© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма, документы и сочинения декабриста В.Ф. Раевского.


Письма, документы и сочинения декабриста В.Ф. Раевского.

Posts 1 to 10 of 133

1

Неизвестные письма В.Ф. Раевского (1827-1866)

Публикация и вступительная статья Ю.Г. Оксмана    

1  

Письмо В.Ф. Раевского от 1 февраля 1822 г. к его другу и политическому едино­мышленнику полковнику А.Г. Непенину, посланное с оказией из Кишинева в Аккерман, где оно сразу же было перехвачено военно-полицейской агентурой, явилось, как известно, ближайшим поводом для ареста автора письма и для начала дознания по делу о революционной пропаганде в войсках 16-й пехотной дивизии. Все старое бесса­рабское гнездо Союза Благоденствия оказалось таким образом под ударом и, если бы не своевременное уничтожение Раевским большей части его бумаг, в руках следствен­ных органов было бы гораздо более данных, чем те, которыми располагали разоблачи­тели «первого декабриста» при формулировке важнейших обвинительных пунктов.

Но, как на предварительных этапах дознания, так и в позднейших заклю­чениях военно-судных комиссий, остатки обширной корреспонденции Раевского неизменно являлись предметом самого пристального изучения. Скудный эпистоляр­ный материал, обнаруженный в его личном архиве, существенно дополняли его письма, изъятые при обыске у его ближайших друзей. Особенно ценными в этом отношении были письма Раевского к члену Союза Благоденствия капитану К.А. Охотникову. 

Приобщенные к следственному делу Раевского в качестве вещественных доказательств, его девять писем к Охотникову из села Каракмазы, Аккермана и Одессы за время с 23 ноября 1820 г. по 25 июля 1821 г., равно как и отмеченное выше письмо к А.Г. Не­пенину, вошли в научный оборот только в 1925 г., после опубликования этих докумен­тов по автографам в журнале «Красный архив»1. Еще позже в распоряжении исследо­вателей оказались четыре интереснейших письма Раевского к капитану П.Г. Приклонскому, его другу и сослуживцу периода 1816-1817 гг. Эти письма, очень небрежно опубликованные в 1949 г. в «Пушкинском сборнике» Ульяновского педагогического института2, до сих пор не заняли подобающего им места ни в политической, ни в лите­ратурной биографии поэта-декабриста.

Из переписки Раевского, предшествовавшей его аресту, до нас дошли еще два его письма к неизвестной молодой женщине, фамилию которой он назвать на следствии отказался. Одно из этих писем (с датой «Одесса, 8 декабря»), предъявленное Раевскому на допросе в Замостье, печатается в настоящем томе «Литературного наследства»; другое (от 28 октября), опубликованное в одном случайном издании еще в 1913 г., не только ни разу не упоминалось в литературе о Раевском, но даже биб­лиографически нигде не было учтено3.  

Несмотря на то, что оба эти письма датированы только месяцем и числом, время их написания не вызывает сомнений: они относятся к 1820 г., когда Раевский вновь был зачислен в 32-й Егерский полк, стоял со своей ротой в окрестностях Аккермана и имел возможность часто бывать в Одессе. В письме от 28 октября еще свежи первые впечат­ления Раевского от Бессарабии, духовное одиночество в которой мотивирует и всю тональность его обращения к любимой женщине: «Сколько времени протекло моей раз­луки с тобою! При всех переменах моего положения я остался одинаков в чувствах моей любви! <...> Единообразная картина здешней страны еще более усиливает во мне желание скорее обнять тебя, милая Гаша» и пр. Второе письмо (от 8 декабря) явно следует за первым, развивая и варьируя некоторые из затронутых в нем тем4.  

Нетрудно ответить и на вопрос, почему эти письма остались в бумагах Раевского. Поскольку перед нами не черновики, мы должны рассматривать оба эти автографа Раевского как копии, сделанные им самим с оригиналов, своевременно отправленных по назначению. Много работая в начале двадцатых годов над автобиографическими повестями (ни одна из них, впрочем, не была доведена им до конца), Раевский, видимо, рассматривал и некоторые из своих писем как материал для беллетристических опытов. Неудивительно поэтому, что судьям Раевского, равно как и его позднейшим биогра­фам, не всегда удавалось правильно определить грань, отделяющую корреспонденцию Раевского от его политической публицистики и художественной прозы.

Так, напри­мер, отрывок из письма от 8 декабря 1820 г. объединен был во время его допросов с яв­но беллетристическим наброском: «Куда сокрылись вы, блаженные минуты, когда в объятиях ее я забывал грозные кары железного рока» и т. п. Точно таким же образом, без всяких документально-текстологических оснований (другая бумага, другой цвет чернил, не говоря уже о тематических и логических неувязках), в рукопись известного политического трактата Раевского «О рабстве крестьян»включен был в процессе дознания листок, на котором его автор закрепил для памяти несколько пламенных тирад, подле­жавших, вероятно, вставке в письмо к кому-нибудь из его товарищей по тайной организации:

«Нет, не одно честолюбие увлекает меня на поприще деятельной жизни! Любовь есть страсть минутная, влекущая за собой раскаяние. Но патриотизм, сей светильник жизни гражданской, сия таинственная сила, управляет мною. Могу ли видеть порабощение народа, моих сограждан, печальные ризы сынов отчизны, всеобщий ропот, болезнь и слезы слабых, бурное негодование и ожесточение сильных - и не сострадать им?. . О Брут и Вашингтон! Я не унижу себя, я не буду слабым бездуш­ным рабом, - или с презрением да произносит имя мое мой ближний»5.

Мы приводим эти несколько строк полностью, потому что они очень выразительно характеризуют тематику и фразеологию не дошедшей до нас части политической переписки Раевского периода 1820-1822 гг.

Как известно, вопрос о масштабах этой переписки остается до сих пор открытым, так как биографы не располагают достаточным фактическим материалом, который по­зволил бы установить, был ли Раевский в процессе своей революционной работы не­посредственно связан с Тульчинским центром тайного общества или вся агитационно-пропагандистская деятельность его направлялась и контролировалась лишь Кишинев­ской управой Союза Благоденствия.

Существенные уточнения в этот круг проблем могут внести, как нам представляется, некоторые строки из письма Раевского к Охотникову от 23 ноября 1820 г.: «Я не был в Одессе, не получал ни откуда никаких изве­стий и сам прекратил со всеми переписку, ибо на два письма не отвечал в Тульчин ни слова 6. Но знаю и ведаю, что все идет хорошо, и, соглашаясь с твоими же словами, я теперь у моря жду погоды».

Если мы вспомним политическую обстановку осени 1820 г., то легко уясним и зна­чение писем из Тульчина, полученных Раевским, и основания его отказа от ответа на них, и смысл этого якобы спокойного ожидания «у моря погоды», в действительности прикрывавшего большую внутреннюю тревогу. В Петербурге лишь месяц назад лик­видированы были волнения в лейб-гвардии Семеновском полку, - волнения, которые сам Александр I безоговорочно связал с деятельностью тайных обществ.

Мятежный полк подлежал военному суду и ждал раскассирования, в войсках гвардии начались массовые репрессии, в столице усилился политический сыск. В руководящих кругах Союза Благоденствия в Петербурге и Москве события последних месяцев 1820 г. сразу же вызвали большую настороженность, а затем некоторую панику и явно ликвидатор­ские настроения. В Тульчине и в Кишиневе было спокойнее, но все же Раевский счел необходимым на время прервать переписку со своими товарищами по революционной работе.

Выдержка, проявленная Раевским в ноябре 1820 г., очень знаменательна, [так как именно он сделал правильные выводы из уроков восстания Семеновского полка и раньше, чем кто-либо из современных ему «дворянских революционеров», широко использовал этот опыт в своей агитационно-пропагандистской работе среди солдат 32-го Егерского полка. Как свидетельствует один из разделов позднейшего обвини­тельного акта по «делу» майора В.Ф. Раевского, «когда узнал Раевский о случившемся лейб-гвардии в Семеновском полку происшествии, то при офицерах и нижних чинах 32 Егерского полка, равно и в дивизионной юнкерской школе, одобряя буйственный поступок солдат Семеновского полка, называл их молодцами; о чем при исследо­вании утвердили как штаб- и обер-офицеры, так и нижние чины 32-го Егерского полка; из них же подпоручик Клименков дополнил, что Раевский при собрании роты, объяв­ляя нижним чинам о происшествии Семеновского полка, говорил: "Придет время, в которое должно будет, ребята, и вам опомниться"»8.

Зима 1820/21 г. была периодом расцвета агитационно-пропагандистской ра­боты в полках 16-й пехотной дивизии, которые являлись в эту пору наиболее подготовленными к вооруженному восстанию частями 2-й Армии, а потому и требовали особен­ного внимания к себе со стороны руководства Тайного общества. Положение не изменилось и после формальной ликвидации Союза Благоденствия на Московском съезде в январе 1821 г.

Как известно, Пестель не признал роспуска тайной организации, создал в Тульчине новый центр, не зависящий ни от Петербурга, ни от Москвы, а пере­стройку прежней «управы» ограничил лишь устранением из нее всех случайных, нена­дежных или оппортунистически настроенных элементов. Трижды в течение 1821 г. Пестель приезжал в Кишинев.

Правда, все эти поездки (первая из них датируется вре­менем с 26 февраля по 8 марта, вторая - с 28 марта по 14 апреля и, наконец, третья - второй половиной мая - началом июня 1821 г.) связаны были с поручениями Главного штаба 2-й Армии, но трудно себе представить, чтобы вождь Тайного общества не про­явил в эту же пору никакого интереса к деятельности своих старых товарищей, не под­держал бы их морально, не скрепил бы организационно.

Выход за пределы уставных положений Союза Благоденствия, осуществленный Раевским в его агитационно-пропагандистской деятельности, не может быть правильно объяснен, если не будут учтены известные признания Пестеля во время процесса де­кабристов. «Тайное наше общество, - утверждал Пестель, - было революционное с самого начала своего существования - и во все свое продолжение не переставало никогда быть таковым». И далее: «Содержание Зеленой книги Союза Благоденствия было не что иное, как пустой отвод от настоящей цели на случай открытия Общества и для первоначального показания вступающим членам, коим всем после вступления делалось сие совершенно известным»9.

Разумеется, К.А. Охотников, возвратившись в феврале 1821 г. из Москвы, довел до сведения всех бессарабских членов Союза Бла­годенствия формальное постановление о ликвидации Союза. Но, судя по тому, что в линии политического поведения как самого Охотникова, так и Раевского ничего после этого не изменилось, а устав и документы Союза и расписки его членов остались неуничтоженными, можно полагать, что в Кишиневе, как и в Тульчине, деятельность Тайного общества продолжала развиваться в том же направлении, в каком она велась и во второй половине 1820 г.

В прежнем направлении продолжал свою агитационно-пропагандистскую работу и Раевский, перевод которого в конце июля 1821 г. в Киши­нев открывал в этом отношении гораздо большие возможности, чем те, которыми он располагал прежде. Попытка Н.И. Комарова во время процесса 1825-1826 гг. пред­ставить Раевского основателем в 1821 г. «в 32 егерском полку» особого Общества с «новым родом идей», якобы чуждых Союзу Благоденствия, не заслуживает внимания, так как сам же Комаров признает, что после лета 1820 г. он Раев­ского уже не видел и судит о его «деле» со слов Сабанеева и Киселева.

К сожалению, ни одно из писем Раевского, направленных в 1820 и в 1821 гг. в Тульчин, до нас не дошло. Не сохранилось ни одного и из ответных пи­сем его политических единомышленников. Одни из этих документов были унич­тожены им вместе с большею частью его архив, а другие - друзьями Раевского, сразу после его ареста.  

В числе писем, уничтоженных Раевским перед его арестом, были письма не только его товарищей по революционной работе, но и письма его литературных друзей, род­ных и случайных знакомых. От гибели уцелела лишь краткая записочка Пушкина к Раевскому, не имевшая политического значения, а потому сохранившаяся в бумагах поэта-декабриста, опечатанных в 1822 г. и сданных через пять лет аудиториатом 2-й Армии в Военно-судную комиссию в крепости Замостье. Эти бумаги приобретены были впоследствии М.И. Семевским и около 1905 г. оказались в распоряжении П.Е. Щеголева, по копии которого записку Пушкина впервые опубликовал П.А. Ефре­мов в своем издании сочинений поэта10.   

Во время своего заключения в Тираспольской крепости Раевский в течение 1822-1825 гг. широко пользовался возможностями нелегального общения со своими родными и близкими.Через караульных офицеров и солдат, а иногда и через друзей, проникав­ших в стены тюрьмы, Раевский передавал на волю не только письма, но и стихотворные свои произведения, имевшие характер революционных прокламаций и сразу же полу­чавшие массовое распространение и. Этим произведениям «певца в темнице» повезло более,чем его письмам, из которых за эту пору до нас дошло только два его полуофи­циальных письма к начальнику штаба 2-й Армии генералу П.Д. Киселеву. 

В первом из этих писем, от 24 февраля 1823 г., Раевский, опираясь, вероятно, на какие-то устные заверения Киселева в готовности ему помочь, просил о передаче его «дела» в какую-нибудь более авторитетную и независимую от И.В. Сабанеева инстан­цию, чем Военно-судная комиссия при штабе 6-го пехотного корпуса. С этой просьбой связана была и другая. «Прошу вас еще об одной милости, - писал Раевский, - если можно испросите мне позволение у корпусного начальника на два дня побывать в Кишиневе: я нечаянно был взят сюда - следственно, все мои дела остались там неустроены.

Я должен отдать генералу Орлову денежный отчет за шестимесячное управление школою. Деньги на расход получал я не от него - и росписок никаких нет: весь мой экипаж, и лошадь, и два человека остались там без всякого распоряжения; некоторым я остался должен, другие - мне. А так как приятных последствий от дела моего я ожи­дать не могу, судя по чрезвычайно строгим мерам, взятым вначале, то позволением этим, ваше превосходительство, доставите мне случай привести в порядок мои дела и быть вам еще благодарным»12.

Второе письмо Раевского к Киселеву связано было с представлением им 1 сентября 1823 г. в Полевой аудиториат 2-й Армии дополнительных материалов к поданному им еще в начале года «протесту» против грубых правонарушений, имевших место в процессе предварительного дознания по его делу. Принося благодарность Киселеву за содействие в скорейшей передаче своего первого протеста по назначению, Раевский 5 сентября 1823 г. писал: «Я не обманулся в надеждах моих, относясь к праводушнейшему и благороднейшему из людей. Вы подали мне руку помощи в то время, как по­мощь Ваша была для меня нужнее всего, тогда как я неожиданно и безвременно непра­восудием был брошен на край моей погибели <...> Вы не могли сделать для меня более, не вы сделали все, что предписывал Вам возвышенный образ мыслей, все, на чем я ос­новываю надежды мои к оправданию.

Я покорюсь безропотно жребию моему, если правосудие найдет меня виновным и подпишет приговор мой. Но где бы я ни был, какая бы участь ни ждала меня - везде и за предел жизни я унесу признательность мою к Вам»13.  

В своих официальных обращениях к начальникам, в том числе и к самым большим, Раевский обычно не терял чувства собственного достоинства и с некоторой даже аффектацией подчеркивал высоту своего интеллектуального и морального уровня, свое пре­зрение к компромиссам всякого рода, независимость и прямоту. От этих норм поведе­ния Раевский не отступил и в пору своего пребывания в Петропавловской крепости, куда он был доставлен из Тирасполя после событий 14 декабря.

Так, например, даже в таком стандартно-уничижительном документе, как «прошение на высочайшее имя», Раевский, обращаясь в апреле 1826 г. к Николаю I с просьбою о «милосердии или великодушном смягчении участи»14, обошел совершенным молчанием все факты своей рево­люционной работы и настаивал лишь на формальной своей непричастности к деятель­ности тайных организаций, возникших после ликвидации Союза Благоденствия в 1821 г.

Таково же было и письмо Раевского к военному министру генералу А.И. Татищеву от 19 апреля 1826 г., в котором он мотивировал свое обращение к царю отнюдь не раскаянием в своем революционном прошлом, а лишь окончанием след­ствия по его делу в Комитете для следственных изысканий о злоумышленных обществах15.

До нас не дошло, как это уже отмечалось выше, ни одного из частных писем Раев­ского периода его шестилетних странствий по тюрьмам и этапам Не менее значима для биографов Раевского потеря всех писем к нему за эти же годы, особенно тех, которые узник получал в официальном порядке, с разрешения крепостного начальства. Но и среди этих писем были, надо полагать, весьма интересные. Так, переписка генерал-адъютанта Левашева с военным министром Татищевым, относящаяся к лету 1827 г., позволяет установить, что командир 6-го пехотного корпуса генерал И.В. Сабанеев, по инициативе которого начато было следствие по делу Раевского, впоследствии на­столько изменил свое отношение к нему, что в 1825 г. собирался даже ехать в Таган­рог к Александру I, чтобы лично ходатайствовать об освобождении арестованного.

