2.

Проживая с 1828 г. в с. Олонках (в 85 километрах от Иркутска) сперва на положе­нии ссыльного поселенца, а затем государственного крестьянина, Раевский поддерживал постоянную связь со своими родными, пользуясь для этого не только почтой, но и нередкими оказиями из Иркутска в Харьков и Курск18.

Эти полулегальные формы свя­зи Раевского с родиной явились одним из поводов для привлечения его к секретному дознанию, производившемуся в Курске в 1831 г. по совершенно фантастическому до­носу отставного поручика В.Г. Раевского (двоюродного брата Владимира Федосеевича) о том, что сам он (В.Г. Раевский) и многие из его родственников являются организато­рами тайного общества, имеющего целью цареубийство и вооруженное восстание с помощью некоторых заговорщиков, уцелевших от арестов после 14 декабря19.

Обыск, произведенный в связи с этим изветом у Раевского в Олонках 16 ноября 1831 г., не дал оснований для новых политических обвинений, но в числе отобранных у Раевского бумаг оказалось несколько черновиков его собственных писем (к сестрам, к свояку, к П.М. Муравьевой) и большая пачка деловых писем к нему его родных и некоторых из иркутских знакомых20.

Этот эпистолярный материал, сохранившийся до наших дней в архиве III Отде­ления, проливает яркий свет на те условия, в которых Раевскому пришлось вести борьбу за существование в первые годы его ссылки. Особенно богато бытовыми сведе­ниями письмо Раевского к Н.Н. Бердяеву, мужу его сестры Надежды Федосеевны. Подробно осведомляя о своем материальном положении, Раевский осенью 1831 г. писал: «Обстоятельства мои очень изменились <...> Цены на извоз понизились, а норма вздорожала и теперь я не могу получить в год более 400 или 500 рублей при всем вер­ном расчете.

Если из дому мне не пришлют денег, то я должен буду продавать то, что успел составить себе, т. е. самое нужнее. Здесь хлеб так возвысился, что можно бы почесть за голод <...> Воровство, грабеж и убийство здесь суть такие новости, о которых слышишь ежедневна; убить, зарезать, отравить, утопить - суть слова, которые в уезде я в городе слышишь беспрестанно, без внимания, без соучастия, одним словом, как о вещи, которая быть должна, с совершенным равнодушием.

Я здесь только три года, а уж два раза имел военные встречи с варнаками (так называют здесь каторж­ных беглых). Недавно отца жены моей работники ограбили, отняли четырех лошадей, самому прострелили щеку и нижнюю челюсть из ружья дробью и, добивши дуби­нами, полагая мертвым, бросили в лесу <...> Таковы случаи очень часты, с невооружен­ной рукою не только ездить, но и спать в доме опасно. Вот куда бросила меня судьба! <...> Я не принадлежу к числу людей, плачущих, вынуждающих, требую­щих сострадания, и молчу, поскольку молчать возможно, но мысль о будущем ужасает меня»21.

В бумагах, отобранных у Раевского, оказалось и письмо от 1 октября 1831 г., написанное от имени его жены, Авдотьи Моисеевны, к его сестре, Александре Федосеевне Раевской. Письмо это дошло до нас в двух вариантах, один из которых представ­ляет собою автограф В.Ф. Раевского, а другой - копию с этого автографа, сделанную рукою Авдотьи Моисеевны. Эта копия была просмотрена и выправлена Раевским, а затем, вероятно, вновь переписана и отправлена по назначению. Раевский придавал большое значение этому письму и, не полагаясь на дипломатические способности своей малограмотной жены, сам выработал текст ее обращения к А.Ф. Раевской.

Зада­чей письма было закрепление родственных отношений жены и дочери Раевского с его сестрами накануне предполагавшейся поездки к последним А.М. Раевской. Поэтому нас и не должны удивлять строки, включенные Раевским в письмо, составлен­ное им самим от имени его жены: «Любовь Владимира Федосеевича к вам так велика, что ни мне, ни себе, только вам решается он вверить воспитание и самую жизнь своей Саши, которую любит он без ума22. Я счастлива любовью вашего братца - он часто говорит мне, что если бы он был в счастии, то почитал бы за несчастие иметь другую жену, не меня <...>

Он бывает мрачен и задумчив, но редко, бывает даже сердит, но на минуту... Я привыкла к нему. Мы плакали, читая письмо ваше, милая сестрица! Нам не нужно никакой помощи, только любите нас, особливо пишите чаще; вы не поверите, как он мучился целый год, когда вы не писали к нему. Теперь все прошло. Он при­вез мне письмо ваше из города и сказал: Бог правосуден, они меня любят также. Пись­мом вашим вы сделали его гораздо моложе...23 Но смерть вашего братца привела его в какую-то мрачную задумчивость. Откровенно скажу вам: он не любил его и говорит, что при жизни его никогда бы не отпустил к вам ни дочери, ни меня»24.

