделаться гением, что они вселили в него уверенность в его гениальные замыслы, дали ему силу и терпение преодолевать препятствия, а особенно, когда брат рисовал пред ним прозаическую сторону жизни моряка, Александр слабел: он видел как по частям распадались его воздушные замки, пароксизмы его морской лихорадки становились слабее, и наконец он убедился, что настоящим моряком он не может быть, а дюжинным он ни за что на свете не будет...

Раз придя к этому заключению, пылкий юноша, с обычным ему увлечением, бросился на подготовление себя в инженеры или артиллеристы. "Но своевольной судьбе не угодно было чтоб он плавал по морям, строил крепости, или разбивал их"... Шеф лейб-драгунского полка, генерал Чечерин, близкий знакомый и друг дома Бестужевых, предложил Александру поступить к нему юнкером, и тот в 1817 году надел на себя солдатскую лямку.

Нёс он её, по свидетельству того же близкого ему по крови и сердцу человека, "с благородною гордостью и необыкновенным терпением. Самолюбие, желание отличия, на каком бы то ни было поприще, сделало из него славного солдата, и еще более смелого наездника". Его общительный, необыкновенно весёлый и живой ум, доброе и пылкое сердце, самые остроты его и сарказм, никогда не злобные, но казавшиеся неотъемлемою принадлежностью его речи, приобрели ему как в корпусе, так и на службе всеобщую любовь товарищей и начальников.

В 1818 году он был уже офицером. Лейб-драгунский полк стоял в те годы в Петергофе. Александр Бестужев жил в Марли, и здесь, в часы досугов от службы, в тиши петергофской жизни, пробудилась в нём, никогда впрочем и не засыпавшая окончательно, любовь к литературе. Первые его опыты для печати были мелкие стихотворения, оригинальные и переводные, а также небольшие прозаические статейки и критические заметки.

В 1819 году "Сын Отечества", издававшийся Николаем Гречем, благосклонно принял на свои страницы первые опыты Бестужева. В следующем году он был уже на службе поручиком, а на Российском Парнасе трудился в звании действительного члена обществ Любителей российской словесности, и Соревнователей просвещения и благотворения. В 1821 году им издана небольшая, но бойкая и остроумная по своему времени книга: "Поездка в Ревель"; затем в "Сыне Отечества" появилась его критическая статья, впервые под псевдонимом А. Марлинского, (*) и известность молодого драгунского офицера, как писателя остроумного и даровитого, отныне упрочилась.

Журналы того времени: "Сын Отечества", "Соревнователь Просвещения и Благотворения", "Северный Архив", "Невский Зритель", "Литературные Листки", радушно принимали на свои страницы стихотворения, переводы и меткие критические статьи и заметки Бестужева, являвшиеся то под его именем, то с псевдонимом Марлинского, то наконец вовсе без подписи. Окунувшись окончательно в мир тогдашнего литературного и журнального мира, Бестужев не только скоро сделался другом тогдашних лучших молодых представителей этого мира, но не замедлил занять место, так сказать, законодателя русской словесности того времени. В самом деле, критические статьи Бестужева давали тон и направление литературе 1820-1825 годов.

Статьи эти высоко ценились молодыми писателями: Грибоедов гордился приязнью Бестужева, Пушкин вёл с ним остроумную переписку о разных предметах относящихся до литературы, Рылеев сделался его сердечным другом... Николай Полевой, бойко выступивший на литературное поприще, спешил преклониться пред Бестужевым; Фаддей Булгарин, из коммерческих видов, ухаживал за любимым публикой писателем: стол, квартира, дача Булгарина были к услугам Бестужева...

Болтливый Греч, считавший вообще Бестужевых своими приятелями, хотя те насквозь видели его натуру, особенно ухаживал за Александром Бестужевым. С Рылеевым Бестужева скоро окончательно соединило одно общее литературное предприятие, издание известного альманаха: "Полярная Звезда" (с 1823 по 1825 год включительно), а одновременно с этим и деятельность в тайном обществе известном под названием: Северного общества.