Генерал Левашев в своем рапорте об этом приводил несколько строк из письма Саба­неева к Раевскому: «Успех в ходатайстве об освобождении вас почел бы я <знаком> наивеличайшей ко мне милости государя императора и день тот наисчастливейшим днем в моей жизни». Ссылаясь на показания Раевского, генерал Левашев отмечал, что «сие письмо и другие четыре, от него же, Сабанеева, полученные, отдал он, Раевский, инженер-поручику Бартеневу для вручения родственникам его, Раевского».

Несмотря на то, что Бартенев, арестованный в свое время за установление нелегальной связи с Раевским в Тираспольской крепости, показал, что он действительно «получил от майора Раевского три письма к сему последнему от генерала Сабанеева, кои и опечатаны вместе с прочими его бумагами» 17, этих писем ни в «деле» Бартенева (этот самый И.Д. Бартенев впоследствии дружен был с Белинским и Герценом и сотрудничал в «Современнике» 1847 г.), ни в других следственных материалах обнаружено в 1827 г. не было. Неразысканными эти письма Сабанеева к Раевскому остаются и до сих пор.

2

2

Проживая с 1828 г. в с. Олонках (в 85 километрах от Иркутска) сперва на положе­нии ссыльного поселенца, а затем государственного крестьянина, Раевский поддерживал постоянную связь со своими родными, пользуясь для этого не только почтой, но и нередкими оказиями из Иркутска в Харьков и Курск18.

Эти полулегальные формы свя­зи Раевского с родиной явились одним из поводов для привлечения его к секретному дознанию, производившемуся в Курске в 1831 г. по совершенно фантастическому до­носу отставного поручика В.Г. Раевского (двоюродного брата Владимира Федосеевича) о том, что сам он (В.Г. Раевский) и многие из его родственников являются организато­рами тайного общества, имеющего целью цареубийство и вооруженное восстание с помощью некоторых заговорщиков, уцелевших от арестов после 14 декабря19.

Обыск, произведенный в связи с этим изветом у Раевского в Олонках 16 ноября 1831 г., не дал оснований для новых политических обвинений, но в числе отобранных у Раевского бумаг оказалось несколько черновиков его собственных писем (к сестрам, к свояку, к П.М. Муравьевой) и большая пачка деловых писем к нему его родных и некоторых из иркутских знакомых20.

Этот эпистолярный материал, сохранившийся до наших дней в архиве III Отде­ления, проливает яркий свет на те условия, в которых Раевскому пришлось вести борьбу за существование в первые годы его ссылки. Особенно богато бытовыми сведе­ниями письмо Раевского к Н.Н. Бердяеву, мужу его сестры Надежды Федосеевны. Подробно осведомляя о своем материальном положении, Раевский осенью 1831 г. писал: «Обстоятельства мои очень изменились <...> Цены на извоз понизились, а норма вздорожала и теперь я не могу получить в год более 400 или 500 рублей при всем вер­ном расчете.

Если из дому мне не пришлют денег, то я должен буду продавать то, что успел составить себе, т. е. самое нужнее. Здесь хлеб так возвысился, что можно бы почесть за голод <...> Воровство, грабеж и убийство здесь суть такие новости, о которых слышишь ежедневна; убить, зарезать, отравить, утопить - суть слова, которые в уезде я в городе слышишь беспрестанно, без внимания, без соучастия, одним словом, как о вещи, которая быть должна, с совершенным равнодушием.

Я здесь только три года, а уж два раза имел военные встречи с варнаками (так называют здесь каторж­ных беглых). Недавно отца жены моей работники ограбили, отняли четырех лошадей, самому прострелили щеку и нижнюю челюсть из ружья дробью и, добивши дуби­нами, полагая мертвым, бросили в лесу <...> Таковы случаи очень часты, с невооружен­ной рукою не только ездить, но и спать в доме опасно. Вот куда бросила меня судьба! <...> Я не принадлежу к числу людей, плачущих, вынуждающих, требую­щих сострадания, и молчу, поскольку молчать возможно, но мысль о будущем ужасает меня»21. 

В бумагах, отобранных у Раевского, оказалось и письмо от 1 октября 1831 г., написанное от имени его жены, Авдотьи Моисеевны, к его сестре, Александре Федосеевне Раевской. Письмо это дошло до нас в двух вариантах, один из которых представ­ляет собою автограф В.Ф. Раевского, а другой - копию с этого автографа, сделанную рукою Авдотьи Моисеевны. Эта копия была просмотрена и выправлена Раевским, а затем, вероятно, вновь переписана и отправлена по назначению. Раевский придавал большое значение этому письму и, не полагаясь на дипломатические способности своей малограмотной жены, сам выработал текст ее обращения к А.Ф. Раевской.

Зада­чей письма было закрепление родственных отношений жены и дочери Раевского с его сестрами накануне предполагавшейся поездки к последним А.М. Раевской. Поэтому нас и не должны удивлять строки, включенные Раевским в письмо, составлен­ное им самим от имени его жены: «Любовь Владимира Федосеевича к вам так велика, что ни мне, ни себе, только вам решается он вверить воспитание и самую жизнь своей Саши, которую любит он без ума22. Я счастлива любовью вашего братца - он часто говорит мне, что если бы он был в счастии, то почитал бы за несчастие иметь другую жену, не меня <...>

Он бывает мрачен и задумчив, но редко, бывает даже сердит, но на минуту... Я привыкла к нему. Мы плакали, читая письмо ваше, милая сестрица! Нам не нужно никакой помощи, только любите нас, особливо пишите чаще; вы не поверите, как он мучился целый год, когда вы не писали к нему. Теперь все прошло. Он при­вез мне письмо ваше из города и сказал: Бог правосуден, они меня любят также. Пись­мом вашим вы сделали его гораздо моложе...23 Но смерть вашего братца привела его в какую-то мрачную задумчивость. Откровенно скажу вам: он не любил его и говорит, что при жизни его никогда бы не отпустил к вам ни дочери, ни меня»24.

Признания Раевского в его письмах к сестрам и их мужьям, в отличие от многих других его писем и высказываний мемуарного порядка, обильно уснащены сентенциями на религиозно-философские темы. Эти «лирические отступления» в письмах Раевского к его родным ни в какой мере не характеризуют его подлинного образа мыслей и круга интересов, а вынуждены обстоятельствами. Лишенный приговором военного суда всех прав на родовое имущество и испытывая в ссылке тяжкие материальные лишения Раевский мог воздействовать на своих сестер, расхитивших его часть отцовского на­следства, апелляцией не к закону, а лишь к их совести и к принципам христианской морали.

Отсюда и все намеки Раевского на «божий суд», на «высший промысел», на «загробное возмездие»; отсюда и все рассуждения его, с одной стороны, о «прекрасном и спасительном кресте», а с другой - о «ближних», без «участия и любви» которых жизнь его «не может соделаться покойною и приятною». Мы можем очень сурово расценивать эти тактические компромиссы писем Раевского к его сестрам, но в то же время должны признать, что для этих ханжей и лицемерок была более понятна именно такая фразеология. Материалистические традиции ослабели в мировоззрении Раев­ского лишь под конец его жизни.

Попытка привлечения Раевского в конце 1831 г, к дознанию о курском злоумыш­ленном обществе, несмотря на то, что самое существование этого Общества оказалось провокационным мифом, имело своим следствием почти полное прекращение переписки «первого декабриста»25. Разладились и его отношения с сестрами, которым он не писал уже по целым годам. По собственному признанию Раевского, один из этих перерывов всех его даже почтовых связей с родными продолжался около восьми лет.

Таким образом, писем Раевского к его родным было вообще очень немного, но и из этих немно­гих писем до сих пор в печати известно только пять. Все они адресованы Вере Федосеевне Поповой и относятся к периоду с 15 декабря 1859 г. по 21 мая 1868 г. (опубли­кованы в «Русской старине» 1902 и 1903 гг.)26. Особенно богато конкретным автобио­графическим и бытовым материалом последнее из этих писем, являющееся мемуарным документом большого исторического звучания27. Понятно, почему факты и форму­лировки именно этого письма являются уже в течение полувека непременной принад­лежностью всех характеристик Раевского.

Первым публикатором и комментатором писем Раевского к его родным был внук декабриста, В.В. Раевский. Им же напечатано было в «Русской старине» 1903 г. и письмо Раевского к его дочери, Вере Владимировне, по мужу Ефимовой, от 25 сентября 1856 г.28 Это был единственный эпистолярный документ, появившийся в печати из всей обширной переписки Раевского с членами его семьи - с женой, с тремя дочерьми и пятью сыновьями. Корреспонденция эта охватывала период в сорок лет и, видимо, погибла полностью, если не считать обрывка еще одного письма Раевского к В.В. Ефи­мовой, от 10 апреля 1857 г.

В этом письме (оно хранилось в бумагах В.В. Раевского и передано было последним П.Е. Щеголеву) уцелели строки, позволяющие установить, во-первых, точную дату одного из портретов В.Ф. Раевского и, во-вторых, время по­лучения им родовых документов. «Посылаю вам мой фотографический портрет, - писал Раевский дочери и зятю. - Он по общему уверению чрезвычайно похож. Я на днях получил из дому по требованию мо<ему> мою наследственную грамоту на дво­рянство, родословную и герб нашего рода из герольдии, полученные отцом моим еще в 1801 году. Мое имя есть в родословной - следственно, значится по герольдии и потому для детей моих одно только метрическое свидетельство нужно»29.
 
Повышенный интерес Раевского к этим документам объясняется борьбой за восстановление прав его детей, родившихся в сибирской ссылке. Дело в том, что в основном списке декаб­ристов, амнистированных 26 августа 1856 г., имя Раевского отсутствовало, так как он был осужден не Верховным уголовным судом в 1826 г., а особой Военно-судной комис­сией в 1827 г. Действие указа об амнистии распространено было на Раевского с неко­торым опозданием, 4 сентября 1856 г., в результате специального представления о нем генерал-губернатора Восточной Сибири. Получение родовых документов сняло с Раев­ского последние ограничения в его гражданских правах.

*  *  *

Одним из ближайших друзей Раевского еще по кадетскому корпусу, а затем по походам 1812-1814 гг., по процессу декабристов и по сибирской ссылке, был Г.С. Батеньков. О характере их отношений мы хорошо знаем и по воспоминаниям Раевского, и по нескольким его стихотворным посланиям к Батенькову периода 1815-1819 гг. К более позднему времени, кпериоду 1819-1821 гг., следует отнести те несколько писем Раевского, о которых Батеньков упомянул в одном из своих показаний после 14 декабря: «В 1819 году сверх чаяния получил я три или четыре письма от Раевского. Он казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще»30.

Трудно сказать, вкралась ли в первую строку этого признания случайная ошибка или Батеньков сознательно отклонился от истины, отнеся уничтоженные им письма Раевского к 1819 году. Так или иначе, но «действующим лицом в деле освобождения России» Раевский стал только после своего вступления в Тайное общество, то есть не раньше лета 1820 г. В 1819 г. Раевский еще не был членом Союза Благоденствия и даже не знал о его существовании, а потому никак не мог я Батенькова «приглашать» в эту пору на «сие поприще».

Переписка Раевского с Батеньковым, оборвавшаяся не раньше 1821 г., возобновилась лишь через четверть века, уже в Сибири. 9 марта 1846 г. Батеньков, после двадцатилетнего одиночного заключения, доставлен был с фельдъегерем в Томск, где, по собственному его признанию, в течение нескольких месяцев, был «дик, отвык жить и едва говорил»31. Этим объясняется то, что он не ответил на первые три записки присланные ему Раевским из Иркутска и Олонков. Первая из этих записок, набро­санная Раевским в спешке, карандашом, без даты и посланная, с какой-то оказией, сохранилась в архиве Батенькова и до сих пор не появлялась в печати; время ее написания - видимо, весна 1846 г.:  

В Томск. Гавриле Степанычу Батен<ькову>. Прошу зайти и сказать от меня все, передать мои чувства, рассказать о моем быте. Он может писать ко мне, адресуя письмо на имя гражданского губернатора для передачи мне. Я буду также отвечать. 

Влад. Раевский32   

Олонки.  

Из следующих шести известных нам писем Раевского к Батенькову пять опубликовано П.С. Бейсовым в 1949 г., а шестое печатается в настоящем томе «Литературного наследства». Почти все эти письма имеют большой исторический интерес, много уясняя и в ранних этапах биографии Раевского и в его общественно-политических по­зициях позднейшей поры 33. С Батеньковым Раевский никогда не хитрил и старался быть в полной мере откровенным. Поэтому и все признания его в этих письмах гораздо более полновесны, чем в письмах к сестрам или к лицам, с которыми он связан был официальными отношениями. 

Письма Раевского к Батенькову начала шестидесятых годов тематически и хронологически смыкаются с его же письмами к романисту и археологу А.Ф. Вельтману.

Личные отношения с последним, завязавшиеся еще в Кишиневе в 1821 г. и возобновленные в 1858 г. в Москве, Раевский поддерживал перепиской, которая с самого на­чала велась, однако, несколько вяло и вовсе оборвалась через шесть лет. Вельтман не разделял, видимо, ни взглядов, ни интересов Раевского. В этом отношении очень показательны строки последнего в письме к Вельтману от 15 марта 1860 г.: «Ты живешь в давно минувшем и слишком углубился в символические, загадочные предания и сказки, чтобы думать о настоящем, которое теперь двусмысленно и темнее прошедшего».

Всего дошло до нас пять писем Раевского к Вельтману за время с 3 февраля 1859 г. по 3 декабря 1864 г.34 Эти письма, равно как и письма к Батенькову, вносят много существенных дополнений и уточнений в рассказы Раевского о политических грезах его юности, о шестилетних скитаниях по тюрьмам, о сорока годах подневольной жизни в Сибири, о впечатлениях от поездки на родину в 1858 г. В письме Раевского к Батенькову от 25 июля 1861 г. сохранился, например, следующий эпизод, относящийся к событиям 1826 г. «Я помню, когда я был призван в Комитет 1826 года. После моих ответов на вопросы великий князь Михаил Павлович спросил у меня: "Где вы учились?" Я ответил: "В Московском унив<ерситетском> благородном пансионе". "Вот, что я говорил... эти университеты. Эти пансионы!" Я вспыхнул... "Ваше высочество, Пугачев не учился ни в пансионе, ни в университете..."»35. 

С исключительной трезвостью расценивал Раевский в своих письмах и политическую ситуацию кануна «реформ» шестидесятых годов. Его ненависть к самодержавно-крепостническому строю, его неверие в благие намерение руководителей государственного аппарата, его презрение ко всем видам буржуазно-либерального прекрасно­душия и резко выраженный протест против «гомеопатических» методов социально-политического реформизма позволяют признать, что из всех своих сверстников Раевский наиболее близко подошел к революционно-демократическим установкам публицистики Чернышевского и Добролюбова.

В этом отношении очень показательно его письмо к Батенькову от 29 сентября 1860 г.: «Относительно настоящего и будущности России я с сожалением смотрю на все. Сначала я с жадностью читал журналь­ные статьи, но, наконец, уразумел, что все эти вопросы: гласность, советы, стремления, новые принципы, прогресс, даже комитеты - игра в меледу. Государство, где существуют привилегированные и исключительные касты и личности выше законов, где частицы власти суть сила и произвол без контроля и ответственности, где законы практикуются только над сословием или стадом людей, доведенных до скотоподобия, там не гомеопатические средства необходимы. В наше время освобождение крестьян было ближе к делу»36. 

Эти высказывания Раевского являются документальным подтверждением меткости той общей характеристики, которую ему дал в это самое время Бакунин в письме от 7 ноября 1860 г. из Иркутска к Герцену: «Раевский очень, очень умный человек, и, в противность Завалишину, он не педант-теоретик-догматик, нет, он одарен одним из тех бойких и метких русских умов, которые прямо бьют в сердце предмета и называют вещи по имени <...> Он циник в душе, в сущности ничем не увлекающийся, но разговор его, остроумный, блестящий, едкий, в высшей степени увлекателен. Завалишин постарел, он - нет, его и теперь заслушаться можно <...>

Раевский по существу своему, как истый русский человек, с ног до головы демократ, демократ, правда, школы цинической, но все-таки демократ, если не по сердцу, исключительно принадлежащему к его критической партии, зато по уму дельному, здоровому, не допускающему ни фикций, ни жалких примирений, совершенно русскому уму. По всему образу мыслей он демократ и социалист»37.

Несколько более осторожно, но по существу не противореча этой характеристике ни в целом, ни в деталях, писал впоследствии о Раевском известный соратник Чернышевского В.А. Обручев, отбывавший в 1862-1863 гг. каторжные работы в том самом Александровском водочном заводе, с которым связан был в течение многих лет многообразными деловыми отношениями Раевский. «В Александровском заводе,- писал В.А. Обручев, - жил Владимир Федосеевич Раевский, современник декабристов и всегда причислявший себя к ним - он и был им <...> Для меня несомненно, что в нем погибла личность выдающаяся по уму, энергии, и если не поэтическому, то, во всяком случае, стихотворному дарованию». 

В воспоминаниях В.А. Обручева запечатлены и портретные черты Раевского этой поры: «Небольшого роста, довольно плотный, он носил коротко остриженные волосы и бакенбарды, быть может несколько подкрашенные, но все еще черные. Русская речь - отличная, своеобразная. Минутами, когда он читал стихи или рассказывал что-нибудь возбуждающее, к нему возвращалась осанка человека властного, бесстрашного. Стихов он мне читал много, но я помню только две строки о том, как в Новегороде 

... сокрушали всенародно
Князьям кичливым рамена.
 