Признания Раевского в его письмах к сестрам и их мужьям, в отличие от многих других его писем и высказываний мемуарного порядка, обильно уснащены сентенциями на религиозно-философские темы. Эти «лирические отступления» в письмах Раевского к его родным ни в какой мере не характеризуют его подлинного образа мыслей и круга интересов, а вынуждены обстоятельствами. Лишенный приговором военного суда всех прав на родовое имущество и испытывая в ссылке тяжкие материальные лишения Раевский мог воздействовать на своих сестер, расхитивших его часть отцовского на­следства, апелляцией не к закону, а лишь к их совести и к принципам христианской морали.

Отсюда и все намеки Раевского на «божий суд», на «высший промысел», на «загробное возмездие»; отсюда и все рассуждения его, с одной стороны, о «прекрасном и спасительном кресте», а с другой - о «ближних», без «участия и любви» которых жизнь его «не может соделаться покойною и приятною». Мы можем очень сурово расценивать эти тактические компромиссы писем Раевского к его сестрам, но в то же время должны признать, что для этих ханжей и лицемерок была более понятна именно такая фразеология. Материалистические традиции ослабели в мировоззрении Раев­ского лишь под конец его жизни.

Попытка привлечения Раевского в конце 1831 г, к дознанию о курском злоумыш­ленном обществе, несмотря на то, что самое существование этого Общества оказалось провокационным мифом, имело своим следствием почти полное прекращение переписки «первого декабриста»25. Разладились и его отношения с сестрами, которым он не писал уже по целым годам. По собственному признанию Раевского, один из этих перерывов всех его даже почтовых связей с родными продолжался около восьми лет.

Таким образом, писем Раевского к его родным было вообще очень немного, но и из этих немно­гих писем до сих пор в печати известно только пять. Все они адресованы Вере Федосеевне Поповой и относятся к периоду с 15 декабря 1859 г. по 21 мая 1868 г. (опубли­кованы в «Русской старине» 1902 и 1903 гг.)26. Особенно богато конкретным автобио­графическим и бытовым материалом последнее из этих писем, являющееся мемуарным документом большого исторического звучания27. Понятно, почему факты и форму­лировки именно этого письма являются уже в течение полувека непременной принад­лежностью всех характеристик Раевского.

Первым публикатором и комментатором писем Раевского к его родным был внук декабриста, В.В. Раевский. Им же напечатано было в «Русской старине» 1903 г. и письмо Раевского к его дочери, Вере Владимировне, по мужу Ефимовой, от 25 сентября 1856 г.28 Это был единственный эпистолярный документ, появившийся в печати из всей обширной переписки Раевского с членами его семьи - с женой, с тремя дочерьми и пятью сыновьями. Корреспонденция эта охватывала период в сорок лет и, видимо, погибла полностью, если не считать обрывка еще одного письма Раевского к В.В. Ефи­мовой, от 10 апреля 1857 г.

В этом письме (оно хранилось в бумагах В.В. Раевского и передано было последним П.Е. Щеголеву) уцелели строки, позволяющие установить, во-первых, точную дату одного из портретов В.Ф. Раевского и, во-вторых, время по­лучения им родовых документов. «Посылаю вам мой фотографический портрет, - писал Раевский дочери и зятю. - Он по общему уверению чрезвычайно похож. Я на днях получил из дому по требованию мо<ему> мою наследственную грамоту на дво­рянство, родословную и герб нашего рода из герольдии, полученные отцом моим еще в 1801 году. Мое имя есть в родословной - следственно, значится по герольдии и потому для детей моих одно только метрическое свидетельство нужно»29.

Повышенный интерес Раевского к этим документам объясняется борьбой за восстановление прав его детей, родившихся в сибирской ссылке. Дело в том, что в основном списке декаб­ристов, амнистированных 26 августа 1856 г., имя Раевского отсутствовало, так как он был осужден не Верховным уголовным судом в 1826 г., а особой Военно-судной комис­сией в 1827 г. Действие указа об амнистии распространено было на Раевского с неко­торым опозданием, 4 сентября 1856 г., в результате специального представления о нем генерал-губернатора Восточной Сибири. Получение родовых документов сняло с Раев­ского последние ограничения в его гражданских правах.

*  *  *

Одним из ближайших друзей Раевского еще по кадетскому корпусу, а затем по походам 1812-1814 гг., по процессу декабристов и по сибирской ссылке, был Г.С. Батеньков. О характере их отношений мы хорошо знаем и по воспоминаниям Раевского, и по нескольким его стихотворным посланиям к Батенькову периода 1815-1819 гг. К более позднему времени, кпериоду 1819-1821 гг., следует отнести те несколько писем Раевского, о которых Батеньков упомянул в одном из своих показаний после 14 декабря: «В 1819 году сверх чаяния получил я три или четыре письма от Раевского. Он казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще»30.