Мы не касаемся политической деятельности Бестужева. Мы не пишем его биографии, а ограничиваемся лишь представлением некоторых к ней материалов, и притом за период позднейший упоминаемой здесь эпохи. Участие Бестужева в деятельности тайного общества, преследовавшего преступную цель, но увлекавшего участников идеями о развитии образования в народе, распространении в обществе гуманных идей, уничтожении крепостного рабства, взяточничества чиновников и всякой неправды, весьма понятно. Оно вполне объясняется, с одной стороны, его увлекающимся, пылким характером, его сердцем возмущавшимся всякою неправдой и злом где бы оно его ни встречало, а с другой стороны и недостатками его нравственной личности.

А недостатки эти состояли в тщеславии, в постоянном стремлении порисоваться, первенствовать и играть роль. А что же заманчивее было во времена аракчеевщины роли агитатора, заговорщика, и именно в ту эпоху когда на заговоры и тайные общества была такая мода в Германии, Франции, Испании, когда десятки их, под разными названиями, союзов, комитетов, лож, возникали в обеих столицах России, привлекая в свою среду множество образованнейших представителей современного общества?

(*) Одно из первых по времени литературных произведений Бестужева, явившихся в печати, был критический разбор комедий князя Шаховского, потом им же была написана критика на перевод Катенина "Эсфири" Руссо. Эта последняя статья чуть не вовлекла молодого критика в дуэль с переводчиком. Возвратясь однажды из театра, где представляли эту трагедию, у Бестужева вырвалось: "Нет! надо постегать этого литературного диктатора Катенина! Мочи нет быть с ним вместе в театре: судит и рядит на весь театр всё и всех, так что хоть беги вон"...

И вот Александр Бестужев со всем пылом своей страстной натуры отдаётся делу заговорщика. Менее пылкими и опрометчивыми, но более стойкими и рассудительнейшими деятелями тайного общества являются братья А. Бестужева, Николай и Михаил; в это же общество вовлекается, против воли старших братьев, и четвёртый, ещё совсем юный брат их, мичман Пётр Бестужев.

Весь отдавшись охватившей его идее, Бестужев забывает своё блестящее положение в свете. В самом деле, ещё в 1821-1822 годах адъютант главноуправляющего путями сообщения, знаменитого инженера Бетанкура, Александр Бестужев, в чине штабс-капитана гвардии, сделан адъютантом заменившего Бетанкура герцога Александра Виртембергского, брата императрицы Марии Фёдоровны.

Отличное положение по службе, прекрасное образование, весёлый нрав, известность талантливого писателя, красивая, представительная наружность, всё это, казалось, соединено было в одном человеке чтобы доставить ему полное счастье в настоящем и вполне блистательную будущность. (*) А между тем восторженный поборник предвзятых идей, осуществление которых, по его мнению, должно было доставить счастье его отечеству, Бестужев не задумываясь вступает на скользкий, преступный путь к достижению своих целей.

Вместе с Рылеевым, с которым в 1824-1825 годах он и жил на одной квартире в доме Американской компании, на Мойке, А. Бестужев делается главнейшим руководителем тайного общества, привлекает в него новых членов, сочиняет песни возбуждающего к делу общества содержания, деятельно участвует в заседаниях общества, и одновременно неустанно работает на литературном поприще. Здесь он является попеременно повествователем, критиком и издателем периодического издания "Полярная Звезда".

(*) Вот как отзывается об А. Бестужеве желчный Вигель, одно время служивший с ним при Бетанкуре: "Этот (А. Бестужев) оригинальный писатель повестей мне чрезвычайно нравился своим умом и приятным обхождением. Служба ознакомила нас, но коротких сношений у нас не было; всего раза два-три, не более, он посетил меня. Мне и в голову тогда придти не могло чтоб у него были вредные умыслы, ибо насчёт мнений своих он был всегда очень скромен". (Русский Вестник 1865, № 6. стр. 760.) Греч, давший в записках своих место многим клеветам и лжи в отзывах о разных деятелях двадцатых годов, не мог однако не отозваться об Александре Бестужеве как о "человеке с характером добрым, откровенным, преисполненным ума и талантов". (Русский Вестник 1868, июнь, стр. 395.)