Всего интереснее были его рассказы о недавнем сибирском проконсуле Муравьеве, о сочиненном им сибирском сепаратизме, его стремлении унизить сибиряков, не давать, им ходу и весь состав чиновников прислать из России»38.  

В бумагах Батенькова сохранился автограф одного из писем Раевского к этому «проконсулу» Сибири (судя по отсутствию даты, подписи и обращения к адресату, это был не оригинал письма, а копия с него, сделанная Раевским для Батенькова) 39. В этом письме, относящемся к сентябрю 1860 г., Раевский разоблачал ту кампанию «лжи и клеветы», которая велась против него некоторыми влиятельными чиновниками генерал-губернаторской канцелярии. Их «ябеда» подрывала Раевского и морально, и материально, обусловив, в конечном счете (как свидетельствует письмо престарелого декабриста к В.Ф. Поповой от 21 мая 1868 г.), и полное его разорение в середине шестидесятых годов. 

Всего нами учтено 41 письмо Раевского (не считая фрагмента «Нет, не одно честолюбие увлекает меня...»). Письма эти относятся к пятнадцати адресатам и, охватывая период в пятьдесят лет, с 1818 по 1868 г., хронологически распределяются следующим образом:

1) письмо к П.Г. Приклонскому от июля - августа 1818 г.;

2) к нему же от 25 октября 1818 г.;

3) к нему же от 16 апреля 1819 г.;

4) к нему же от 1 ноября 1819 г.;

5) к неизвестной от 28 октября 1820 г.;

6) к К.А. Охотникову от 23 ноября 1820 г.;

7) к неизвестной от 8 декабря 1820 г.;

8) к К.А. Охотникову от 1 мая 1821 г.;

9) к нему же от начала мая 1821 г.;

10) к нему же от 17 июня 1821 г.;

11) к нему же от 25 июня 1821 г.;

12) к нему же от начала июля 1821 г.;

13) к нему же от 14 июля 1821 г.;

14) к нему же от 22 июля 1821 г.;

15) к нему же от 25 июля 1821 г.;

16) к А.Г. Непенину от 1 февраля 1822 г.;

17) к П.Д. Киселеву от 24 февраля 1823 г.;

18) к нему же от 5 сентября 1823 г.;

19) к Николаю I от 19 апреля 1826 г.;

20) к А.И. Татищеву от 19 апреля 1826 г.;

21) к Н.Н. Бердяеву от конца сентября 1831 г.;

22) к П.М. Муравьевой от конца 1831 г.;

23) к Г.С. Батенькову от первой половины 1846 г.;

24) к нему же от весны 1846 г.;

25) к нему же от конца 1846 г.;

26) к В.В. и Ф.В. Ефимовым от 25 сентября 1856 г.;

27) к В.В. Ефимовой от 10 апреля 1857 г.;

28) к А.Ф. Вельтману от 3 февраля 1859 г.;

29) к В.Ф. Поповой от 15 декабря 1859 г.;

30) к А.Ф. Вельтману от 14 февраля 1860 г.;

31) к нему же от 15 марта 1860 г.;

32) к Н.Н. Муравьеву от сентября 1860 г.;

33) к Г.С. Батенькову от 29 сентября - 6 октября 1860 г.;

34) к нему же от 10 февраля 1861 г.;

35) к нему же от 25 июля 1861 г.;

36) к В.Ф. Поповой от 23 декабря 1861 г.;

37) к ней же от 11 января 1864 г.;

38) к А.Ф. Вельтману от середины 1864 г.;

39) к нему же от 3 декабря 1864 г.;

40) к В.Ф. Поповой от 21 июля 1865 г.;

41) к ней же от 21 мая 1868 г.

К числу этих эпистолярных документов в настоящем издании присоединяется еще 11 писем Раевского, обращенных к восьми адресатам. 

Два из этих писем, самые ранние, к Д.Д. Куруте (1827) и к П.Д. Киселеву (1840), несмотря на их полуофициальный характер, дают большой материал для уяснения условий борьбы Раевского за улучшение его тюремного быта в Замостье и за расширение возможностей работы в Сибири. Другими письмами Раевского, иллюстрирующими эти этапы его жизни, мы не располагаем. 

Третье из публикуемых писем обращено к Г.С. Батенькову (1848). Посланное с верной оказией из Иркутска в Томск, оно призвано было как-то заполнить брешь, образовавшуюся в их давних дружеских взаимоотношениях, и вылилось поэтому в автобиографический документ очень большого значения. Раевский с исключительной откровенностью осведомлял Батенькова о важнейших фактах своей биографии за четверть века, начиная от ареста и заключения в крепость в 1822 г. и кончая послед­ними событиями своей сибирской жизни.

В письме нет ни слова о революционных бурях 1848 г., но, конечно, прежде всего этими уроками истории, этими живыми впечатлениями от гибели последних цитаделей абсолютизма на Западе, обусловлен был весь тот пафос, которым проникнута исповедь Раевского и вся та боевая за­рядка, которая позволила ему через тридцать лет после его политического крушения рассматривать дело декабристов как «дело всего человечества».

Особенно инте­ресны в этой связи и высказывания Раевского, характеризующие застойный быт помещичьей России сороковых годов. Раевский утверждал: «Там нечего делать: разврат и рабство, бедность и гордость, невежество и притязания на ум <...> Россия, по моему мнению, мало отошла от России времен Иоанна Грозного». С ненавистью и презрением Раевский говорил о вырождении русской правящей аристократии, не делая исключения и для тех представителей ее, которые оказались в рядах де­кабристов.

К числу тех немногих ссыльных декабристов, в которых Раевский видел своих единомышленников и соратников по активному участию в общественно-политической жизни Восточной Сибири, принадлежал Д.И. Завалишин. Публикуемые впервые в настоящем томе четыре письма Раевского к нему за время с 1854 по 1861 г. не только проливают свет на характер их отношений, но и дают ценный материал для правильного понимания причин скептического отношения их обоих к либерально-дворянскому реформизму пятидесятых и шестидесятых годов.   

«Общество, чтение и опыт - лучший университет, а Сибирь я считаю самой высшей академией»,- иронически отмечал Раевский в письме к Завалишину в 1854 г.

Тридцатилетний стаж в этой «высшей академии» и позволил ему избежать тех ошибок, от которых иногда не были свободны даже самые зоркие из его современников. Этот же живой опыт общественно-политической и хозяйственной деятельности в Сибири помог Раевскому в пору революционной ситуации правильно понять взгляды Чернышевского и Добролюбова.

Готовясь к поездке в Петербург и Москву, Раевский с горечью писал в конце 1857 г. Завалишину, что он ничего не ждет от либерально-дворянской общественности, которая «гниет» на корню. Из писем Раевского к его родным в настоящей публикации впервые печатаются два письма к сестрам, Н.Ф. Бердяевой и Л.Ф. Веригиной (1855), и одно письмо к двоюродному брату - В.Г. Раевскому (1865).

Письма эти дают богатый материал для уяснения трудностей материального быта ссыльного декабриста, дважды ограбленного своими сестрами: в первый раз - при дележе родового имущества в 1831 г. и во второй - при захвате ими же в 1855 г. наследства А.Ф. Раевской. Бездушие родных Раевского, с его, конечно, ведома и согласия, заклеймено было и в печати. Так, в газете «Будущность», издававшейся эмигрантом П.В. Долгоруким в Лейпциге, дважды отмечалось в 1861 г. недостойное поведение сестер Раевского, участь которого «близка сердцу всех друзей свободы».   

Последнее из неизвестных до сих пор писем Раевского относится к концу 1866 г. и обращено к литератору С.И. Черепанову, его старому сибирскому знакомцу. Это письмо является единственным известным нам откликом Раевского на глубоко, видимо, взволновавшую его публикацию в «Русском архиве» 1866 г. известных записок И.П. Липранди о Пушкине, в которых впервые, и притом полным голосом, сказано было о близких литературных и личных отношениях «первого декабриста» с Пушкиным. Записки Липранди открывали широкие возможности для выступления в печати и самого Раевского. Трудно сейчас сказать, в какой мере публикации «Русского архива» стимулировали запись рассказа поэта-декабриста о его последней встрече с Пушкиным в ночь с 5 на 6 февраля 1822 г.

Еще труднее судить о том, имел или не имел этот рассказ - один из шедевров мемуарной литературы о Пушкине - какое-нибудь продолжение в не дошедших до нас полностью «Записках» Раевского. Но, независимо от того или иного ответа на эти вопросы, новые свидетельства Раевского о Пушкине в его письме к Черепанову представляют большой интерес.

Этот интерес ни в какой мере не парализуется тем обстоятельством, что некоторые суждения Раевского о великом поэте, никак не отвечая общеизвестным фактам, слишком явно перекликаются с нигилистическими парадоксами незадолго перед тем появившейся статьи Д.И. Писарева «Пушкин и Белинский» («Русское слово», 1865). Письмо к Черепанову не оставляет никаких сомнений в том, что как литературный критик и теоретик Раевский нисколько не двинулся вперед после своих известных споров с Пушкиным в 1821-1822 гг. 

В этом отношении «опыта истории» для него не существовало, и полемику с Пушкиным престарелый декабрист закончил в тех же тонах, в которых он ее вел почти полвека назад в Кишиневе. Мы не знаем, читал ли Раевский статьи Белинского и дошли ли до него высказывания о Пушкине в работах Герцена и Огарева, но чрезвычайно характерно, что в своей ошибочной трактовке творчества Пушкина и его места в мировой литературе автор «Певца в темнице» солидаризировался не с основоположниками революционно-демократической критики и историографии, а с литературно-политическими памфлетами Писарева.

3

Примечания

1. Ю.Г. Оксман. Из писем и записок В.Ф. Раевского. - «Красный архив», 1925, № 6, стр. 300-306. - "В брошюре С.Ф. Коваля «Декабрист В.Ф. Раевский» (Иркутск, 1951) сделана была попытка изменить датировки трех из этих документов. Так, письмо Раевского от 23 ноября 1820 г. С. Коваль произвольно относит к 1821 г. (стр. 55), не учитывая ни содержания письма, ни отметки «с. Каракмазы». Между тем в с. Каракмазы Раевский стоял со своей ротой именно в 1820 г., а с июля 1821 г. до самого ареста был уже в Кишиневе.

Еще более странно датировать декабрем 1821 г. (стр. 58-59) два летних письма Раевского, из которых одно имеет в автографе точную дату «25 июня», а другое, судя по его содержанию (прибытие в Аккерман генерала Вахтена), непосредственно за ним следует. Об обстоятельствах, обусловивших захват чинами 6-го пехотного корпуса письма Раевского к Непенину, см. стр. 82 и 121.

2. «Ульяновский сборник», стр. 298-302. - Уклонившись от комментирования этих исключительно интересных документов, П.С. Бейсов не разобрался и в их хронологии. Между тем точная датировка всех писем Раевского к Приклонскому не пред­ставляет особых трудностей. Самое раннее из этих писем (в публикации Бейсова - № 3, без даты) посвящено впечатлениям Раевского от прибытия в 32-й Егерский полк и от знакомства с Непениным.

Известно, что в этот полк Раевский впервые был зачислен 2 июля 1818 г. Следовательно, первое из писем к Приклонскому («Любезный и несравненный друг Приклонский! По прибытии моем в полк...» и пр.) надлежит дати­ровать июлем-августом 1818 г. К этому же году относится и второе письмо Раевского, имеющее дату «25 октября». Третье письмо Раевского от 16 апреля, относится к 1819 г. и писано из с. Хворостянки (Курской губернии). Последнее из писем Раев­ского к Приклонскому, датированное 1 ноября, относится к тому же 1819 г. - об этом свидетельствуют упоминание о встрече с Батеньковым, происшедшей в этом году, и предложение подписаться в 1820 г. на «Украинский вестник».

Следует отметить, что в письмах Раевского к Приклонскому от 25 октября 1818 г. и от 16 апреля 1819 г. упоминается в числе других его каменец-подольских приятелей некий Лунин («Ульяновский сборник», стр. 298 и 300). Совершенно произвольная попытка отождествления этого Лунина с известным декабристом М.С. Луниным впер­вые получила отражение в одном из протоколов Военно-судной комиссии, рассматри­вавшей «дело» Раевского в крепости Замостье в 1827 г.

Однако это недоразумение разъяснилось очень быстро, так как нетрудно было установить, что М.С. Лунин ни в период 1817-1819 гг., ни позже в Каменец-Подольске не бывал. Не учитывая этого обстоятельства, П.С. Бейсов в статье «Общественно-политические взгляды В.Ф. Ра­евского» вновь смешал знаменитого декабриста с его каменец-подольским однофамильцем и на основании этих «сближений» внес не мало досаднейших искажений в по­литическую биографию молодого Раевского («Ученые записки Ульяновского гос. пед.института», вып. V, 1953, стр. 428-431). 

3. Письмо Раевского к неизвестной опубликовано А. Чеботаревской в книге «Лю­бовь в письмах выдающихся людей XVIII и XIX века». М., 1913, стр. 435, со следующей справкой: «Сообщено в рукописи П.Е. Щеголевым». Нынешнее местонахождение этого документа неизвестно. 

4. См. публикацию М.К. Азадовского.- Возможно, что молодая женщина, к которой адресованы были письма Раевского, была той самой его каменец-подольской приятельницей, о которой он упоминал в письме к П.Г. Приклонскому от 1 ноября 1819 г. («Ульяновский сборник», стр. 302).   

5. Автограф Раевского, который мы считаем концом его. письма к одному из това­рищей по тайной организации (первые листы этого письма до нас не дошли), сохранился в той части его архива, которая приобщена была к «делу» Раевского в качестве вещественных доказательств его «преступного образа мыслей» (ЦГВИАЛ, архив Аудиториатского департамента Военного министерства, 1827, д. 42, т. 12/Х1, л. 321).

При опечатании бумаг Раевского листок со строками «Нет, не одно честолюбие...» случайно оказался присоединенным к рукописи «О рабстве крестьян» (то же дело, лл. 315-320). Это произвольное канцелярское соединение разрозненных бумаг Раевского оста­лось не замеченным ни его судьями в 1822-1827 гг., ни позднейшими исследовате­лями (Базанов. Раевский, стр. 113; П.С. Бейсов - «Ульяновский сборник», стр. 252).

Впервые отрывок «Нет, не одно честолюбие...» был изъят В.Г. Базановым из трактата «О рабстве крестьян» в издании «Стихотворения В. Раевского» 1952 г. (стр. 223). Но в самый текст Раевского здесь вкрались досадные ошибки: слова, под­черкнутые в автографе Раевского сотрудниками следственных органов, приняты были за авторскую правку и выделены в печати курсивом. Разумеется, и эпитет царя «крот­кий» (неизвестно кем в автографе зачеркнутый) мог звучать в устах Раевского в 1820-1821 гг. только иронически.  

6. Наиболее вероятным адресатом писем, отправленных Раевским в эту пору в Тульчин, был капитан Н.И. Комаров, которым Раевский и был введен летом 1820 г. в Общество (ЦГИА, ф. № 48, д. В.Ф. Раевского, л. 15; ср. «Ульяновский сбор­ник», стр. 221; Базанов, Раевский, стр. 32-33). Как и И.Г. Бурцов, Н.И. Ко­маров был товарищем Раевского еще по Московскому университетскому благородному пансиону. В Тульчине он принадлежал к числу противников Пестеля и вместе с Бур­цевым возглавлял зимою 1820/21 г. умеренно-либеральное крыло Тайного общества. В январе 1821 г. на московском съезде членов Союза Благоденствия Комаров был делегатом от Тульчинской управы и после формального постановления о ликвидации Союза навсегда отошел от подпольной работы.

10 января 1825 г. Комаров был назначен состоять при 5-м пехотном корпусе и выехал из Тульчина. Во время следствия по делу декабристов, не подвергаясь аресту, он был вызван в Петербург, куда и прибыл по командировке от 19 декабря 1825 г. Дав, по официальной формулировке «Алфавита декабристов», «подробные и чистосердечные показания», полковник Комаров очень облегчил работу следственных органов, а на своих товарищей по процессу произвел впечатление предателя.

Эта репутация отчасти подтверждается формуляром Комарова, обнаруженным нами в архиве Министерства внутренних дел: не вернувшись в армию, он 9 февраля 1826 г. был переименован в коллежские советники и определен чиновником особых поручений при министре финансов; 16 сентября 1826 г. назначен архан­гельским вице-губернатором; 3 марта 1828 г. переведен в Петербург и назначен председателем комитета по устройству Технологического института; 27 февраля 1830 г. переименован из статских советников в полковники с назначением обер-квартирмейстером действующей армии в Польше; с 27 февраля 1838 г. по 7 мая 1840 г. состоял симбирским губернатором (формулярные списки чинов Министерства внут­ренних дел в ЦГИАЛ).