Трудно сказать, вкралась ли в первую строку этого признания случайная ошибка или Батеньков сознательно отклонился от истины, отнеся уничтоженные им письма Раевского к 1819 году. Так или иначе, но «действующим лицом в деле освобождения России» Раевский стал только после своего вступления в Тайное общество, то есть не раньше лета 1820 г. В 1819 г. Раевский еще не был членом Союза Благоденствия и даже не знал о его существовании, а потому никак не мог я Батенькова «приглашать» в эту пору на «сие поприще».

Переписка Раевского с Батеньковым, оборвавшаяся не раньше 1821 г., возобновилась лишь через четверть века, уже в Сибири. 9 марта 1846 г. Батеньков, после двадцатилетнего одиночного заключения, доставлен был с фельдъегерем в Томск, где, по собственному его признанию, в течение нескольких месяцев, был «дик, отвык жить и едва говорил»31. Этим объясняется то, что он не ответил на первые три записки присланные ему Раевским из Иркутска и Олонков. Первая из этих записок, набро­санная Раевским в спешке, карандашом, без даты и посланная, с какой-то оказией, сохранилась в архиве Батенькова и до сих пор не появлялась в печати; время ее написания - видимо, весна 1846 г.:

В Томск. Гавриле Степанычу Батен<ькову>. Прошу зайти и сказать от меня все, передать мои чувства, рассказать о моем быте. Он может писать ко мне, адресуя письмо на имя гражданского губернатора для передачи мне. Я буду также отвечать.

Влад. Раевский32

Олонки.

Из следующих шести известных нам писем Раевского к Батенькову пять опубликовано П.С. Бейсовым в 1949 г., а шестое печатается в настоящем томе «Литературного наследства». Почти все эти письма имеют большой исторический интерес, много уясняя и в ранних этапах биографии Раевского и в его общественно-политических по­зициях позднейшей поры 33. С Батеньковым Раевский никогда не хитрил и старался быть в полной мере откровенным. Поэтому и все признания его в этих письмах гораздо более полновесны, чем в письмах к сестрам или к лицам, с которыми он связан был официальными отношениями.

Письма Раевского к Батенькову начала шестидесятых годов тематически и хронологически смыкаются с его же письмами к романисту и археологу А.Ф. Вельтману.

Личные отношения с последним, завязавшиеся еще в Кишиневе в 1821 г. и возобновленные в 1858 г. в Москве, Раевский поддерживал перепиской, которая с самого на­чала велась, однако, несколько вяло и вовсе оборвалась через шесть лет. Вельтман не разделял, видимо, ни взглядов, ни интересов Раевского. В этом отношении очень показательны строки последнего в письме к Вельтману от 15 марта 1860 г.: «Ты живешь в давно минувшем и слишком углубился в символические, загадочные предания и сказки, чтобы думать о настоящем, которое теперь двусмысленно и темнее прошедшего».

Всего дошло до нас пять писем Раевского к Вельтману за время с 3 февраля 1859 г. по 3 декабря 1864 г.34 Эти письма, равно как и письма к Батенькову, вносят много существенных дополнений и уточнений в рассказы Раевского о политических грезах его юности, о шестилетних скитаниях по тюрьмам, о сорока годах подневольной жизни в Сибири, о впечатлениях от поездки на родину в 1858 г.

В письме Раевского к Батенькову от 25 июля 1861 г. сохранился, например, следующий эпизод, относящийся к событиям 1826 г. «Я помню, когда я был призван в Комитет 1826 года. После моих ответов на вопросы великий князь Михаил Павлович спросил у меня: "Где вы учились?" Я ответил: "В Московском унив<ерситетском> благородном пансионе". "Вот, что я говорил... эти университеты. Эти пансионы!" Я вспыхнул... "Ваше высочество, Пугачев не учился ни в пансионе, ни в университете..."»35.

С исключительной трезвостью расценивал Раевский в своих письмах и политическую ситуацию кануна «реформ» шестидесятых годов. Его ненависть к самодержавно-крепостническому строю, его неверие в благие намерение руководителей государственного аппарата, его презрение ко всем видам буржуазно-либерального прекрасно­душия и резко выраженный протест против «гомеопатических» методов социально-политического реформизма позволяют признать, что из всех своих сверстников Раевский наиболее близко подошел к революционно-демократическим установкам публицистики Чернышевского и Добролюбова.

В этом отношении очень показательно его письмо к Батенькову от 29 сентября 1860 г.: «Относительно настоящего и будущности России я с сожалением смотрю на все. Сначала я с жадностью читал журналь­ные статьи, но, наконец, уразумел, что все эти вопросы: гласность, советы, стремления, новые принципы, прогресс, даже комитеты - игра в меледу. Государство, где существуют привилегированные и исключительные касты и личности выше законов, где частицы власти суть сила и произвол без контроля и ответственности, где законы практикуются только над сословием или стадом людей, доведенных до скотоподобия, там не гомеопатические средства необходимы. В наше время освобождение крестьян было ближе к делу»36.