В то же время это был вполне светский человек. У него был огромный круг знакомства; его видели очень часто на разных балах; в кругах офицерских молодечество Бестужева, частенько натыкавшегося на дуэли (дело также модное в ту эпоху), доставляло немало предметов для разговоров. Впрочем, многие дуэли у Бестужева кончались шутками, смехом, или выстрелами с его стороны на воздух; по поводу же одной сердечной истории, Бестужев, игравший в ней роль, вызвал на дуэль некоего фон Д***. Этот не принял вызова. Пылкий друг Бестужева, Рылеев, встретив Д*** на улице, отстегал его хлыстом. Впоследствии времени Д***, служа на Кавказе, самыми низкими преследованиями отомстил Бестужеву, уже солдату.

Вообще же у Бестужева было с полдесятка дуэлей, кроме того он, верный представитель современного ему общества, неоднократно бывал секундантом на дуэлях приятелей. Так, между прочим, в дуэли Рылеева с женихом его сестры Александр Бестужев был также секундантом. Дуэль была ожесточённая, на близкой дистанции. Пуля Рылеева ударила в ствол пистолета его противника и отклонила выстрел, направленный прямо в лоб Рылеева, в пятку ноги.

Не вовлекаясь однако в описание бурной и весьма интересной политической, литературной и общественной деятельности Бестужева за пять последних лет его жизни пред катастрофой 14-го декабря 1825 года, мы не можем хотя мимоходом не остановиться на отношениях его к матери и трём, тогда молодым девушкам, сёстрам. Отношения эти были полны самого нежного чувства дружбы и привязанности. Ни он, ни братья его ни единым намёком о своей опасной деятельности не тревожили дорогих им существ. Напротив, все они, вечно весёлые пред ними, лелеяли их своим нежным вниманием и заботливостью.

Прасковья Михайловна Бестужева с дочерьми каждый год уезжала на лето в своё именьице на Волхове, в Новоладожский уезд, Петербургской губернии. Здесь они загостились и летом 1825 года, и сыновья не торопили вызовом их в Петербург до декабря этого рокового для них года. Но вот пришла весть о смерти Александра I. Тайное общество решается пойти навстречу совершающимся событиям и воспользоваться для своих планов, по его мнению, удобным временем.

Александр Бестужев, игравший во всех этих преступных замыслах общества одну из главнейших ролей, более других чувствует приближение роковой своей судьбы: сердце его трепещет желанием видеть, быть-может в последний раз, свою мать, своих сестёр, и он пишет к ним, лишь за четыре дня до катастрофы, призыв сколь можно поспешить приездом в Петербург. Призыв поспел во-время. Прасковья Михайловна Бестужева приехала, и 13-го декабря 1825 года, в квартире занимаемой ею на Васильевском острове, в последний раз соединилась вокруг неё вся семья - пять сыновей и три дочери...

Участие Александра Бестужева в событиях следующего дня достаточно известно. На другой день после кровавой трагедии, Бестужев сам явился с повинною головой в Зимний дворец. В ночь на 6-е августа 1826 года, он, вместе с Иваном Якушкиным, Матвеем Муравьёвым-Апостолом, Арбузовым и Алексеем Тютчевым, отвезены из Петропавловской крепости, после восьмимесячного в ней заключения, в Финляндию, в форт Славу. Здесь они пробыли с небольшим год.

В конце октября 1827 года Бестужев с фельдъегерем был отослан чрез Шлиссельбург и Петербург в Сибирь, и 22-го ноября того же года, проездом чрез Иркутск, имел счастье свидеться с пламенно любимыми им братьями, Николаем и Михаилом, которых в это время везли из Шлиссельбургской крепости в Читинский острог. С этого времени и начинается ряд писем А. Бестужева к его родным; он пишет к матери из Иркутска и затем, по водворении его в том же году в Якутске, продолжает писать очень часто к матери, сёстрам и братьям: двум из них в Нерчинский округ - в Читу, а двум, самым младшим, на Кавказ.

Печатаемые нами письма охватывают время с декабря 1827 по июль 1829 года. Большая часть их писалась под строгим надзором нескольких цензур местных властей Якутска и затем цензуры петербургской. Чтобы попасть в Нерчинский округ, в Читу, письма А. Бестужева должны были побывать сначала в Петербурге и затем уже являлись к братьям его в Нерчинский округ, в Читу.