Судя по характеру всех упоминаний Раевского о Комарове, он не знал о его предательской роли в процессе 1825-1826 гг. Об этом свидетельствует и его «Послание к К...ву» («Изгнанник с маем и весной тебя приветствует, друг милый...»), писанное в 1828 г. (В. Раевский. Стихотворения. Л., 1952, стр. 262-263). Н.П. Огарев, характеризуя Комарова в своем «Разборе книги Корфа», отмечал, что о нем в Симбирске «еще и теперь иногда вспоминают как об одном из самых скверных губернаторов; выбыл оттуда вследствие грязной ссоры с жандарм­ским полковником» (Н.П. Огарев. Избранные социально-политические и философ­ские произведения, т. I, 1952, стр. 235).

Резкий отзыв об «известном подлеце» Комарове в связи с случайной встречей с ним в Италии дает Н.М. Языков в письме к родным от 28 декабря 1842 г. («Лит. наследство», т. 58, 1952, стр. 646). После выхода в отставку действительный статский советник Комаров жил некоторое время за границей, а затем в Петербурге, где и застрелился в мае 1853 г. Причины его самоубийства неизвестны.

В примечаниях Б.Л. Модзалевского и А.А. Сиверса к «Алфавиту декабристов» не только отсутствуют установленные нами био­графические данные о Н.И. Комарове (нет даже его отчества), но и вся справка о нем ошибочно переплетена с фактами биографии его однофамильца - корнета Т.В. Комарова (ВД, т. VIII, стр. 327). В примечаниях к запискам декабриста Н.В. Басаргина инициалы Комарова ошибочно обозначены «П.Н.» (Басаргин, стр. 10, 13, 284).

7. «Красный архив», 1925, №6, стр. 302. - Как свидетельствуют показания Раев­ского в Следственной комиссии в 1826 г., он познакомился с Охотниковымв Кишиневе летом 1820 г. и виделся с ним «не более пяти ИЛИ шести раз», но «узнал Охотникова из общей молвы и общего о нем мнения короче, нежели из обращения с ним. Этот чело­век, получая несколько тысяч в год от отца, тратил на себя одно жалованье. Получае­мые же <им> деньги были принадлежностью бедных; все несчастные в Кишиневе знали его.

Я сам был свидетелем, когда Охотников, не имея денег, продал последний брил­лиантовый перстень (подарок короля прусского) за 3000 левов, дабы обеспечить участь одного израненного и бездомного офицера, служившего с ним вместе турецкую и фран­цузскую войну. Он купил ему виноградный сад и дом близ Кишинева. Известно мне, что здесь не место исчислять достоинства Охотникова, но это самоотвержение для об­щей пользы, строгая жизнь и чистая добродетель без личных видов глубоко врезалась в груди моей. Я тайно завидовал, что человек почти одних со мною лет так далеко ушел от меня в совершенстве нравственном, - и поклялся истребить последние недостатки в себе самом» (ЦГИА, ф. № 48, д. 149, лл. 13-14). 

Об исключительном авторитете, которым пользовался Охотников в кругах передо­вой общественности этой поры, и о внимании к нему Пушкина говорится и в воспоминаниях И.П. Липранди («Русский архив», 1866, №9, стб. 1252-1253; о покупке Охотниковым сада бездомному инвалиду - см. в этих же воспоминаниях, стб. 1284). Для биографии Охотникова очень ценны сведения из письма М.Ф. Орлова к жене от апреля 1823 г. (М.О. Гершензон. История молодой России. М.-Пг., 1923, стр. 34) и письмо Охотникова к П.А. Вяземскому от начала 1821 г. («Лит. наследство», т. 58, 1952, стр. 36). См. также сб. «Очерки из истории движения декабристов». М., 1954, стр. 452, 469-474.

8. П.Е. Щеголев. Декабристы, стр. 60. - Об этом же эпизоде - см. дополительные документальные материалы: Базанов. Раевский, стр. 11-12.   

9. ВД, т. X, стр. 16; ЦГИА, ф. № 48, д. 87, л. 14-14 об. Цитируем по публикации С.Н. Чернова в сб. «Декабристы и их время», II, стр. 56.- Это отношение к основным положениям «Зеленой книги» лишь как к прикрытию подлинных революционных це­лей Тайного общества известно было и Раевскому. Какова бы ни была степень личной близости Пестеля к Раевскому, автор «Русской правды» очень высоко расценивал и организаторские и пропагандистские способности Раевского.

Освобождение последнего из крепости входило в число первоочередных мероприятий, подлежавших осуществле­нию по планам Пестеля в первые же дни восстания войск 2-й Армии. «Ежели бы действительно мы нашлись в готовности и в необходимости начать возмутительные дей­ствия, -  показывал Пестель в 1826 г., - то я полагал нужным освободить из-под ареста майора Раевского, находившегося тогда в Тирасполе, в корпусной квартире генерала Сабанеева» (ВД, т. IV, стр. 192).

С этими планами Пестеля связано было и признание А.В. Поджио о его беседе с В.Л. Давыдовым (23 декабря 1825 г. в Каменке ) о том, что «хотя Волконский прежде предлагал лично спасти майора Раевского в что хотя он много делал обещаний, но что теперь нечего <на него) надеяться» (ЦГИА, ф. № 48, д. 401, л. 44). Мы не отмечаем здесь гипотезы П.С. Бейсова о возможном уча­стии Раевского в разработке некоторых положений «Русской правды» («Ученые записки Ульяновского гос. пед. института», вып. V, 1953, стр. 477-479), так как предположение это противоречит решительно всем фактам политической биографии Пестеля и хронологии «Русской правды». Показания Н.И. Комарова цитируются нами по книге: Довнар-Запольский. Мемуары, стр. 36.  

10. А.С. Пушкин. Соч., т. VIII. СПб., 1905, стр. 590 (без даты, с условным отнесением к 1821-1822 гг.); ср. Пушкин, т. XIII, стр. 36. - Факсимильное воспроизведение записки, нынешнее, местонахождение которой неизвестно, см. в «Лит. наследстве», - т. 16-18, 1934, стр. 659. Записка адресована «г-ну майору Раевскому». Так как в майоры Раевский произ­веден был приказом от 22 апреля 1821 г., а в Кишинев переселился в начале августа того же года (см. письмо Раевского к Охотникову от 25 июля 1821 г. - «Красный архив», 1925, № 6, стр. 305), то и записку Пушкина к Раевскому надлежит датировать осенью 1821 г. или зимою 1821/22 г.   

11. О распространении нелегальных стихотворений Раевского, писанных им во время заключения в Тираспольской крепости, см. библиографическую справку В.Г. Базанова (Раевский, стр. 129-130), а также следственные данные о сношениях Раевского в Тирасполе с подпоручиком Бартеневым и прапорщиком По­литковским («Лит. наследство», т. 16-18, 1834, стр. 664-666) и публикацию П.С. Бейсова «Дело Мозевского», в которой дана краткая информация о материалах дела III Отделения «О доносе мичмана Дюмутье на штабс-капитана Мозевского, рассевавшего <в 1822 г.> между офицерами и частными людьми возмутительные сочи­нения майора Раевского» («Ульяновский сборник», стр. 58-73).  

12. ЦГИАЛ, ф. № 958, оп. 1, 1823, д. 439, л. 1-1 об. - Сообщено Л.Я. Вильде.   

13. Там же, л. 2-2 об.   

14. ЦГВИА, ф. № 36, оп. 4/847, дело канцелярии дежурного генерала Главного штаба, 1826, № 53, лл. 11-14. - Сообщено Л.Я. Вильде. В этом прошении об освобождении из крепости Раевский писал: «В 1821 году объявлено мне было, что Об­щество более не существует. В 1822 г., февраля 6, я был арестован и с этого злополуч­ного дня я видел только изменение темниц и стражи - не обществ. Пятый год длится неволя моя, самые воспоминания о сословии, коего уже не существовало, изгладились из памяти моей.

Ныне, при открытии важного дела, шесть членов из всего числа вклю­чили меня в новое, злонамеренное Общество, о коем никогда я не слыхал» (л. 11 об.). Заканчивалось прошение изъявлением готовности принять любой приговор: «Самая отдаленная ссылка, жизнь на диких Алеутских островах, даже самая ссылка в работы, была бы мне знаком величайшей милости в сравнении с должайшей неволею, которую изведал я бедственным опытом» (л. 13 об.).   

16. Там же, лл. 16-17. - Дата письма Раевского на имя. А.И. Татищева устанав­ливается канцелярской отметкой на прошении царю, которое при этом письме препровождалось: «К г-ну военному министру писано 19 апреля по секр<етному> жур<налу> №736». л 16.   

О содержании не дошедших до нас писем Раевского, посланных к родным из крепости Замостье в 1826-1827 гг., мы можем судить по рапорту его на имя генерала Д.Д. Куруты от 4 апреля 1827 г. «При отправлении меня из крепости Петропавлов­ской, - писал Раевский, - не получил я ни одежды, ни собственных денег 180 рублей ассигнациями, кои по прибытии в С. Петербург отобраны у меня были в Зимнем дворце.

В продолжении же 8-ми месячного пребывания там и такового же времени здесь вид одежды моей, состоящей из одного сюртучка, рейтузов и шинели, приходит в совершен­ную ветхость, а так как назначенного мне, по указанию, жалования 31 рубля ассигнациями едва достаточно на стол и самые мелочные издержки, тоне имею чем попра­вить как одежду, обувь, так и белье и осмеливаюсь я нижайше просить ваше сиятель­ство о милостивом разрешении отправить письмо, при сем представляемое, к брату моему.

Сверх того, после смерти отца моего оставшееся имение управляется сим мень­шим братом моим по доверенности моей, которую отослал я к нему из крепости Ти­распольской в исходе 1826 года; следовательно, оная может быть и не действительна, а так как на имении состоит более 200 тысяч долгу, доходы основаны на заведении, как-то: виноградных заводах и суконной фабрике, - то без доверенности принятие заводов по подрядам не может быть законной верно, отчего не только кредит, но и са­мое имение, находящееся по долгам в залоге, может пасть» (ЦГВИАЛ, ф. № 648, ч. II, св. 59, д. 4661, д. 743. - Сообщено П.С. Бейсовым). 

17. ЦГИА, ф. № 48, д. 149, лл. 65-67. - Сообщено И.В. Порохом. - О ли­нии поведения Сабанеева см. выше соображения М.К. Азадовского, стр. 55-63.   

18. В одном из показаний В.Г. Раевского в Курской следственной комиссии 1831 г. о нелегальных связях В.Ф. Раевского с его родными (см. далее прим. 19) отмечалось, что «возвратившийся из Иркутска 3-й гильдии купец Романенко доставил от Влади­мира Раевского сестре его Александре письмо, коим Раевский именует Романенко своим приятелем и благодетелем». Этот купец «по сомнению в знакомстве с Влади­миром Раевским» был сразу же допрошен, но от дальнейшего дознания освобожден. О приезде Романенко из Иркутска в Хворостянку упоминается в письме А.Ф. Раев­ской к брату от И июля 1831 г. См. далее прим. 23.   

19. Дело по доносу В.Г. Раевского рассматривалось в течение всей второй поло­вины 1831 г. особой следственной комиссией, образованной в Курске под председатель­ством генерал-майора корпуса жандармов графа П.И. Апраксина. Комиссия устано­вила, что извет Раевского лишен всякого основания, а сам доноситель должен был признать, что «извет свой составил наудачу, имея в виду случайное открытие где-либо зла».

За «ложный донос о заговоре против правительства, оклеветание разных лиц не­участию будто бы в мятежнических тайных обществах, за развратное поведение» В.Г. Раевский был приговорен к лишению чинов и дворянства и к ссылке в Сибирь в каторжную работу (ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1831, д. 500). От отбытия на­казания Раевский был освобожден лишь в 1843 г., после чего служил в Иркутске на солеваренном заводе.

Материалы дела В.Г. Раевского положены в основание статьи П.С. Бейсова «Тайное общество братьев Раевских в Курске» («Лит. альманах», кн. 2, Курск, 1940, стр. 270-276). Следует отметить, что некоторые из выводов этой статьи о возможности существования в Курске тайного общества во главе с братьями Раевскими основаны не на критическом изучении всех документов «дела», а на произ­вольном усвоении Бейсовым фантастических измышлений В.Г. Раевского в тех его «показаниях», от которых сам же он отказался.   

20. Об обыске у В.Ф. Раевского в 1831 г. см. материалы статей Ф. Кудрявцева «Первый декабрист В.Ф. Раевский в Олонках» (сб. «Сибирь и декабристы». Иркутск, 1925, стр. 71-72) и П.С. Бейсова «К вопросу о литературном наследии первого декаб­риста В.Ф. Раевского» («Сибирские огни», 1938, № 3-4, стр. 123-131). Как свидетельствуют материалы «дела» 1831 г. (см. прим. 19), в числе изъятых у В.Ф. Раевского бу­маг оказались две незначительные записочки к нему и к его жене декабриста А.Н. Муравьева от 9 июня и 10 ноября 1831 г. и около пятидесяти писем к нему сестер Александры, Натальи, Марии и Веры и братьев Григория и Петра за время с 1827 по 1831 г. Письма сопровождались обычно посылками разных домашнихвещей и продуктов. 

21. Письмо Раевского к Н.Н. Бердяеву (см. о нем стр. 133-134) сохранилось в приложениях к отмеченному выше делу III Отделения (ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1831, д. 500, л. 45). Это письмо относилось к сентябрю 1831 г. и осталось недописанным, вероятно потому, что Раевский, получив письма сестер о смерти брата Петра, не счел уже нужным обращаться к помощи Бердяева.   

22. Раевский с конца 1829 г. был женат на Авдотье Моисеевне Середкиной (1811-1876), олонской крестьянке. - Александра Федосеевна Раевская (род. 30 мая 1798 г., умерла около 1855 г.) - старшая из сестер декабриста. О ней см. далее, стр. 159-162. - Саша - дочь Раевского, родившаяся в 1830 г.   

23. Раевский имеет в виду письмо А.Ф. Раевской от 11 июля 1831 г., в котором были следующие строки: «В продолжении всех четырех лет мы часто со слезами представляли себе вашу жизнь и ваше крайнее положение, но не имели возможности по­могать вам, теперь же с кончиною брата Петра Федосеевича мы бы могли все для вас сделать, но мы получаем от опекунов на все содержание наше по 100 р. на месяц, нас теперь пятеро, по сколько же нам достанется, тут и стол, и чай, и сахар, и людей, одеть, и экипаж сделать, ибо у нас, кроме тяжелой четвероместной кареты, ничего нет, - имение все без исключения в опеке по долгам: Хворостянка в 7000 подушных, Улыбышево и Морквино за подушные и в Совет до 30 000, заводы без действия, мельницы в расстройстве, суконная фабрика уничтожена; спокойствие наше зависит от снисхож­дения кредиторов <...>

Сестра обещает разделиться с нами поровну, у нас теперь 500 душ; между нами условие можем сделать такое, что каждая из нас обязана будет высылать вам ежегодно по 500 р. или по тысяче, сколько потребуете вы сами, и мы сча­стливы будем, ежели вы не будете ни в чем нуждаться» (ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1831, д. 500, прилож., лл. 47-48). Ни одно из этих обещаний выполнено, однако, не было. См. далее, стр. 159-162. 

24. ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1831, д. 500, прилож., лл. 107-109.   

25. 11 января 1833 г. Иркутское губернское правление обратилось к губернатору Восточной Сибири с особым секретным представлением «О переписке ссыльного Раевского».

В этом документе отмечалось: «Согласно предписаниям вашего высокопре­восходительства от 21 ноября 1831 и 18 февраля 1832 г., все письма от ссыльного Вла­димира Раевского и к нему следовавшие отправляемы были в Комиссию, учрежденную по высочайшему повелению в Курске, но о получении оных последовали отношения курского гражданского губернатора, который уведомил, что упомянутая комиссия закрыта еще в ноябре месяце 1831 г. и что письма Раевского переданы по адресам.

Вследствие чего и получив ныне от здешней почтовой конторы поданное на почту ссыль­ным Раевским письмо, следующее в город Старый Оскол на имя Александры Раевской, я считаю обязанностью испросить разрешение вашего высокопревосходительства как поступить с письмом сим и вообще с будущею перепискою Раевского».

В ответ на это представление генерал-губернатор Лавинский предложил руковод­ствоваться «во всех подобного рода случаях» его предписанием от 16 мая 1831 г. о «точном и непременном исполнении по Восточной Сибири постановлений касательно переписки ссыльных» (Иркутский областной архив, ф. Главного управления Восточ­ной Сибири, картон 5, д. 92, лл. 13-19).  

26. «Русская старина», 1902, № 3, стр. 599-606; 1903, № 4, стр. 183-188. В при­мечаниях к этим письмам В.В. Раевский дал краткие, но очень ценные справки о В.Ф. Поповой и ее окружении.   

27. Мы имеем в виду письмо Раевского к В.Ф. Поповой от 21 мая 1868 г., особенно тесно связанное с важнейшими из страниц его записок. См. публикацию М.К. Азадовского в настоящем томе, стр. 52.    

28. «Русская старина», 1903, № 9, стр. 582-583.   