Эти высказывания Раевского являются документальным подтверждением меткости той общей характеристики, которую ему дал в это самое время Бакунин в письме от 7 ноября 1860 г. из Иркутска к Герцену: «Раевский очень, очень умный человек, и, в противность Завалишину, он не педант-теоретик-догматик, нет, он одарен одним из тех бойких и метких русских умов, которые прямо бьют в сердце предмета и называют вещи по имени <...> Он циник в душе, в сущности ничем не увлекающийся, но разговор его, остроумный, блестящий, едкий, в высшей степени увлекателен. Завалишин постарел, он - нет, его и теперь заслушаться можно <...>

Раевский по существу своему, как истый русский человек, с ног до головы демократ, демократ, правда, школы цинической, но все-таки демократ, если не по сердцу, исключительно принадлежащему к его критической партии, зато по уму дельному, здоровому, не допускающему ни фикций, ни жалких примирений, совершенно русскому уму. По всему образу мыслей он демократ и социалист»37.

Несколько более осторожно, но по существу не противореча этой характеристике ни в целом, ни в деталях, писал впоследствии о Раевском известный соратник Чернышевского В.А. Обручев, отбывавший в 1862-1863 гг. каторжные работы в том самом Александровском водочном заводе, с которым связан был в течение многих лет многообразными деловыми отношениями Раевский. «В Александровском заводе,- писал В.А. Обручев, - жил Владимир Федосеевич Раевский, современник декабристов и всегда причислявший себя к ним - он и был им <...> Для меня несомненно, что в нем погибла личность выдающаяся по уму, энергии, и если не поэтическому, то, во всяком случае, стихотворному дарованию».

В воспоминаниях В.А. Обручева запечатлены и портретные черты Раевского этой поры: «Небольшого роста, довольно плотный, он носил коротко остриженные волосы и бакенбарды, быть может несколько подкрашенные, но все еще черные. Русская речь - отличная, своеобразная. Минутами, когда он читал стихи или рассказывал что-нибудь возбуждающее, к нему возвращалась осанка человека властного, бесстрашного. Стихов он мне читал много, но я помню только две строки о том, как в Новегороде

... сокрушали всенародно
Князьям кичливым рамена.

Всего интереснее были его рассказы о недавнем сибирском проконсуле Муравьеве, о сочиненном им сибирском сепаратизме, его стремлении унизить сибиряков, не давать, им ходу и весь состав чиновников прислать из России»38. 

В бумагах Батенькова сохранился автограф одного из писем Раевского к этому «проконсулу» Сибири (судя по отсутствию даты, подписи и обращения к адресату, это был не оригинал письма, а копия с него, сделанная Раевским для Батенькова) 39. В этом письме, относящемся к сентябрю 1860 г., Раевский разоблачал ту кампанию «лжи и клеветы», которая велась против него некоторыми влиятельными чиновниками генерал-губернаторской канцелярии. Их «ябеда» подрывала Раевского и морально, и материально, обусловив, в конечном счете (как свидетельствует письмо престарелого декабриста к В.Ф. Поповой от 21 мая 1868 г.), и полное его разорение в середине шестидесятых годов.

Всего нами учтено 41 письмо Раевского (не считая фрагмента «Нет, не одно честолюбие увлекает меня...»). Письма эти относятся к пятнадцати адресатам и, охватывая период в пятьдесят лет, с 1818 по 1868 г., хронологически распределяются следующим образом:

1) письмо к П.Г. Приклонскому от июля - августа 1818 г.;

2) к нему же от 25 октября 1818 г.;

3) к нему же от 16 апреля 1819 г.;

4) к нему же от 1 ноября 1819 г.;

5) к неизвестной от 28 октября 1820 г.;

6) к К.А. Охотникову от 23 ноября 1820 г.;

7) к неизвестной от 8 декабря 1820 г.;

8) к К.А. Охотникову от 1 мая 1821 г.;

9) к нему же от начала мая 1821 г.;

10) к нему же от 17 июня 1821 г.;

11) к нему же от 25 июня 1821 г.;

12) к нему же от начала июля 1821 г.;

13) к нему же от 14 июля 1821 г.;

14) к нему же от 22 июля 1821 г.;

15) к нему же от 25 июля 1821 г.;

16) к А.Г. Непенину от 1 февраля 1822 г.;

17) к П.Д. Киселеву от 24 февраля 1823 г.;

18) к нему же от 5 сентября 1823 г.;

19) к Николаю I от 19 апреля 1826 г.;

20) к А.И. Татищеву от 19 апреля 1826 г.;

21) к Н.Н. Бердяеву от конца сентября 1831 г.;

22) к П.М. Муравьевой от конца 1831 г.;