Несмотря на этот ряд цензур и эти тысячи вёрст, которые послания А. Бестужева должны были проходить чтобы попасть к месту своего назначения, они всё-таки интересны. Между казёнными фразами о здоровье, о погоде, между повторениями о скуке и однообразии жизни в ссылке, в представляемых здесь письмах попадается множество подробностей рисующих типическую личность А. Бестужева, а также данных для знакомства с бытом Якутска.

По отношению к личности Бестужева, печатаемые здесь письма прежде всего выдвигают нежную привязанность этого человека к его родным, к его братьям. В нынешний век эгоизма и холодного расчёта, такая любовь представляется явлением до крайности редким, чем-то напускным, между тем в Бестужеве она кипит живою правдой.

По правилам о каторжных, братья Бестужевы не могли писать к кому бы то ни было. Таким образом, не зная наверное что письма его дойдут, и вполне уверенный что во всяком случае он на них не получит в ответ ни слова, ни привета, Александр Бестужев писал к своим братьям в Читу едва ли не каждую почту, и всё это для того, чтобы всячески ободрить и подкрепить их своим участием. В то же время он делится с ними своим платьем и своими деньгами.

Зачастую говоря о своём бездействии и лености, Бестужев однако в действительности вовсе "не опускается" духом и бодро работает в деле самообразования: таким образом, получив из Петербурга от матери и г. Греча кучу книг, разумеется иностранных, Бестужев весь погружается в чтение Байрона в подлиннике, Гомера во французском переводе, и в изучение римских классиков.

В то же время, никогда не любя немецкого языка и весьма плохо его зная до ссылки, Бестужев, в тиши якутской жизни, начинает изучать этот язык; а для того чтобы меньше отвлекаться от занятий и более сидеть дома, он выбривает себе голову. Едва проходит месяц упорного труда как он в состоянии уже читать Шиллера, Гёте и переводить этих писателей. Впрочем, он читал не одни сочинения английских и немецких беллетристов. Путешествия, история, наконец сочинения из области естественных наук, всё это тщательно было прочитываемо и, можно сказать, изучаемо им в его тоскливом уединении.

Таким образом из этих же писем видно, что он читал сочинения Франклина, Гумбольдта, Паррота, Шуберта, Араго, размышляя о прочитанном и не имея с кем перемолвить слова по поводу научных предметов, зачастую пускался в письмах своих к братьям в беседу или, лучше сказать, в монолог по поводу прочитанного: о свете, о температуре вообще и температуре якутской почвы в особенности, о магнетизме земли, о происхождении северного сияния, о языке якутов и т. д. Свободно владея английским и французским языками, Бестужев пишет иногда письма на этих языках...

Страстно любя отечество, Бестужев живо интересовался в своей ссылке политическими новостями, внимательно следил за известиями о происходившей тогда войне с Персией и с Турцией, а также, прочитывая "Северные Цветы", "Сын Отечества", "Московский Телеграф", "Московские Ведомости", Бестужев не терял из виду столь любезной ему некогда родной словесности.

В печатаемых здесь письмах разбросано им несколько резких и сильных замечаний об "Евгении Онегине" Пушкина, а также заметок о Грибоедове, о "Московском Телеграфе" и его редакторе-издателе Николае Полевом, о тогдашнем споре в мире Журнальном, о романтизме и классицизме, о литературе вообще и положении писателя на Руси в особенности, о нашей книжной торговле и т. д.

Увлекаясь рассуждениями о тех или других предметах, Бестужев совсем забывает иногда что письма его должны пройти не менее 14-ти тысяч вёрст (чрез Петербург в Нерчинский округ), причём, подверженные всем случайностям, ни в каком случае не вызовут ответа... И между тем он, в своём забытьи, обращается к братьям с вопросами по поводу разных научных предметов.

Мы упоминали что в письмах этих заключается немаловажный этнографический материал. Бестужев очень много говорит о природе Якутска, останавливается на нравах и обычаях его обитателей, упоминает о языке якутов, характер отношений к ним русских, о воспитании детей жителей города Якутска, о местных животных, о ценах на припасы, о свойствах климата, об одежде и торговле якутов, останавливается на мельчайших подробностях их обыденной жизни, делает остроумную и резкую характеристику городского общества в Якутске и пр. Все эти заметки, несмотря на то, что они писаны сорок лет тому назад, в блестящем и остроумном изложении Бестужева читаются с большим интересом.