29. Письмо Раевского к В.В. Ефимовой от 10 апреля 1857 г. дошло до нас без первого полулиста. Его автограф (второй полулист почтовой бумаги большого фор­мата) предоставлен был в наше распоряжение П.Е. Щеголевым в 1929 г. Из этой части письма мы печатаем только наиболее интересные строки.  

30. Довнар-Запольский. Мемуары, стр. 160; ср. «Атеней», кн. III, 1926, стр. 26-28. Послание к Батенькову («Когда над родиной моей...»), начатое в 1815-1816 гг., закончено было лишь после свидания Раевского с его адресатом в 1819 г. Биогра­фы Раевского, исходя из неправильного предположения о вступлении его в Союз Благоденствия еще в 1818 г., а не летом 1820 г., как это было в действитель­ности, ошибочно толкуют послание к Батенькову, как свидетельство разочарования Раевского в работе Тайного общества. См., например, С.Ф. Коваль. Декабрист В.Ф. Раевский, 1951, стр. 35.   

31. «Русские пропилеи», т. II. М., 1916, стр. 108.   

32. ЛБ (фонд Елагиных). Иркутским гражданским губернатором, на имя которого просил писать Раевский, с 1839 по 1848 г. был А.Н. Пятницкий. Материалы для его характеристики см. в «Воспоминаниях и рассказах деятелей Т. О.», т. II, стр. 362.   

33. «Ульяновский сборник», стр. 303-310. - Письма Раевского к Батенькову, опубликованные П.С. Бейсовым по автографам ЛБ (фонд Елагиных), не комменти­рованы. Первые два из дошедших до нас писем Батенькова мы относим к первой половине и к концу 1846 г., два следующих письма имеют точные даты (29 сентября - 6 октября 1860 г. и 25 июля 1861 г.) и, наконец, последнее, от 10 февраля, на основании бесспор­ных внутренних данных должно быть приурочено к 1861 г.    

В печатные тексты писем к Батенькову вкралось много ошибок, иногда весьма су­щественных. Так, например, в автографе: «И.И. здесь», а Бейсов печатает: «Пу­щин И.И. здесь» (стр. 303); в автографе: «В 1812 г. мы оба с ним поступили в самые боевые арти<ллерийские>роты - он в 17<-ю> лег<кую> Башмакова, я в 23<-ю> бат<арею> Гулевича» - в публикации Бейсова нет фамилии Башмакова (стр. 304); Раевский пи­шет: «30 лет Россия не жила, но судорожно двигалась только под барабанный бой» - в публикации Бейсова «только» отсутствует, а предшествующее слово не подчерк­нуто (стр. 305); вм. «эти подвиги» печатается «свои подвиги» (стр. 305); вм. «29 сен­тября 1860 г.» - «28 сентября 1860 г.»; вм. «Я писал к Любенкову» - «к Любикову» (стр. 310).

В строке: «не взирая на привилегии, касты и заведения, должны были ехать в Сибирь» не прочтены слова: «не взирая» (стр. 308) и т. д. Совершенно обессмыслена в печати небольшая недатированная записка Раевского, относящаяся, вероятно, к се­редине 1846 г. Ввиду того что из шести строк этого автографа правильно прочитаны Бейсовым только две, приводим подлинный текст записки полностью: «При всяком случае, а в особенности теперь, рад писать к тебе Гаври<ла> Степан<ыч>. Не ожидаю ответа, и извиняю тебе. По крайней мере от Ив. Ив. Пущина я узнал о тебе столько, сколько знать желал. Прощай. Обнимаю тебя. В. Раевский. Олонской крестьянин».   

34. По автографам, хранящимся в архиве А.Ф. Вельтмана в ЛБ, опубликованы П.С. Бейсовым в «Ульяновском сборнике», стр. 311-314. Одно из этих писем, дати­руемое в автографе «14 февраля. С. Олонки», без года (№ 3 в публикации Бейсова), явно предшествует письму от 15 марта 1860 г. (№ 2 в публикации Бейсова) и по содержанию должно быть отнесено к тому же 1860 г.

Письмо, датируемое в автографе «3 декабря 1864 г.» (№ 4 в публикации Бейсова) неверно датировано Бейсовым 3 февраля 1864 г. Более сложен вопрос о датировке нескольких рекомендательных строк Раевского о штабс-капитане корпуса горных инженеров И.В. Баснине (письмо № 5). Посылая через него на имя Вельтмана «пакет» со своими бумагами, Раевский разъяснял, что в числе их находятся «стихи и мое дело по убийству».

Это «дело» свя­зано было с разбойничьим нападением на Раевского в самом начале 1864 г., ког­да он был тяжело изувечен и едва не умер. Таким образом, и записка № 5 должна быть отнесена к 1864 г. 

В бумагах Вельтмана сохранилась еще одна незначительная записка Раевского без даты (предупреждение о приходе вечером в гости), относящаяся, видимо, ко времени его пребывания во второй половине 1858 г. в Москве. Первые строки авто­графа (с обращением к адресату) оборваны.  

И.В. Баснин - сын известного сибирского промышленника, переселившегося в 50-х годах в Москву. О В.Н. Баснине и о его замечательной библиотеке в Иркутске см. свод данных в книге М.К. Азадовского «Очерки литературы и культуры в Сибири». Иркутск, 1947, стр. 16-17.   

35. «Ульяновский сборник», стр. 308.   

36. Там же, стр. 304.   

37. «Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огареву». Под ред. М.П. Драгоманова. СПб., 1906, стр. 150-151.   

38. «Вестник Европы», 1907, № 6, стр. 572-573.  

39. «Ульяновский сборник», стр. 310-311.

4

1. Д.Д. Куруте

<Крепость Замостье. 8 октября 1827 г.>

Светлейший граф!

Письмо к брату моему имея честь представить Вашему сиятельству, осмеливаюсь наииокорнейше испрашивать разрешения Вашего об от­правлении оного1.

Хотя милости, оказанные мне в моем заключении, и лишают меня права вновь утруждать Ваше сиятельство просьбами, но я осмеливаюсь повто­рить только то. о чем я уже просил, и о том, что было милостиво разрешено Вами по воле его императорского высочества цесаревича2.

Я очень знаю, что просить более, значило бы употребить во зло сострадание и попечитель­ное человеколюбие Вашего сиятельства.

Сначала, после личного дозволения его императорского высочества прогулок для воздуха, мне дозволено было выходить в места открытые и через улицы, но вскоре все улицы названы были местами публичными, мне показаны были прогулки по засараями и конюшнями - там, где зимою снег выше колена - вот почему во всю прошлую зиму пользовался; я свежим воздухом не более шести раз.

После весьма милостивого письма Вашего сиятельства мне разрешено было прохаживаться между валом и крайними строениями крепости; (наравне с другими находившимися здесь арестованными офицерами). С выездом комиссии мало-помалу прогулки сии сокращены до того, что мне показали одну самую тесную и нечистую улицу в крепости, под стенами задних фасов госпиталя, артиллерийских польских казарм и базильянского монастыря. Сперва, под предлогом, что мне неприлично ходить там, где работают арестанты, или где они содержатся, потом господин комендант лично объявил мне, что «первое дозволение дано было по ошибке». Первый предлог я не знаю чему приписать, ибо доселе ни суд, ни целый свет не обвиняли меня в связях с колодниками и ворами; второй еще более непонятен, ибо один или два раза можно пройти ошибкою по улице, а не четыре месяца сряду... По отнятии сего дозволения вот уже более трех месяцев как я не выходил далее 10 шагов от дверей.

Снисходительное дозволение ходить в купальни вовсе от самого на­чала не имело исполнения, ибо оные названы также местами публичными - как будто бы русские и польские бани, или лазни, не одинаково суть места публичные. Сверх того никто не ходит в ванны ни для публики, ни перед, публикой, но и самая публика здешняя состоит из нескольких инвалид­ных и полковых офицеров, весьма посредственного числа жидов и ремеслен­ников, с коими не имел бы я отрады входить в знакомство, не только ныне, но и на свободе; в сих купальнях, или лазинках, находятся отдельные по­кои, кои замыкаются; со мною ходит плац-адъютант и солдат в баню, а им не­ только каждый житель, но и каждое дитя известно.

Генерал Дурасов3, видя слабость моего здоровья и твердо зная, что я здесь не имею ни знако­мых, ни связей, просил за меня господина коменданта, но просьба сия, по выезде его, осталась без исполнения, а дабы не совсем пренебречь приказа­ние Вашего сиятельства, господин комендант посылал меня в лазарет ку­паться в тех ваннах, где моются солдаты в разных заразительных болезнях. Дозволение равняющееся воспрещению. Русская баня топилась прежде в две и в три недели раз, но по неизвестным мне причинам вот уже 5 недель как она не топилась.

Сиятельнейший граф! Я бы не жаловался на отнятие сих предоставлен­ных мне милостей, если бы нарушил правила моим положением на меня возложенные, я бы равнодушно видел сие утешение, если бы заключение мое было следствием вины и определение наказания, я бы вовсе молчал, если бы здоровье мое могло вынести сии опыты и, наконец, не осмелился утруждать Ваше сиятельство среди многотрудных занятий, еслиб приез­жающие сюда генералы опрашивали заключенных, но вот уже другой год как я здесь, и скоро пойдет седьмой моего узничества... и их не считают за наказание - сие заключение есть только мера для узнания виновен ли я или нет.

Ваше сиятельство изволили видеть, каким путем первая комиссия4 шла к моему обвинению, - она составила не дело, но отличный судебный мозаик, в котором склеен вид вины, а не вина. Между тем не дни, не неде­ли, не месяцы, но год проходит моей неволи, и я вдали не вижу конца моим бедствиям... Ах, с благодарностию принял бы я ныне какое бы то ни было наказание... дабы спастись от заключения.

Сиятельнейший граф! Чувствительному сердцу Вашему, человеколю­бивой душе Вашей, конечно, известно, сколь тягостна участь человека, у которого в 24 часа отворяют только три раза дверь для подания пищи. Здесь лишен он всего, что называется в мире радостью. Здесь нет товарища для облегчения душевных мук. Целый мир его есть шесть кубических шагов. 

Но если высшая власть, обеспечивая себя или общество от вредного или подозреваемого человека, по милосердию и человеколюбию предостав­ляет ему некоторые выгоды и, отделяя от людей, не отнимает, но предо­ставляет средства к сохранению здоровья и жизни, то почему же власть, посредствующая для собственных видов и выгод, уничтожает сии милости. Я знаю, что если бы повелено было надеть на меня железа и ввергнуть в подземный каземат, то исполнение с получением приказания не имело бы двух минут промежутка. Никто не сказал бы, что это для меня невыгодно и неприлично. Почему ж человеколюбивые, кроткие меры находят препят­ствия и невозможность в исполнении? Мне кажется, как строгость, так и милость, когда они суть следствие воли вышней власти, иметь должны одинаковый вес.

Здесь как будто бы желают отнять последнее утешение в узах: веру в милосердие, кротость и великодушие наших русских венценосцев и пове­лителей. Но сомневаться в том, в чем я уверен, в чем имею столько трога­тельных и несомненных для меня доказательств, значило бы иметь душу черную и неблагодарную.

Я вижу, что для меня учинено все, что можно, но у меня почти все от­нято, что учинено, и если не совсем, то для того только, чтобы сказать, что не отнято.

Вот почему осмеливаюсь вновь прибегнуть к снисходительному и со­страдательному вниманию Вашего сиятельства. Яничегоболее испрашивать не смею, как только, чтобы мне позволено было ходить в местах более от­крытых для воздуха, по крайней мере по осеннему времени, где есть мосто­вые, где зимою не занесено бывает снегом, и один только раз в неделю в ку­пальни, кои находятся возле русских бань, и то тогда только, когда рус­ская баня не топится, другие невыгоды я еще могу перенесть.

Сиятельнейший граф! Не отвергните сей единственной просьбы моей; если я переживу бедствия мои, последствия только могут доказать, что я не заслужил отвержения, что отеческое внимание ваше обращено было не вотще... Мне нет в моем положении другой опоры, кроме провидения и Вас, - лишение сей опоры не только бы усугубило бедствия мои здесь, но оно приблизило бы меня к крайней безнадежности.

Я никогда не осмеливался просить невозможного и несообразного. Я наинижайше и наиубедительнейше прошу только того, что может еще скрасить преждевременно остывающую жизнь мою. Исполненный наиглубочайшим уважением, беспредельной преданностию и признательностью, имею счастие пребыть Вашего сиятельства обязанным, наипокорнейшим и преданным слугою

Владимир Раевский

1827 года. Октября 8 дня

Крепость Замостье.

Автограф. ЦГВИАЛ, ф. Главного аудиториата, 1826, д. 71 (дела по военно-судной части Литовского корпуса, присланные из Варшавы), лл. 102-105.

В бумагах, изъятых у Раевского в 1831 г., сохранилось ответное письмо Д.Д. Куруты от 20 октября 1827 г., в котором последний сообщал: «Письмо Ваше ко мне от 8-го числа сего октября я вносил во всенижайший доклад его императорскому высочеству цесаревичу, и по соизволению его высочества цесаревича предложено мною теперь же г-ну коменданту крепости Замостья, польских войск бригадному ге­нералу Гуртигу, дозволить Вам: ходить в баню или в ванну во всякое время, когда Вы пожелаете, и сверх того - для поддержания Вашего здоровья чистым воздухом - прохаживаться в крепости, в тех местах, где не бывает многолюдства» (ЦГИА, ф. III Отделения, 1831, д. 500, л. 53).

Дмитрий Дмитриевич Курута (1770-1838) - генерал-лейтенант, начальник штаба в. к. Константина Павловича, главнокомандующего войсками, расположенными на территории Царства Польского. Характеризуя Куруту как администратора, поль­зовавшегося репутацией человека «кроткого и добродушного», Раевский говорит, что сам он вовсе не склонен был на эти слухи полагаться. См. об этом стр. 98.

1. Это было, видимо, уже второе письмо Раевского к брату из Замостья, так как об отправке первого он ходатайствовал еще 4 апреля 1827 г. 

Бесконтрольно распоряжаясь имуществом, подлежавшим разделу между всеми наследниками (о ценности его см. письмо №6 и примечания к нему), П.Ф. Раевский растратил большую его часть и в течение нескольких лет не оказывал ссыльному брату почти никакой материальной поддержки. П.Ф. Раевский умер от холеры 16 июня 1831 г. в Курской тюрьме, преданный суду по ложному доносу В.Г. Раевского (см. об этом выше, стр. 133). Еще не зная о кончине Петра, В.Ф. Раевский писал о нем Н.Н. Бердяеву: «... провидению угодно было наказать меня таким братом, которого ни совесть, ни стыд, ни увещание, <ни> самое приличие не могут заставить быть бра­том. Я презираю его» («Ульяновский сборник», стр. 343).

2. Раевский имеет в виду официальное письмо Д.Д. Куруты на его имя от 1/12 ап­реля 1827 г.: «Его императорское высочество изволило приказать мне уведомить Вас, что как в высочайшем его императорского величества повелении о предании Вас суду при войсках Литовского отдельного корпуса сказано, чтобы во время производства оного суда содержать Вас в крепости Замостье, - следовательно, дозволение жить Вам на особой квартире, а не в каземате, не может иметь места; впрочем, насчет изъяс­нения, что якобы теперешнее место содержания Вашего хуже того, какое имели Вы в Петропавловской крепости, - его императорское высочество изволил отозваться, что изволил бывать в той крепости и, зная настоящее место содержания Вашего, при срав­нении одного с другим, находит сие последнее гораздо лучшим, нежели в Петропавлов­ской крепости» (ЦГИА, ф. III Отделения, 1831, д. 500, л. 52).

3. Генерал-майор Дурасов - председатель Военно-судной комиссии по делу Раевского, учрежденной в крепости Замостье в 1827 г.

4. Военно-судная комиссия по делу Раевского, организованная в 1822 г. при штабе 6-го пехотного корпуса под председательством генерала И.В. Сабанеева. См. письмо № 2, прим. 1.

5

2. П.Д. Киселёву

Иркутск. 20 октября 1840 г.

Сиятельнейший граф!

После смерти генерала Сабанеева, составленное им обвинение, его суд, его решение никому столько не известны, как Вашему сиятельству1.

Мой протест, разбор процесса и мнение полевого аудиториата были в руках Ваших. Ваше сиятельство, переходя от трудных подвигов к новым подви­гам славы и чести, могли забыть подробности дела, но сущность, основан­ная тогда на одних сомнительных изысканиях генерала Сабанеева, не могла быть изглажена из памяти Вашей2.

С раскрытием Комитета о государственных преступниках, в генваре месяце 1826 года, я был вытребован из крепости Тираспольской в кре­пость Петропавловскую. По окончательному решению Комитета о тай­ном злоумышленном обществе я был оправдан, и решением этим разъ­ясняются изыскания и подозрения генерала Сабанеева3. Я не стану тре­вожить прах его; расчет за девятнадцатилетние мои несчастия он перенес в ту инстанцию, где нет степеней и оговорок.

По исполнении приговора над виновными мне предложено было июля 13-го 1826 года через генерал-адъютанта Потапова подписать выписку из дела и приговор генерала Сабанеева, т. е. признать его обвинение спра­ведливым и взять мой протест против него обратно. Я надеялся оправ­даться и потому просил как милости нового суда, вследствие чего в августе месяце того же года я был отправлен из крепости Петропавловской спер­ва в Варшаву, потом в крепость Замосць.