23) к Г.С. Батенькову от первой половины 1846 г.;

24) к нему же от весны 1846 г.;

25) к нему же от конца 1846 г.;

26) к В.В. и Ф.В. Ефимовым от 25 сентября 1856 г.;

27) к В.В. Ефимовой от 10 апреля 1857 г.;

28) к А.Ф. Вельтману от 3 февраля 1859 г.;

29) к В.Ф. Поповой от 15 декабря 1859 г.;

30) к А.Ф. Вельтману от 14 февраля 1860 г.;

31) к нему же от 15 марта 1860 г.;

32) к Н.Н. Муравьеву от сентября 1860 г.;

33) к Г.С. Батенькову от 29 сентября - 6 октября 1860 г.;

34) к нему же от 10 февраля 1861 г.;

35) к нему же от 25 июля 1861 г.;

36) к В.Ф. Поповой от 23 декабря 1861 г.;

37) к ней же от 11 января 1864 г.;

38) к А.Ф. Вельтману от середины 1864 г.;

39) к нему же от 3 декабря 1864 г.;

40) к В.Ф. Поповой от 21 июля 1865 г.;

41) к ней же от 21 мая 1868 г.

К числу этих эпистолярных документов в настоящем издании присоединяется еще 11 писем Раевского, обращенных к восьми адресатам.

Два из этих писем, самые ранние, к Д.Д. Куруте (1827) и к П.Д. Киселеву (1840), несмотря на их полуофициальный характер, дают большой материал для уяснения условий борьбы Раевского за улучшение его тюремного быта в Замостье и за расширение возможностей работы в Сибири. Другими письмами Раевского, иллюстрирующими эти этапы его жизни, мы не располагаем.

Третье из публикуемых писем обращено к Г.С. Батенькову (1848). Посланное с верной оказией из Иркутска в Томск, оно призвано было как-то заполнить брешь, образовавшуюся в их давних дружеских взаимоотношениях, и вылилось поэтому в автобиографический документ очень большого значения. Раевский с исключительной откровенностью осведомлял Батенькова о важнейших фактах своей биографии за четверть века, начиная от ареста и заключения в крепость в 1822 г. и кончая послед­ними событиями своей сибирской жизни.

В письме нет ни слова о революционных бурях 1848 г., но, конечно, прежде всего этими уроками истории, этими живыми впечатлениями от гибели последних цитаделей абсолютизма на Западе, обусловлен был весь тот пафос, которым проникнута исповедь Раевского и вся та боевая за­рядка, которая позволила ему через тридцать лет после его политического крушения рассматривать дело декабристов как «дело всего человечества».

Особенно инте­ресны в этой связи и высказывания Раевского, характеризующие застойный быт помещичьей России сороковых годов. Раевский утверждал: «Там нечего делать: разврат и рабство, бедность и гордость, невежество и притязания на ум <...> Россия, по моему мнению, мало отошла от России времен Иоанна Грозного». С ненавистью и презрением Раевский говорил о вырождении русской правящей аристократии, не делая исключения и для тех представителей ее, которые оказались в рядах де­кабристов.

К числу тех немногих ссыльных декабристов, в которых Раевский видел своих единомышленников и соратников по активному участию в общественно-политической жизни Восточной Сибири, принадлежал Д.И. Завалишин. Публикуемые впервые в настоящем томе четыре письма Раевского к нему за время с 1854 по 1861 г. не только проливают свет на характер их отношений, но и дают ценный материал для правильного понимания причин скептического отношения их обоих к либерально-дворянскому реформизму пятидесятых и шестидесятых годов.   

«Общество, чтение и опыт - лучший университет, а Сибирь я считаю самой высшей академией»,- иронически отмечал Раевский в письме к Завалишину в 1854 г.

Тридцатилетний стаж в этой «высшей академии» и позволил ему избежать тех ошибок, от которых иногда не были свободны даже самые зоркие из его современников. Этот же живой опыт общественно-политической и хозяйственной деятельности в Сибири помог Раевскому в пору революционной ситуации правильно понять взгляды Чернышевского и Добролюбова.

Готовясь к поездке в Петербург и Москву, Раевский с горечью писал в конце 1857 г. Завалишину, что он ничего не ждет от либерально-дворянской общественности, которая «гниет» на корню. Из писем Раевского к его родным в настоящей публикации впервые печатаются два письма к сестрам, Н.Ф. Бердяевой и Л.Ф. Веригиной (1855), и одно письмо к двоюродному брату - В.Г. Раевскому (1865).

Письма эти дают богатый материал для уяснения трудностей материального быта ссыльного декабриста, дважды ограбленного своими сестрами: в первый раз - при дележе родового имущества в 1831 г. и во второй - при захвате ими же в 1855 г. наследства А.Ф. Раевской. Бездушие родных Раевского, с его, конечно, ведома и согласия, заклеймено было и в печати. Так, в газете «Будущность», издававшейся эмигрантом П.В. Долгоруким в Лейпциге, дважды отмечалось в 1861 г. недостойное поведение сестер Раевского, участь которого «близка сердцу всех друзей свободы». 