Несмотря на своё относительно безотрадное положение и на официальность писем, Бестужев, верный своему весёлому характеру, не упускает случая пошутить и поострить, и с пера его зачастую срываются шутки и каламбуры. Особенно живы те его письма которые удавалось ему посылать неофициальным путём. Таковы письма за №№ 8, 11, 14, 17 и, как кажется, за №№ 20 по 23. Во всяком случае, эти последние письма замечательно живее и интереснее прочих писем, обыкновенно называемых им "казёнными", с их, как он выражается, "осторожностью и замороженными строками".

В заключение считаем нужным заметить, что мы печатаем письма Бестужева слово в слово с подлинников и с самыми небольшими выпусками некоторых не имеющих никакого интереса строк; мы думали сделать больше выпусков, но от этого много потерял бы колорит этих писем, и без того не длинных. (*) Там где оказалось это нужным, мы обставили письма краткими объяснительными примечаниями.

(*) Самые письма обязательно сообщены нам Е.А. и М.А. Бестужевыми, которым мы и свидетельствуем нашу признательность, равно как Е. Б. З. за содействие в приготовлении этих писем к изданию.

19

1.

Иркутск, 7-го декабря 1827.

Любезная матушка, милые сёстры, я здоров, братья здоровы, (*) мы виделись и радовались как небесному дару свиданию. Получите подробное письмо о пути с некоторым г. Чекменёвым. Теперь не имею времени, еду в Якутск. Письма адресуйте Ивану Богдановичу Цейдлеру, г. гражданскому губернатору Иркутской губернии. Если найдёте дорогим прислать мне венгерку, то лучше деньгами, в Иркутске шьют очень хорошо. Матвей Муравьёв (**) просит известить сестру что он будет за Якутском, в Вилюйске, адрес тот же что и мне. Будьте счастливы и здоровы. Я вечно ваш искренний Александр.

Целую вашу руку и обнимаю сестёр, (***) покорный сын Александр.

Кланяюсь Алекс. Фил.; Сомову † и домашним.

(На обороте): Прасковье Михайловне Бестужевой, спросить у Николая Ивановича Греча.

(*) То-есть Николай и Михаил Александровичи, с которыми Александр Александрович виделся в Иркутске, на пути их в Читу, ныне областной город Забайкальской области с населением в 1.400 душ обоего пола, а до 1851 деревушка с острогом; первая замечательна была тем что в ней издавна был складочный пункт транспортов идущих из Верхнеудинска в Иркутск, а последний тем что в нём заключены были с 1827 по 1830 участники в событиях 14-го декабря 1825 года. В августе 1830 читинские заключённые переведены были в Петровский завод.

(**) Подполковник (до июня 1826) Матвей Иванович Муравьёв-Апостол возвратился из Сибири в 1856.

(***) Елену, Марию и Ольгу. Все три пережили пятерых своих братьев.

† Сомов, автор разных статей, заметок и критических обозрений "российской словесности" в петербургских журналах и альманахах 1820-30.

20

2.

Якутск, 9-го января 1828.

Да ведомо будет вам, любезные братья Николай и Михаил Александровичи, что я благополучно доехал до Якутска накануне Нового года, и завтра перехожу на наёмную квартиру, где завожусь хозяйством. Климат здесь суров, морозы не падают ниже 38°, но насчёт образованности город сей далеко лучше того понятия которое имеют о нём в России. (*) Оставляя до другого раза подробности, мыслию переносясь в Чету, сердцем желаю вам с твердостию переносить судьбу свою. Будьте здоровы, прощайте, друзья души моей.

Брат и друг ваш Александр.

На обороте: Николаю Александровичу Бестужеву, в Чету (Иркутской губернии).

(*) Якутск, с 1822 областной город Якутской области, находится на реке Лене; Жителей в нём в настоящее время насчитывается не более трёх с половиною тысяч, а сорок лет тому назад, когда жил в нём А.А. Бестужев, число жителей было, без сомнения, ещё меньше.