По расследовании дела приговор сей высочайше учрежденной Комиссии и конфирмация его императорского высочества цесаревича заключалась в том, чтоб возвратить меня по-прежнему на службу, а если и затем остаются какие-либо подозрения, то отставить от службы, включая долговременный арест в наказание, и удалить в свое имение под надзор начальства 4. В этом виде дело мое поступило опять в Санктпетербург. Но новая Комиссия при Первом гвардейском корпусе была составлена; определение высочайше учрежденной Комиссии было най­дено несовместным с моею виною, и четвертым и последним приговором я  был лишен чинов, орденов, дворянского достоинства и удален как вредный в обществе человек в Сибирь на поселение.

1837 года в июле месяце, почти чрез десять лет моей ссылки в Сибирь; бывший генерал-губернатор Восточной Сибири генерал-лейтенант Бюгский, обратил отеческое внимание на мой быт, мою новую жизнь и ходатайствовал чрез его сиятельство графа Бенкендорфа, дабы мне волено было вступить в Сибири в гражданскую службу. Ответ на предление его превосходительства получен от 15 числа марта 1840-го года, № 1352-м. Его сиятельство объясняет, что он не решился войти со всеподданнейшим представлением обо мне потому, что я подвергся означенному выше приговору за неблагонамеренные поступки против правительства5.

Если бы его сиятельству известно было, что прежде ссылки моей находился шесть лет в строгом крепостном заключении, что по Комитете о государственных преступниках я был оправдан, что две конфирмации не определили мне даже лишения чинов и дворянского достоинства, что по четырем комиссиям ни один человек не найден причастным к моему об­винению, следственно все вредное (если оно и было) относилось ко мне одному, без влияния на других, что между прошедшими поступками и об­разом мыслей моих и настоящей повой жизнию лежит промежуток в де­вятнадцать лет, то есть более трети всей жизни моей, - то, конечно, по известному целой России мягкосердию и человеколюбию его сиятельства, он не отказался бы уважить и дать ход представлению и ходатайству быв­шего генерал-губернатора Восточной Сибири.

Третий год как я страдаю изнурительной болезнью без надежды к исце­лению; после утраты так давно всех общественных и наружных достоинств, для меня, собственно, нет уже ни почестей, ни вознаграждений; но я имею четырех детей: двух дочерей и двух сыновей от 9-ти до 2-х летнего возраста. Я женился здесь в Сибири. Ни жена, ни дети не могли разделять давно прошедшей вины моей. Но с отказом графа Бенкендорфа я вижу с обли­тым кровию сердцем, что они должны разделять со мною при жизни и получить в наследство: мою сентенцию и титул ссыльного!

Мне жить недол­го, и хотя сыновья мои еще не в ревизии, но со смертию моею переход из этого сословия жене моей с детьми будет невозможен, а новым дополнением к своду законов относительно ссыльных и каторжных от 14 августа сего года я лишен нрава перейти в мещане или вступить в гильдию. Я приехал в Сибирь в звании поселенца; здесь по сибирскому учрежде­нию на общем положении переименован в крестьяне; все государственные крестьяне поступают в ведомство министра государственных имуществ6. Как отец, по священному долгу, я прошу за детей моих, как крестьянин я решился прибегнуть с просьбою к министру, которому вверено благосо­стояние мое, как и миллионов крестьян; как ссыльный я осмеливаюсь про­сить начальника, которому известны вина и служба мои.

Я бы не осмелился обеспокоить Ваше сиятельство, если бы не имел душевной веры в великодушие Вашей если б просьба моя выходила из обык­новенного порядка дел. По представлению генерал-губернаторов Вос­точной и Западной Сибири многие сосланные по уголовным преступле­ниям не только на поселение, в работу, служили и служат в присутствен­ных местах в звании канцелярских служителей и некоторые получили уже чины офицерские. Многие даже из государственных преступников возвращены в службу военную, из них некоторые также офицерами или в от­ставке. Были примеры милосердия, что виновным дозволялось вступить в гражданскую службу первым офицерским чином.

Болезнь и лета лишают меня возможности заслуживать вину мою на поле чести; и хотя титул канцелярского служителя не откроет мне пути к заслугам, но это звание, как милость, сотрет титул ссыльного, перенесет детей моих в круг, где способности могут открыть им путь к лучшим долж­ностям, удалить их от примеров порока, нераздельного здесь с кре­стьянским бытом, и допустит, не краснея за отца, быть в обществе людей.

Если предстательства бывшего генерал-губернатора Восточной Сибири, господина генерал-лейтенанта Броневского недостаточны, я осмеливаюсь надеяться на то же снисходительное внимание и подобные же выгодные от­зывы настоящего генерал-губернатора Восточной Сибири, господина гене­рал-лейтенанта Руперта! Девятнадцать лет такой жизни, как моя, могли примирить виновного с законами. Ваша слава, Ваши подвиги поставили Вас так близко к престолу.

Предстательство Ваше, слова Ваши не могут быть не уважены. С вы­сокой волею и возможностию творить добро, Ваше сиятельство, не только первым офицерским чином, но званием канцелярского служителя подарите целое семейство новой, лучшей жизнию, спасете четырех малолетных де­тей от наследственного наказания и нравственной погибели7.

С истинным высокопочитанием и неограниченной преданностью имею счастие пребывать Вашего сиятельства всепокорнейший слуга, бывший майор 32-го Егерского полка

Владимир Раевский

Автограф. ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1837, д. 157, лл. 6-9 (2-й пагинации). Выдержки из этого письма опубликованы Ф.А. Кудрявцевым в сб. «Сибирь и декабристы». Иркутск, 1925, стр. 72-73. Датируется на основании сопроводительного письма генерал-губернатора Восточной Сибири В.Я. Руперта от 21 октября 1840 г. на имя Киселева. О письмах Раевского к Киселеву от 24 февраля и 5 сентября 1823 г. см. выше - стр. 132.

Павел Дмитриевич Киселев, граф (1788-1872) - генерал-адъютант, началь­ник штаба 2-й Армии с 1819 по 1828 г., тесно связанный личными и служебными отношениями с вождями Южного общества, впоследствии организатор и руководитель Министерства государственных имуществ (с 1839 по 1856 г.), лидер антикрепостниче­ского меньшинства в государственном аппарате николаевской поры. Принимая ближайшее участие в 1822-1824 гг. в следствии по делу Раевского (материалы об этом см. в «Сборнике Русского исторического общества», т. 78. СПб., 1891, стр. 90-93), Киселев своевременно принял все меры к тому, чтобы этот персональ­ный политический процесс не перерос в большое судебное дело о Союзе Благоденствия и о его южных «управах» (см. об этом выше, стр. 57).

Вся эта история, вскрывшаяся во время процесса 1826 г. в связи с доносом Майбороды и с показаниями о событиях 1822 г. Бурцова и Раевского, заставила Кисе­лева представить Николаю I объяснения, в которых подтверждался только факт уничтожения Бурцевым криминальных документов, а вина самого Киселева смягча­лась тем, что он якобы немедленно тогда же доложил о происшедшем главнокомандую­щему (А.П. Заблоцкий-Десятовский. Граф П.Д. Киселев и его время, т. 1. СПб., 1882, стр. 157-161, 242-255; т. IV, стр. 37-42). С этим эпизодом связан интересный рассказ А.Н. Бурцовой, вдовы Бурцова.

Как свидетельствует В. Андреев в своих записках «Из кавказской старины», Бурцова «раз в откровенной беседе мне сказала: „Если бы мой покойный муж при допросе в Петербурге согласился показать, что он исполнил одно распоряжение (какое распоряжение - она не сказала) по сво­ему произволу, а не по словесному приказанию начальника штаба, то он был бы теперь жив, но в Сибири, на каторге. Тщетно Бенкендорф и Чернышев уговаривали его мягко и с угрозами, чтобы он принял на себя исполнение этого распоряжения, так как началь­ник штаба 2-й Армии, - говорил он, - отказывается в отдаче такового приказания; муж мой стоял на своем и требовал очной ставки. Дать очную ставку Киселеву с ним считали почему-то неловким, - говорила Анна Николаевна, - мужа моего освобо­дили, взяв у него только полк"» («Кавказский сборник», т. I, 1876, стр. 86).

1. О роли Сабанеева в «деле» Раевского см. материалы доклада начальника Глав­ного штаба на имя Николая I в 1827 г. (Щеголев. Декабристы, стр. 59-70), а также «протест» Раевского от 1 сентября 1823 г. («Ульяновский сборник», стр. 225-243) и стр. 59-63 настоящего тома. В «Автобиографической записке» 1858 г. Раевский отметил факт посещения его Киселевым в 1822 г. в Тираспольской крепости: «На­чальник штаба 2-й Армии генерал Киселев был у меня в крепости и предложил возвратить шпагу и выпустить из-под ареста, если я открою, какой в России существует „Тайный союз". Выявить прошедшее и уже более года не существующее, выставить людей на обвинение бездоказательно - я не мог и не смел вследствие законов совести и потому я не принял шпагу и остался в крепости» (там же, стр. 221).

2. Раевский, апеллируя к этим документам, имел в виду не политическую сущность своего «дела», а лишь формальные правонарушения, допущенные Сабанеевым и его подчиненными в процессе предварительного дознания и в заседаниях военного суда. Это обстоятельство снижает значимость не только «протеста», поданного Раевским 1 сентября 1823 г. через Киселева в Главный аудиториат, но и всех его позднейших оправдательных записок. На этих же своих наивных формально-казуистических позициях Раевский пытался остаться и в той «Автобиографической записке», которую он рассчитывал представить в 1858 г. царю через генерала П.П. Липранди.

3. Раевский писал об этом еще более определенно в «Автобиографической записке» 1858 г.: «Комитет о злоумышленном обществе не нашел меня виновным и освободил от Верховного уголовного суда, чем уничтожил все попытки ген<ерала> Сабанеева облечь дело мое в форму политического преступления» («Ульяновский сборник», стр. 223). В действительности же Раевский был освобожден от Верховного уголовного суда не потому, что его дело признано было не имеющим «формы политического пре­ступления», а оттого, что ему удалось убедить Комитет о злоумышленных обществах в том, что он, Раевский, являлся членом лишь Союза Благоденствия, а о тайных обществах, действовавших после 1821 г., уже «совершенно ничего» не слыхал (ВД, т. VIII, стр. 160). Поэтому для рассмотрения дела Раевского учреждена была, по по­велению Николая I, специальная Военно-судная комиссия в крепости Замостье. Об «оправдании» Раевского в 1826 г. не было и речи.

4. Раевский неверно информирует Киселева о решениях Комиссии военного суда, рассматривавшей его дело в Замостье, и о конфирмации ее решений в. к. Константином Павловичем. Как свидетельствуют материалы этой Военно-судной комиссии, она представила цесаревичу Константину Павловичу 22 марта 1827 г. особый рапорт, в котором устанавливалось, что, несмотря на существеннейшие правонарушения, допущенные Сабанеевым в процессе следствия и суда над Раевским, «преступления» последнего обнаруживаются «довольно ясно» как материалом дознания 1822-1823 гг., так и в некоторой части собственными признаниями подсудимого. Константин Павло­вич, согласись с заключением комиссии о необходимости доследования всех обстоя­тельств «дела Раевского», 14 апреля 1827 г. довел до сведения Николая I обо всех ошиб­ках, допущенных Сабанеевым в производстве следствия, и заключил свой рапорт сле­дующими соображениями:

«Имея в виду, что настоящее дело по важности как предме­тов, так и лиц, к нему прикосновенных, требует рассмотрения в вышнем судилище, но между тем проходило уже оно через разные инстанции и,наконец, состояло в рассмот­рении Аудиториатского департамента Главного штаба, следственно в обратное рассмо­трение оного поступить не может. С другой стороны, дабы не обременять высочайшей особы вашего императорского величества рассматриванием сего многосложного и за­путанного дела, я полагал бы моим мнением: для разбора оного назначить особую ко­миссию, из лиц, имеющих право войти в подробное изыскание всех без исключения предметов, до кого бы оные ни относились, соображаясь при том сведениями и обстоя­тельствами дела, произведенного в бывшем в С. Петербурге над государственными преступниками Комитете» (ЦГВИАЛ, дело Аудиториатского департамента, № 42, литера А, т. III, лл. 3-4).

Это заключение, не дающее никаких оснований для суждения о том, что оно клонилось к «оправданию» Раевского, явилось основанием для создания чет­вертой Военно-судной комиссии по делу о революционной пропаганде в 1820-1822 гг. в войсках 16-й пехотной дивизии. Докладом этой комиссии, утвержденным командиром гвардейского корпуса и конфирмованным царем 15 октября 1827 г., закончилось «дело» Раевского.

5. Генерал-лейтенант Броневский, ходатайствуя, в своем обращении от 31 июля 1837 г. к Бенкендорфу, о разрешении принять Раевского «на гражданскую службу канцеляристом», опирался на указ Правительствующему сенату от 22 июля 1837 г., пятым пунктом которого предоставлено было «главным местным начальствам, по усмотрению их, разрешать сосланным в Сибирь дворянам, по истечении 10 лет после их ссылки, вступление в государственную службу нижними чинами». Ходатайство Броневского отклонено было на том якобы основании, что Раевский не принадлежал к категории тех ссыльных, на которых распространялось действие указа от 22 июля 1837 г. (ЦГИА, ф. III Отделения, 1 эксп., 1837, д. 157, лл. 1-4, 2-й пагинации).

6. С.И. Черепанов, познакомившийся с Раевским и с его семьею в середине три­дцатых годов, вспоминал: «В Александровском заводе я первый раз встретился с своего рода знаменитостию - крестьянином в модном фраке, цилиндре и т. п., говорив­шим о самых возвышенных предметах и бойко по-французски» («Древняя и новая Рос­сия», 1876, № 8, стр. 377). Очень рано сведения о жизни Раевского в Сибири проникли и в зарубежную печать.

7. Киселев, не входя в рассмотрение письма Раевского по существу и ограничив­шись отметкой о «непринадлежности» к нему «настоящей просьбы», 11 декабря 1840 г. сделал распоряжение о направлении письма Раевского в III Отделение на благоусмо­трение Бенкендорфа, который ходатайство Раевского отклонил (ЦГИА, ф. III Отде­ления, 1 эксп., 1837, д. 157, лл. 5 и 12).

6

3. Г.С. Батенькову

<с. Олонки. Июнь-август 1848 г.>

Я получил письмо твое от ... апреля1. Что я чувствовал, ты можешь себе представить, слезы долго мешали мне читать, - дети должны были успокоить мое нетерпение. Когда я мог уже читать сам, я прочитал его не­сколько раз... я выспрашивал, выпытывал каждое слово, я видел в каждом слове самого тебя... я не сердился, но был печален - зачем письмо твое состоит из трех страничек?

Я не мечтатель; время разъяснило, опыт высказал нам обязанности наши на земле. Первая, детская мысль, конечно, развилась, расцвела во­ображением, она не принесла того плода, которого ожидали люди, но эта мысль укреплена только размышлением, разнообразными картинами, с которыми в разных видоизменениях все человечество говорит одно и то же. Я не сожалею о прошедшем. У меня 6 ч<еловек> детей: 2 дочер<и> и 4 сына2... Я смотрю на них с извинительным самолюбием, с надеждою, что мысль моя остается после меня на земле. Почему ты не со мною? Ты бы обнял меня, я в этом уверен. Ты был бы полезен и мне и детям моим. Как это случилось, что чувства, тайный голос не шепнули тебе вместо Томска выбрать Иркутск?3

Чтобы успокоить тебя насчет положения (материального) моего, я в нескольких словах разъясню. Я писал к Ф.А. (Горохову)4, искал выгод­ной должности не для того, чтобы бросить мой оазис, нет - бросить при­обретение 20 лет невозможно без чрезвычайно важных требований и указа­ний. Я хотел только как приказчик, который едет на Ирбит или Мажары<?>, иметь дело, комиссию даже, не трогая моего семейства с места.

Я имею столько, чтобы прожить в довольстве с моим семейством, но в запасе ни­чего не имею, и на образование, учение, воспитание детей, как бы я хо­тел, - недостает. Я сам занимаюсь ими, но отцовские уроки не могут быть так точны и определительны, к тому же меня беспрерывно отвлекают хо­зяйственные занятия. Я хочу променять мой труд, мои способности на деньги, а деньги употребить на детей. Друг мой! Дети мои выросли не на паркете, но ты отличил бы их с первого взгляда в самом лучшем кругу от других детей, в этом я уверен. Мне нужно только то, чтобы деньги начали приучать их к труду, остальное разовьется. Итак, будь покоен, не нужда заставляет меня хлопотать о выгодной должности.

Теперь познакомлю тебя с прошедшим. В Тирасполе кончилось мое поприще жизни общественной, т. е. 1822 г<ода> февраля 6. Тебе, я думаю, известно, что я управлял военными школами. <В> 1819 г. я поступил в общество Союз общественного} благоденствия Зеленой книги. В 1823 году из того же составилось новое, к которому ты при конце принадлежал. 4 года пробыл в креп<ости> Тираспольской, 8 месяцев в Петропавловской, слишком год в креп<ости> Замосць. Из Замосць - прямо в Иркутск на почтовых. 1-я конфирмация генерала Сабанеева определила мне 6-лет­нюю частную ссылку в один из дальних городов России; Комитет о государственных преступниках ничего не сказал; меня перевезли в Варшаву, оттуда в крепкость) Замосць.