Последнее из неизвестных до сих пор писем Раевского относится к концу 1866 г. и обращено к литератору С.И. Черепанову, его старому сибирскому знакомцу. Это письмо является единственным известным нам откликом Раевского на глубоко, видимо, взволновавшую его публикацию в «Русском архиве» 1866 г. известных записок И.П. Липранди о Пушкине, в которых впервые, и притом полным голосом, сказано было о близких литературных и личных отношениях «первого декабриста» с Пушкиным. Записки Липранди открывали широкие возможности для выступления в печати и самого Раевского. Трудно сейчас сказать, в какой мере публикации «Русского архива» стимулировали запись рассказа поэта-декабриста о его последней встрече с Пушкиным в ночь с 5 на 6 февраля 1822 г.

Еще труднее судить о том, имел или не имел этот рассказ - один из шедевров мемуарной литературы о Пушкине - какое-нибудь продолжение в не дошедших до нас полностью «Записках» Раевского. Но, независимо от того или иного ответа на эти вопросы, новые свидетельства Раевского о Пушкине в его письме к Черепанову представляют большой интерес.

Этот интерес ни в какой мере не парализуется тем обстоятельством, что некоторые суждения Раевского о великом поэте, никак не отвечая общеизвестным фактам, слишком явно перекликаются с нигилистическими парадоксами незадолго перед тем появившейся статьи Д.И. Писарева «Пушкин и Белинский» («Русское слово», 1865). Письмо к Черепанову не оставляет никаких сомнений в том, что как литературный критик и теоретик Раевский нисколько не двинулся вперед после своих известных споров с Пушкиным в 1821-1822 гг.

В этом отношении «опыта истории» для него не существовало, и полемику с Пушкиным престарелый декабрист закончил в тех же тонах, в которых он ее вел почти полвека назад в Кишиневе. Мы не знаем, читал ли Раевский статьи Белинского и дошли ли до него высказывания о Пушкине в работах Герцена и Огарева, но чрезвычайно характерно, что в своей ошибочной трактовке творчества Пушкина и его места в мировой литературе автор «Певца в темнице» солидаризировался не с основоположниками революционно-демократической критики и историографии, а с литературно-политическими памфлетами Писарева.

1. Д.Д. Куруте

<Крепость Замостье. 8 октября 1827 г.>

Светлейший граф!

Письмо к брату моему имея честь представить Вашему сиятельству, осмеливаюсь наииокорнейше испрашивать разрешения Вашего об от­правлении оного1.

Хотя милости, оказанные мне в моем заключении, и лишают меня права вновь утруждать Ваше сиятельство просьбами, но я осмеливаюсь повто­рить только то. о чем я уже просил, и о том, что было милостиво разрешено Вами по воле его императорского высочества цесаревича2.

Я очень знаю, что просить более, значило бы употребить во зло сострадание и попечитель­ное человеколюбие Вашего сиятельства.

Сначала, после личного дозволения его императорского высочества прогулок для воздуха, мне дозволено было выходить в места открытые и через улицы, но вскоре все улицы названы были местами публичными, мне показаны были прогулки по засараями и конюшнями - там, где зимою снег выше колена - вот почему во всю прошлую зиму пользовался; я свежим воздухом не более шести раз.

После весьма милостивого письма Вашего сиятельства мне разрешено было прохаживаться между валом и крайними строениями крепости; (наравне с другими находившимися здесь арестованными офицерами). С выездом комиссии мало-помалу прогулки сии сокращены до того, что мне показали одну самую тесную и нечистую улицу в крепости, под стенами задних фасов госпиталя, артиллерийских польских казарм и базильянского монастыря.

Сперва, под предлогом, что мне неприлично ходить там, где работают арестанты, или где они содержатся, потом господин комендант лично объявил мне, что «первое дозволение дано было по ошибке». Первый предлог я не знаю чему приписать, ибо доселе ни суд, ни целый свет не обвиняли меня в связях с колодниками и ворами; второй еще более непонятен, ибо один или два раза можно пройти ошибкою по улице, а не четыре месяца сряду... По отнятии сего дозволения вот уже более трех месяцев как я не выходил далее 10 шагов от дверей.

Снисходительное дозволение ходить в купальни вовсе от самого на­чала не имело исполнения, ибо оные названы также местами публичными - как будто бы русские и польские бани, или лазни, не одинаково суть места публичные. Сверх того никто не ходит в ванны ни для публики, ни перед, публикой, но и самая публика здешняя состоит из нескольких инвалид­ных и полковых офицеров, весьма посредственного числа жидов и ремеслен­ников, с коими не имел бы я отрады входить в знакомство, не только ныне, но и на свободе; в сих купальнях, или лазинках, находятся отдельные по­кои, кои замыкаются; со мною ходит плац-адъютант и солдат в баню, а им не­ только каждый житель, но и каждое дитя известно.

Генерал Дурасов3, видя слабость моего здоровья и твердо зная, что я здесь не имею ни знако­мых, ни связей, просил за меня господина коменданта, но просьба сия, по выезде его, осталась без исполнения, а дабы не совсем пренебречь приказа­ние Вашего сиятельства, господин комендант посылал меня в лазарет ку­паться в тех ваннах, где моются солдаты в разных заразительных болезнях. Дозволение равняющееся воспрещению. Русская баня топилась прежде в две и в три недели раз, но по неизвестным мне причинам вот уже 5 недель как она не топилась.

Сиятельнейший граф! Я бы не жаловался на отнятие сих предоставлен­ных мне милостей, если бы нарушил правила моим положением на меня возложенные, я бы равнодушно видел сие утешение, если бы заключение мое было следствием вины и определение наказания, я бы вовсе молчал, если бы здоровье мое могло вынести сии опыты и, наконец, не осмелился утруждать Ваше сиятельство среди многотрудных занятий, еслиб приез­жающие сюда генералы опрашивали заключенных, но вот уже другой год как я здесь, и скоро пойдет седьмой моего узничества... и их не считают за наказание - сие заключение есть только мера для узнания виновен ли я или нет.

Ваше сиятельство изволили видеть, каким путем первая комиссия4 шла к моему обвинению, - она составила не дело, но отличный судебный мозаик, в котором склеен вид вины, а не вина. Между тем не дни, не неде­ли, не месяцы, но год проходит моей неволи, и я вдали не вижу конца моим бедствиям... Ах, с благодарностию принял бы я ныне какое бы то ни было наказание... дабы спастись от заключения.

Сиятельнейший граф! Чувствительному сердцу Вашему, человеколю­бивой душе Вашей, конечно, известно, сколь тягостна участь человека, у которого в 24 часа отворяют только три раза дверь для подания пищи. Здесь лишен он всего, что называется в мире радостью. Здесь нет товарища для облегчения душевных мук. Целый мир его есть шесть кубических шагов.

Но если высшая власть, обеспечивая себя или общество от вредного или подозреваемого человека, по милосердию и человеколюбию предостав­ляет ему некоторые выгоды и, отделяя от людей, не отнимает, но предо­ставляет средства к сохранению здоровья и жизни, то почему же власть, посредствующая для собственных видов и выгод, уничтожает сии милости. Я знаю, что если бы повелено было надеть на меня железа и ввергнуть в подземный каземат, то исполнение с получением приказания не имело бы двух минут промежутка. Никто не сказал бы, что это для меня невыгодно и неприлично. Почему ж человеколюбивые, кроткие меры находят препят­ствия и невозможность в исполнении? Мне кажется, как строгость, так и милость, когда они суть следствие воли вышней власти, иметь должны одинаковый вес.

Здесь как будто бы желают отнять последнее утешение в узах: веру в милосердие, кротость и великодушие наших русских венценосцев и пове­лителей. Но сомневаться в том, в чем я уверен, в чем имею столько трога­тельных и несомненных для меня доказательств, значило бы иметь душу черную и неблагодарную.

Я вижу, что для меня учинено все, что можно, но у меня почти все от­нято, что учинено, и если не совсем, то для того только, чтобы сказать, что не отнято.

Вот почему осмеливаюсь вновь прибегнуть к снисходительному и со­страдательному вниманию Вашего сиятельства. Яничегоболее испрашивать не смею, как только, чтобы мне позволено было ходить в местах более от­крытых для воздуха, по крайней мере по осеннему времени, где есть мосто­вые, где зимою не занесено бывает снегом, и один только раз в неделю в ку­пальни, кои находятся возле русских бань, и то тогда только, когда рус­ская баня не топится, другие невыгоды я еще могу перенесть.

Сиятельнейший граф! Не отвергните сей единственной просьбы моей; если я переживу бедствия мои, последствия только могут доказать, что я не заслужил отвержения, что отеческое внимание ваше обращено было не вотще... Мне нет в моем положении другой опоры, кроме провидения и Вас, - лишение сей опоры не только бы усугубило бедствия мои здесь, но оно приблизило бы меня к крайней безнадежности.

Я никогда не осмеливался просить невозможного и несообразного. Я наинижайше и наиубедительнейше прошу только того, что может еще скрасить преждевременно остывающую жизнь мою. Исполненный наиглубочайшим уважением, беспредельной преданностию и признательностью, имею счастие пребыть Вашего сиятельства обязанным, наипокорнейшим и преданным слугою

Владимир Раевский

1827 года. Октября 8 дня

Крепость Замостье.

Автограф. ЦГВИАЛ, ф. Главного аудиториата, 1826, д. 71 (дела по военно-судной части Литовского корпуса, присланные из Варшавы), лл. 102-105.