Новая комиссия или, лучше ска­зать, цесаревич определил: или выпустить меня с вознаграждением или, вменив арест, отставить и находиться под надзором местного начальства в своем имении. Наконец, решение это нашли слабым. Четвертый заоч<ный> суд определил мне ссылку. Михаил Павлович конфирмовал. Го­сударь утвердил. Вот история моего удивительного процесса. Я нигде не подписал выписки, нигде не признал конфирмации. Подал два протеста: один графу Витгенштейну, другой - в Комитет5.

Ты хорошо понимаешь, что это не упорство, а уверенность, что за различие моих понятий, образа мыслей судить не следовало. Так я пони­маю, это не фиксация, даже не конёк, но чистый расчет. Я уверен, что и четвертый суд сделал бы тоже определение, как и прежние три, т. е. или ничего или оправдал, если бы судил не заглазно. Не считая себя виновным и не оправдываясь, я доказывал справедливость моих понятий, я просил доказательств, доводов, убеждений, потому что все действия и понятия мои почитал справедливыми, законными даже. Видно, провиде­нию так нужно было. Ты поймешь еще лучше весь ход дела, если я подкреплю несколькими стихами из тех немногих дум, которые я писал в крепостях и в ссылке.

Смысл и содержание всех этих судов и судей слились в один простой вопрос:

«Ты людям -славы зов мятежный,
Твой ранний блеск, твои надежды
И жизнь цветущую принес -
Что ж люди?»... С чистою душою,
О добродетель, не искал
Я власти, силы над толпою.
Не удивленья, не похвал
От черни я безумной ждал, -
Я не был увлечен мечтою, -
Я был весь твой, я жил тобою,
Что скажут люди, я не знал!..6

Это - смысл мой жизни. Теперь ты понимаешь хорошо, что мне оправ­дываться было бы дико и смешно. Далее, в ссылке: сначала завелась пере­лиска - к какому разряду преступников меня причислить? Ответ был: к общему; по крайней мере, я считал его милостию. Через год я выписал­ся в крестьяне, а с этим титлом сопряжены права, я ими воспользовался: занимался делами откупа, закупом хлеба и перевозкою вина, получал с лишним 3000 р<ублей> жалованья сверх части оборотов. Женил­ся здесь и - не ошибся, что случается весьма редко7.

9 лет был болен затвердением печени, 9 лет ожидал смерти. Но я понял, что жизнь моя без этих физических страданий была бы не пол­на. Состояние мое заключается в доме в с<еле> Олонках, в 80 верст<ах> от города, на Ангаре, 30 десятин<ах> земли, мельнице о двух поставах, 13 лошадях, 15 (головах) рог<атого> скота и 40 штуках английских, от­кормленных свиней. Я наделал много построек, имею отличный сад, снимаю средним числом ежегодно более 150 отличных арбузов, дынь до 100 шт<ук>. Сверх того занимаюсь перепродажею хлеба собственно сам или по комис­сии, но последнее  - редко.

Старшей дочери 18 лет, второй - 14; сыновей 4 - от 12-ти до 2-х лет. Дети все свежие, стесненность и недостаток воспитания заменяются нату­ральными или врожденными способностями. Да, если бы ты был со мною! Ты бы увидел представителей моих перед новым прозаическим безжизнен­ным поколением. В гимназию отдать детей я боюсь. Надо жить самому в городе, а я на это решиться не могу: ни состояния, ни желания нет. В дерев­не 3 или 4 тысячи для меня довольно, а в городе жить так, как я живу здесь, нужно до 6 или 7 тыс<яч>, - вот для чего я и хотел или искал иметь должность, которая доставила бы мне возможность жену и детей моих со­держать в Иркутске. Я уже 19 лет женат, жена может сама распоряжаться.

Генер<ал>-губерн<атор> Броневский, г<енерал>-г<убернатор> Ру­перт, гр<аф> Киселев, сестра моя Надежда Бердяева хлопотали о доз­волении мне выслуживаться здесь, но звучное: нет -  было всякий раз ответом8. Сестра Над<ежда> недавно просила г<рафа> Орлова о дозволении мне отправить детей моих к родственникам в Россию для образова­ния - то же самое: нет. Видно нужно, чтобы они остались здесь. Верю с Шекспиром, что в мире есть тайны, которых никакой мудрец не видит и не понимает у себя под носом. Я как-то сильно надеюсь на милость всевидя­щего бога. Здоровье мое возродилось после 9-летних мучений, еще ни одного седого волоса, все зубы крепки, зрение хорошо, но пишу и читаю с очками - вот весь ущерб физический. Воображение, память, конечно, не юношеские, но эту утрату заменил безошибочный взгляд на лица, действия и предметы. С кем бы я ни говорил, я чувствую, что я вправе говорить, как думаю, - вот приобретения или изменения моральные. Теперь ты видишь меня и мой быт.

Если тебе невозможно будет проситься хотя на горячие минеральные воды сюда, что, может быть, для тебя было бы очень полезно, то я найду случай видеться, быть у тебя в Томске. Мне не хочется умереть, не обнявши тебя. Я был в кругу лучшего юношества в России, но если чувствовал к кому-нибудь нечто вроде дружбы, так это по сравнению <!> с тобою. Напрасно судьба держала нас всегда на двух противоположных краях Рос­сии, - ты всегда был со мною, и те же чувства, то же направление, те же нравственные успехи были причиною, что одно и то же определение поло­жило конец нашей общественной деятельности. В Петропавл<овской> креп<ости> узнал я, что ты тут же. В Сибири узнал я, что тебя нет здесь.

Все, кто знал тебя, считали тебя умершим в Шлиссельбурге. Много перестрадал я за тебя. Эта неизвестность, тайна у дверей, мысль, что никто в мире не знает, где я, что я, - тяжеле всего в заключении. 20 лет! О друг мой, по­нимаю твою гробовую жизнь! В б лет темничного заключения я, по край­ней мере, посетил после Тираспольской темницы Петропавловскую, Вар­шавский ордонанс-гауз, Замосць, - все разнообразные стражи, судьи, стены, - я не роптал и не ропщу. При конце прилагаю стихи, которые я написал здесь, ожидая развязки в моей драме 9. Они высказывают то, чего простая холодная проза выразить не может. Твое письмо от апреля получил я через губернатора. Июнь, следствен­но, оно шло обыкновенным порядком - чрез 3-е Отделение канцеля­рии е. в. Я буду отвечать так же, но это отправляю при случае.

К осени приготовь мне ответ на это. Выскажи мне все... все... Ох, друг мой! Мрачны, тяжелы были думы мои о тебе... Но не сожалей, - неосторожно, даже не извинительно, были цель или средство к достижению цели (мы перемежали одно с другим), но ты выкупил эту ошибку. Молю бога, чтобы в последние годы твоей жизни ты был здоров. Если бы ты был с нами, мы сберегли бы здоровье твое. Жена и дети мои давно знают тебя, они при­выкли думать и видеть моей головою и моими глазами. Ты внес бы новую жизнь к нам.

Конечно, у тебя есть близкие добрые приятели в Томске10, но понимают ли они требования твоей души? Знают ли они, что лежит у тебя на сердце? Прочтут ли они в твоем молчании твои думы? Нет, ко­нечно, нет. Понятия их, желания, требования умственные - не шли вместе или рядом с твоими. Они даже не остановятся размышлением, не будут и не могут знать, в чем состоит существенное твое удовольствие. Не печаль­ся, мы переменили только место, форму, и это относительно - при общем неустройстве; но польза этой перемены не подвержена гаданиям и толкам, а жизнь пройти лучше так, как мы прошли, нежели протянуть ее без боли, без движений и без пользы и цели. Что отняли люди, то отдаст бог.

В ответ на совет твой пристроить в дом Мар<ии> Ник<олаевны> Вол­конской)11 детей моих разъясняю тебе: 1. тыне знаешь детей моих, 2. ты не знаешь княгини Мар<ии> Ник<олаевны>. Одна из дочерей моих жила около года у ней. Мои дети не рождены пожирать, поедать чужой труд, ходить на помочах, бояться укушения блохи, проводить жизнь в пляске; мои дети - плебеи, им предстоит тяжелый умственный труд - как средство для жизни и в жизни. Наши понятия не сошлись и не сойдутся, да подоб­ные люди и понятий ни о чем иметь не могут.

Малограмотные по беспеч­ности родителей, малоземные по направлению от детства, безжизненные от дурного, бестолкового физического направления и подготовления, они, эти люди, достойны более сожаления, нежели упреков, они суть как трава в поле, которая не идет в пищу скоту и потому только вредна, что не при­носит пользы. Если бы ты посмотрел на вашего диктатора, на его поло­вину 12, на Волк<онского> и других, -ты понял бы меня, что ожидания, мысль, видения ваши были детская ошибка. Большое, огромное, диплома­тическое дело, дело всего человечества в руках воспитанников театраль­ной школы или дирекции!13

О твоей жизни при Аракчееве я многое узнал от бывшего его дворецкого, музыканта и иногда писца Сем. Ал. Алексеева, который с женою принесены в жертву при совершении тризны над телом его любовницы. Этот Алексеев был прощен. К нему прислали сына из Грузина по его прось­бе. Он недавно умер14.

Податель сего письма может тебе дать точное понятие о нашем состоя­нии, положении в этом свете, обо всем: он несколько лет жил в 15 верстах от нас, бывал часто у нас и мы бывали у них.

Осенью ты получишь другое письмо и приготовь ответ на это. Расскажи мне все. Мне писали, что ты был очень болен, но это известие получил я после твоего письма. Я не знаю как, чем могу я утешить, успокоить тебя. Молю бога, чтобы он дал тебе столько же силы, столько же ясных дней, как мне в этой ссылке. За умственную или душевную твою крепость я покоен, но силы физические, конечно, потерпели много от 20-летней одно­тонной, темной, оцепенелой жизни.

Теперь дам отчет о моем прежнем семействе. Сестра Наталья умерла, она была замужем за весьма честным и хорошим человеком - Алисовым; оба они уже померли и оставили 3 ч<еловек> детей и 400 душ, хорошее имение. Сестра Александра осталась девушкой, ей до 50 лет; она вызывает дочь мою Александру и назначает наследницею, если приедет. Надежда за Бердяевым. Другие три за Веригиным, Поповым и Городецким; были еще два брата меньшие - оба померли. Один из них, самый младший, пробыл 5 лет в Шлиссельбурге по подозрению, был в Замосце при произ­водстве суда надо мною, найден невинным и возвращен домой, чтоб уме­реть15.

Я во все время не получил ничего из дому. Второй брат, промотав, что мог, вошел в большие долги, умер и оставил остатки только некогда от­личного имения; сестры разделили эти остатки и досталось каждой по 100 душ с небольшим16. С того времени, как я женился, имею детей здесь и привык к климату, т. е. акклиматизировался, - я прежнюю родину не считаю родиной... там всё было бы мрачно, напоминало бы прежнюю цвету­щую, юную, прекрасную жизнь, мечты, которые обещали мне рай зем­ной! Отца, братьев, сестер, людей, которые любили меня. Там нечего де­лать: разврат и рабство, бедность и гордость, невежество и притязания на ум - вот как я вижу и понимаю людей в том крае, где родился.

Здесь все еще ново, здесь все отзывается европейской сивилизацией, понятиями уже не русскими. Россия, по моему мнению, мало отошла от России вре­мен Иоан<на> Грозного. Наружный лоск, лакировка кожи не доказывают прочности ее; <я> не безусловный чтитель Монтескье,но совершенно согла­сен с его определением России и народа, особливо дворянства русского17. Сибирь для меня еще ближе потому, что я нашел здесь все выгоды, все средства к жизни без помощи от родных, и потому, что здесь никто не встретит меня с обидным предубеждением.

Это письмо написано давно, но поездка подателя все отлагалась и отла­галась до сего дня. С того времени перемен много.

Я получил <письмо> от управляющего рязиловскими приисками Якорнова, он предлагает мне дело по приискам, найму рабочих на прииски, вызывает в Усть-Анжу, где Преображенская контора. Не может ли г. Осташев18 мне доверитьто же дело? Я сегодня выезжаю туда, т. е. в Усть-Анжу. У них новостей много: Г. М. тебе расскажет все19. Не только голова, тело мое требует неопределенно-сильной деятельности с тех пор как я здо­ров.

После поста старшую дочь мою я отдаю, или она выходит замуж за молодого, образованного, нравственного человека. Он заседателем за не­имением мест лучше, два года как приехал из Вильно, дворянин, фамилия его Бернатович. Все подробности узнаешь от подателя. Мы имеем отлич­ного генерал-губернатора20. Сибирь давно, давно была под одной спе­кулятивной промышленной и обидной для человечества администрацией. Наконец, государь сделал прекрасный, безошибочный выбор: и генер<ал>-губернатор и губернатор и приехавшие с ними чиновники, кажется, во­одушевлены той высокой идеей, которую так рьяно, так зычно выска­зывает девятнадцатый век или начало этого века. Прости, мой друг! Молю бога о твоем счастии, как ты понимаешь его. Пиши ко мне больше. Я не могу тебе высказать всего, что чувствую, что хотел бы сказать. Обнимаю много, много раз и вижу тебя перед собою... кончать не хочется, но надо кончить. Сегодня ехать, ближе к тебе 1000 верстами, но все еще не к тебе.

Прощай. В. Раевский

Все тебя обнимают, целуют и жена и дети.

Автограф. ГПБ. Архив Г.С. Батенькова, № 21. Дата письма определяется на основании содержащихся в нем свидетельств о семье Раевского - упоминание о 18-летнем возрасте старшей дочери Александры, родившейся в 1830 г., и отсутст­вие данных о сыне Вадиме, родившемся 16 октября 1848 г. В самом тексте указано время получения Раевским апрельского письма Батенькова: июнь. О переписке Раевского с Батеньковым см. стр. 135-136. О самом Батенькове см. далее статью Т.Г. Снытко «Г.С. Батеньков-литератор», стр. 289-320.

1. Письмо это не сохранилось.

2. У Раевского было девять человек детей, из них шесть сыновей и три дочери. Сыновья: Константин (род. 1830 г.- ум. в том же году), Юлий (род. 1836 г.), Але­ксандр (род. 1840 г.), Михаил (род. 15 ноября 1844 г. - ум. 2 апреля 1882 г.), Вале­рий (род. 1846 г. - ум. 15 июля 1902 г.) и Вадим (род. 16 октября 1848 г.- ум. 27 июля 1882 г.). Дочери: Александра, по мужу Бернатович, Вера, по мужу Ефимова, Софья, по мужу Дьяченко.

3. О прибытии Батенькова в 1846 г. в Томск см. выше, стр. 135-136.

4. Философ Александрович Горохов - сибирский золотопромышленник, прия­тель Батенькова. См. о нем выше, стр. 110, 126.

5. Раевский представил не два, а три протеста: 1) в феврале 1823 г. в Полевой аудиториат 2-й Армии; 2) 1 сентября 1823 г. главнокомандующему 2-й Армии П.X. Витгенштейну (озаглавлен: «Дополнение» к протесту); 3) в 1826 г. в Следственный ко­митет (озаглавлен: «Оправдание»).

6. Раевский цитирует строки из своего послания к дочери Александре Владими­ровне Бернатович («Мой милый друг, твой час пробил...»). В общеизвестной позднейшей редакции послания строки эти существенно изменены.

7. О жене Раевского см. прим. 22 к вступительной статье.

8. Об этих хлопотах за Раевского см. выше, письмо № 2 и прим. к нему.

9. Это стихотворное приложение к письму не сохранилось.

10. Батеньков жил в трех верстах от Томска в своем доме («Соломенном дворце»).

11. Мария Николаевна Волконская, урожд. Раевская (1807-1863).

12. Сергей Петрович Трубецкой (1790-1860) - один из организаторов и вождей Северного общества. Жена его -  Екатерина Ивановна.

13. Иронически характеризуя князей С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого как «воспитанников театральной школы», Раевский имеет, вероятно, в виду наличие у них обоих лишь так называемого «домашнего образования» и близость их с актерами к актрисами, собиравшимися в салоне начальника театральной школы А.А. Шаховского, известного драматурга и режиссера. Об этом салоне см. сводку материалов в примечаниях к «Воспоминаниям П.А. Катенина о Пушкине» («Лит. наследство», т. 16-18, 1934, стр. 646-647).

14. Семен Ал. Алексеев - дворецкий в имении Грузино, крепостной Аракче­ева. «Сей дворовый человек имел на своей ответственности мирской заемный банк, вел в Грузине всю домашнюю переписку и был первым дворовым человеком. Получает он 600 рублей жалования, особую квартиру, все содержание, няньку к его детям и имеет собственного капиталу в мирском банке 1500 рублей» (ГПБ, архив Н.К. Шильдера, к. 36, № 16, л. 7). Имел детей: сына и дочь. Был женат на Дарье Константиновой, принимавшей 10 сентября 1825 г. участие в убийстве Настасьи Минкиной, фаворитки Арак­чеева. Во время следствия по этому делу сознался «в разговорах, коим <и> внушил неко­торым из дворовых людей, а в числе их и самому убийце, о убийстве покойной». (Из донесения Клейнмихеля Александру I от 15 ноября 1825 г. Копия. - Там же, л. 27).

15. Григорий Раевский, арестованный в Одессе в 1822 г.

16. О разорении родных Раевского после смерти его отца см. выше, стр. 142.

17. О высказываниях Монтескье о русском дворянстве см. далее письмо № 8, прим. 4.

18. Иван Дмитриевич Асташев - томский золотопромышленник, один иа ближайших друзей Батенькова.

19. Кто такой «Г.М.» - установить не удалось.

20. Николай Николаевич Муравьев (с 1858 г. граф Амурский) (1809-1881) - генерал-губернатор Восточной Сибири с 5 сентября 1847 г. по 19 февраля 1861 г. См. о нем письма №№ 8 и 11.

7

4. Д.И. Завалишину

Иркутск. Конец 1854 г.

Убедительно прошу Вас, почтенный и благородный Димитрий Иринархович, не остави(ть) Юлия своим вниманием, советами, указаниями. Жизнь его начинается. Ветренность и рассеянность или рассеяние не помешают ему понимать все хорошее, полезное и благородное. Общество, чтение и опыт - лучший университет, а Сибирь я считаю самой высшей академией.

Остаюсь всегда искренно, неограниченно уважающий Вас

Влад. Раевский

Автограф. ГИМ, ф. № 250 (Д.И. Завалишина), ед. хр. 3, л. 39. Датируется по времени выезда Ю.В. Раевского из Иркутска на службу в Читу в конце 1854 г. В начале 1855 г. В.Ф. Раевский писал о нем сестре: «Старший сын мой, Юлий, в экспедиции на Амуре, за отличие произведен в офицеры...» (см. стр. 160). В 1858 г. сотник Ю.В. Раевский был адъютантом военного губернатора За­байкальской области генерала М.С. Корсакова. О Ю.В. Раевском см. в воспомина­ниях В.Ф. Раевского о поездке в 1858 г. в Москву и в его же письме к В.Ф. Попо­вой от 15 декабря 1859 г. («Русская старина», 1903, № 4, стр. 183-184).

Блестящая политическая и интимно-бытовая характеристика Раевского и Завалишина дана в письме М.А. Бакунина к Герцену от 7 ноября 1860 г. («Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огареву». СПб., 1906, стр. 150-152).

8

5. Л.Ф. Веригиной

<Иркутск. Начало 1855 г.>

Милый и добрый мой друг

Любовь Федосевна!

После нежданной и преждевременной смерти сестры нашей, Александры Федосевны, каждую почту я ожидал уведомления от тебя, я думал, что, возлагая последнюю волю и все надежды свои в исполнении на тебя, она умирала покойно и последний ее взгляд и мысль обратилась на тебя, мой друг1.

Прилагаю копию с письма ее к тебе2. Доверенность или уверенность ее к тебе так сильна, трогательна, что я без слез никогда не мог читать этого письма; с тою же доверенностию пишу к тебе теперь, мой милый друг, ангел мой, - участь и вся будущность твоего брата, его больной жены и восьми человек детей в твоих руках.

В продолжение 30 лет я не просил и не получал ни одной копейки от се­стер моих3, я не получил ничего из наследства отца и матери моей, я пере­носил все лишения и надеялся только на бога, на труд п собственные силы. Ни с кем не хотел я делиться моими тайными муками, тем более с сестрами, у которых были свои заботы.

Необходимость заставила разъяснить тебе мое настоящее положение: две дочери мои замужем за чиновниками, ко­торые получают хорошее жалованье, но смерть, болезнь, даже лишение места может ввергнуть их в бедность, а у меньшей дочери уже есть дети; хотя они дворяне, но у них нет ни родового, ни приобретенного имения. Старший сын мой, Юлий, в экспедиции на Амуре; за отличие произ­веден в офицеры, но жалованье в службе казачей так мало, что я должен поддерживать его. Два сына в гимназии: один - в 5-м, другой - в 4-м клас­сах. Содержание их мне стоит до 500 руб. серебром. Трое малолетных детей еще дома на руках у матери, которая девятый уже год больна. Этих трех надо также приготовлять, как старших.

Я получаю жалованье, из кото­рого содержу все семейство; на днях сгорела мельница, которая прино­сила мне до 250 руб. сер. в год. При таких расходах денег у меня нет. Тяжел мой труд! Необходимость заставляет меня нередко стоять и принимать приказания от таких людей, которые и дело свое знают хуже меня и по званию своему стояли бы в передней вашей. Со страхом смотрю я на будущность детей моих, мне уже 60 лет. Исполнением завещания и ангельской святой воли сестры нашей ты подаришь все семейство брата своего новой и лучшей жизншо; после дол­говременных тяжелых испытаний на земле, при конце жизни я вздохну легче и благословлю вас и единственное дитя твое, а бог услышит мольбы мои. Ты сама мать и хотя положение наше не одинаково, но ты понимаешь чувства мои... У тебя одно дитя, у меня 8 человек в неопределенном поло­жении.

Прощай, мой милый друг. Поспеши уведомить меня обо всем, я пишу сегодня к всем сестрам. В одном из писем Александры Федосевны я вычи­тал: «Сестры любят вас, они понимают положение ваше, в них я уверена». Засвидетельствуй мое почтение Александру Михайловичу4, я остаюсь всегда тот же с искренней любовью брат твой

Влад. Раевский

Копия, скрепленная подписью Раевского, в собрании Ю.Г. Оксмана (Саратов).

Любовь Федосеевна Веригина (1808-1881) - сестра В.Ф. Раевского.

1. Раевский имеет в виду завещание А.Ф. Раевской, о котором см. письмо № 6.

2. Письмо это не сохранилось.

3. Отец Раевского умер 16 марта 1824 г. Мать - 6 февраля 1810 г. Из четырех братьев Раевского к концу 1831 г. в живых не осталось ни одного.

В бумагах, отобранных у Раевского при его аресте в 1822 г., сохранился листок, на котором его рукою сделан перечень всех братьев и сестер Раевских с указанием точных дат их рождения. В перечень этот он включил сведения и о себе самом, но не отметил даты рождения своего брата Александра, умершего весною 1819 г. (см. «Улья­новский сборник», стр. 298). Приводим эту справку полностью, по автографу ЦГВИАЛ (архив Главного аудиториата, дело Раевского, 1.827, т. 12/ХУ, л. 189):

«Андрей - 1794, генваря 15 Петр - 1801, октября 29 дня

Влад<имир> - 1795, марта 28 Григорий - 1803, декабря 19

Наталья - 1796, апреля 17 Марья - 1806, июля 23

Александра - 1798, мая 30 Вера - 1807, июля 3

Надежда - 1800, сентября 7 Любовь - 1808, августа 27».

4. Александр Михайлович Веригин (1809-1875) - муж Л.Ф. Раевской (с 1835 г.), помещик Курской губернии.

9

6. Н.Ф. Бердяевой

<с. Олонки. 5 марта 1855 г.>

Любезный и бесценный друг мой Надежда Федосевна.

Давно, очень давно не получал я писем от тебя и потому, не зная где ты, решился чрез Зин<аид>у Николаевну послать это письмо, по содержа­нию столь важное для меня1. 

Тебе известно, что добрая сестра моя, Александра Федосевна, за­ботилась передать мне и детям моим свое имение. В 1850 году ты мне писа­ла об этом и сделала вопрос: «Как это сделать?» Я не отвечал потому, что мне было тяжко и совестно рассчитывать на имение при жизни и перепи­сываться о смерти сестры моей, которую я так любил и которая ко мне была ближе всех.

Все сестры хорошо знают, что со дня ссылки моей в продолжение 29 лет я не получал от них никакого денежного пособия, я не просил и не требовал, надеясь на бога и собственные силы.

Но разбери и рассуди справедливо: законы определили лишить меня имения, но те же законы никогда не воспрещали привести в деньги часть, принадлежащую мне, и передать мне. Не прямой ли я наследник после матери и отца? Судебным приговором я лишен права владеть имением, но не права наследства, не родового моего происхождения, т. е. называть­ся и быть сыном своих отца и матери и братом сестер моих. Ты скажешь: «имение их было расстроено и потом поступило в опеку». Согласен. Но разве я расстроил имение и разве сестры мои отступились от расстроен­ного имения?.. Нет, они даже не уведомили меня о расточительности Петра - я ли виноват?

Как скоро я узнал, что у них делалось дома, - я лично и потом пись­менно решился представить цесаревичу Константину Павловичу опасения мои насчет отцовского и материнского наследства (материнское имение Хворостянка было свободно от долгов), и повелением его императорского высочества тогда же наложено было запрещение на мою часть имения. По этому распоряжению у меня хранится переписка. «Имение было в опе­ке, опека не имела права вмешиваться в это дело». Точно так, но сестры имели полное, неотъемлемое право вознаградить меня за имение, приобре­тенное ими вследствие моего несчастия. Если бы я не был сослан, много ли бы они получили? Права их основаны на погибели только брата и брат этот еще жив2...

Они ничего не сделали в пользу брата своего и прямого наследника, ничем не обеспечили меня. Следственно, не законами и высшей властию, но судом и приговором сестер моих я осужден на бедность, тяжелый труд и нищету до гроба...Что я им сделал? Я виноват перед законами, не перед ними. Сначала я почувствовал справедливое негодование, мне было стыд­но и обидно за них, но я был в силах трудиться и простил им в душе. Но простил ли им бог - это еще тайна... Последствия докажут. Не на розах уснула добрая сестра и друг мой Александра Федосевна. По крайней мере, умирая она спешила, старалась успокоить свою совесть, она завещала и отдала все имение моим детям, написала духовную, которая, к сожалению, не засвидетельствована по форме (но благород­ное дело, дело чести и справедливости не подчиняются или не требуют юридических форм). В письме этом она умоляет Любовь Федосевну при­вести непременно в исполнение ее завещание и передать имение детям моим. Не это одно, все письма ее выражают и повторяют одно и то же святое чувство и желание. Дело это тяжело лежало у ней на душе.

«Как это сделать?» - был твой вопрос. Очень просто - выполнить свя­то и буквально завещание сестры.

Прокурор Ефимов и горный исправник Бернатович, оба родовые или потомственные дворяне, следственно, обе мои дочери имеют право на владение поместьями. Старший сынмой, Юлий, уже произведен за отличие в офицеры и с чином войскового старшины приобретает потомственное дворянство.

Не вызывая человеколюбие, соучастие, честь, совесть и религию, так сильно говорящих за меня, я прошу одной холодной справедливости. Милый друг мой, мы оба ушли далеко от колыбели и скоро придет неизбежный, роковой расчет за наши дела на земле. Не откажи мне в един­ственной и убедительной моей просьбе: напиши к Любови Федосевне и дру­гим сестрам: ты знала непременную волю покойной сестры, которая так сильно и трогательно выражена в письме к Люб<ови> Фед<осевне>.

Исполнение ее завещания не есть жертва с их стороны, но мир с со­вестью, условие справедливости и чести и мир с богом. У всех сестер моих есть чем жить, я ничего не имею. Какая будущность предстоит мне, когда усталость и лета подавят мои физические и мораль­ные силы? У меня на отчете еще 6 челов<ек> детей. Юлий на службе, два сына в гимназии, трое малолетных дома и больная жена. Младшей дочери 4 года, мне уже 60.- 29 лет в трудах, иногда до изнурения, провел я жизнь мою в ссылке. Бог, один только он, и взгляд на жену и детей поддерживал мои силы. Кроме такого же труда и бедности я ничего не могу оставить моим детям. Говорить и думать о будущности моих детей мне всегда было больно и тяжело. Не светла она!

«В последние минуты твоей жизни помни, что на тебе лежит огромная обязанность сделать счастливым целое семейство и успокоить прах мой». Друг мой, милая сестра, пожалейте нас и умершую сестру. И я умру спокойно и с признательностию 3. Дети мои, не зная жизни комфортной, будут знать, что они обязаны новой, безбедной и лучшей жизнию вам. Прощай, ангел мой. В надежде, что голос мой отзовется и не заглохнет в твоем добром сердце, я с тою же искреннею любовью

Остаюсь брат твой Влад. Раевский

1. Вера Федосевна писала мне коротенькое уведомление, а потом не отвечала.

2. Любовь Федосевна не пишет ни слова - подожду и буду писать чрез губернатора. Мне нужен решительный ответ.

3. Письмо мое к Любови Федосевне и письмо к ней же от Александры Федосевны прилагаю4.

Марта 5 дня 1855 года

С. Олонки.

Копия, скрепленная подписью Раевского, в собрании Ю.Г. Оксмана (Саратов).

Надежда Федосеевна Бердяева (р. 1800) - сестра В.Ф. Раевского.

1. Зинаида Николаевна - 3.Н. Траскина, дочь Н.Ф. Бердяевой, жена харьковского губернатора А.С. Траскина.

2. Как свидетельствует справка курского гражданского губернатора от 15 октября 1827 г., после смерти отца В.Ф. Раевского осталось около трех тысяч десятин земли и 500 душ крестьян, из коих 300 заложены были с 1818 г. в московском Опекунском со­вете. Все же остальное имущество находилось под запретом впредь до удовлетворения казенных и партикулярных долгов Ф.М. Раевского на сумму около 172 тыс. руб. (ЦГВИАЛ, д. 42, т. II, лл. 45-46). О гибели этого имущества см. выше, стр. 142 и 156.

3. Сестры не выполнили завещания А.Ф. Раевской ни после настоящего письма, ни после свидания их с Раевским в 1858 г. Сведения об ограблении Раевского его сестрами попали в зарубежную нелегальную печать. Это причинило немало огорчений Раевскому и вызвало его разрыв с двумя из сестер. В письме к В.Ф. Поповой от 21 мая 1868 г. Раевский с горечью отмечал: «Веригина имеет деньги на поездку в Париж и от­казывает мне в такой незначительной помощи. О Бердяевой мне и говорить больно: она, после сорокалетней разлуки, не хотела видеться со мною. Я ли виноват, что в „Будущности" огласили их поступок со мною? Неужели они думают, что это тайна» («Русская старина», 1902, № 3, стр. 605). Об этом см. далее, письмо № 10, прим. 5.

4. См. письмо № 5 и прим. к нему.

10

7. Д.И. Завалишину

<Александровский завод.

12 сентября 1857 г.>

На письмо Ваше, Димитрий Иринархович, я не отвечал тогда же по­тому, что думал отправить сына моего раньше и с ним писать1. Теперь, отправляю его. Но сегодня узнал я, что Вы имеете желание переехать в Иркутск2 или совсем уехать в Россию; если б Вы спросили моего мнения, я бы вот что сказал: при Ваших познаниях и если Вы захотите пустить их в дело и цену - в Иркутске будете иметь безбедное содержание и Ваш труд, благородный и полезный, не будет занятием без последствий и признательности, как в Чите.

Если Вы будете в Иркутске, я также просил бы Вас, как и теперь, просить Вас взять <моого сына) на Ваше попечение и на условиях более для Вас выгодных. К Федору Владимировичу3 писал я о предметах и времени занятий с Вами, т. е. 4 дня в неделю математикою и французским языком за 20 р. сер. в месяц. Назначение дней и разделение предметов зависит от Вас. О книгах также Вы узнаете от Федора Владимировича.

Конечно, по моему мнению, алгебра будет основанием. В языке француз­ском выговор, глаголы, перевод и ученье на память стихов. Но главное - последовательность и чтобы сын мой не терял времени. В надежде на Ваши знания и на Ваше желание быть полезным я безу­словно вверяю Вам сына моего. Ученье есть будущность его. Он имеет память и способность, но дурное направление. Ученье в гимназии приту­пило или сбило врожденное, а исправить или поправить еще время не ушло, тем более, что он понимает свою пользу и нрава спокойного. Вы все увидите сами.

Конечно, если б я имел возможность и более средств, я умел бы оценить Ваш труд и пользу сына. Но и теперь не отказываюсь по успехам его употребить все, что могу, чтобы выразить мою призна­тельность.

От Федора Владимировича деньги за ученье, когда Вам угодно или нужно, прошу получать. Книги я выписал из Москвы и по получении доставлю в Читу.

Простите. Всегда уважавший и уважающий Вас искренне и желал бы прибавить вечно-признательный Вам

Владимир Раевский

12 сентября 857.

Автограф. ГИМ, ф. № 250 (Д.И. Завалшина), ед. хр. 3, лл. 33-34.

1. Письмо это не сохранилось. О М.В. Раевском см. далее, письмо № 8.

2. Переезд Завалишина в Иркутск не состоялся. О тяжелых условиях его жизни в Чите в эту пору см.: 3авалишин, стр. 426-428.

3. Федор Владимирович Ефимов (1823-1882) - действительный статский со­ветник, член Совета Главного управления Восточвой Сибири, муж второй дочери Раевского, Веры.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма, документы и сочинения декабриста В.Ф. Раевского.