В бумагах, изъятых у Раевского в 1831 г., сохранилось ответное письмо Д.Д. Куруты от 20 октября 1827 г., в котором последний сообщал: «Письмо Ваше ко мне от 8-го числа сего октября я вносил во всенижайший доклад его императорскому высочеству цесаревичу, и по соизволению его высочества цесаревича предложено мною теперь же г-ну коменданту крепости Замостья, польских войск бригадному ге­нералу Гуртигу, дозволить Вам: ходить в баню или в ванну во всякое время, когда Вы пожелаете, и сверх того - для поддержания Вашего здоровья чистым воздухом - прохаживаться в крепости, в тех местах, где не бывает многолюдства» (ЦГИА, ф. III Отделения, 1831, д. 500, л. 53).

Дмитрий Дмитриевич Курута (1770-1838) - генерал-лейтенант, начальник штаба в. к. Константина Павловича, главнокомандующего войсками, расположенными на территории Царства Польского. Характеризуя Куруту как администратора, поль­зовавшегося репутацией человека «кроткого и добродушного», Раевский говорит, что сам он вовсе не склонен был на эти слухи полагаться. См. об этом стр. 98.

1. Это было, видимо, уже второе письмо Раевского к брату из Замостья, так как об отправке первого он ходатайствовал еще 4 апреля 1827 г.

Бесконтрольно распоряжаясь имуществом, подлежавшим разделу между всеми наследниками (о ценности его см. письмо №6 и примечания к нему), П.Ф. Раевский растратил большую его часть и в течение нескольких лет не оказывал ссыльному брату почти никакой материальной поддержки. П.Ф. Раевский умер от холеры 16 июня 1831 г. в Курской тюрьме, преданный суду по ложному доносу В.Г. Раевского (см. об этом выше, стр. 133). Еще не зная о кончине Петра, В.Ф. Раевский писал о нем Н.Н. Бердяеву: «... провидению угодно было наказать меня таким братом, которого ни совесть, ни стыд, ни увещание, <ни> самое приличие не могут заставить быть бра­том. Я презираю его» («Ульяновский сборник», стр. 343).

2. Раевский имеет в виду официальное письмо Д.Д. Куруты на его имя от 1/12 ап­реля 1827 г.: «Его императорское высочество изволило приказать мне уведомить Вас, что как в высочайшем его императорского величества повелении о предании Вас суду при войсках Литовского отдельного корпуса сказано, чтобы во время производства оного суда содержать Вас в крепости Замостье, - следовательно, дозволение жить Вам на особой квартире, а не в каземате, не может иметь места; впрочем, насчет изъяс­нения, что якобы теперешнее место содержания Вашего хуже того, какое имели Вы в Петропавловской крепости, - его императорское высочество изволил отозваться, что изволил бывать в той крепости и, зная настоящее место содержания Вашего, при срав­нении одного с другим, находит сие последнее гораздо лучшим, нежели в Петропавлов­ской крепости» (ЦГИА, ф. III Отделения, 1831, д. 500, л. 52).

3. Генерал-майор Дурасов - председатель Военно-судной комиссии по делу Раевского, учрежденной в крепости Замостье в 1827 г.

4. Военно-судная комиссия по делу Раевского, организованная в 1822 г. при штабе 6-го пехотного корпуса под председательством генерала И.В. Сабанеева. См. письмо № 2, прим. 1.

3. Г.С. Батенькову

<с. Олонки. Июнь-август 1848 г.>

Я получил письмо твое от ... апреля1. Что я чувствовал, ты можешь себе представить, слезы долго мешали мне читать, - дети должны были успокоить мое нетерпение. Когда я мог уже читать сам, я прочитал его не­сколько раз... я выспрашивал, выпытывал каждое слово, я видел в каждом слове самого тебя... я не сердился, но был печален - зачем письмо твое состоит из трех страничек?

Я не мечтатель; время разъяснило, опыт высказал нам обязанности наши на земле. Первая, детская мысль, конечно, развилась, расцвела во­ображением, она не принесла того плода, которого ожидали люди, но эта мысль укреплена только размышлением, разнообразными картинами, с которыми в разных видоизменениях все человечество говорит одно и то же. Я не сожалею о прошедшем. У меня 6 ч<еловек> детей: 2 дочер<и> и 4 сына2... Я смотрю на них с извинительным самолюбием, с надеждою, что мысль моя остается после меня на земле. Почему ты не со мною? Ты бы обнял меня, я в этом уверен. Ты был бы полезен и мне и детям моим. Как это случилось, что чувства, тайный голос не шепнули тебе вместо Томска выбрать Иркутск?3

Чтобы успокоить тебя насчет положения (материального) моего, я в нескольких словах разъясню. Я писал к Ф.А. (Горохову)4, искал выгод­ной должности не для того, чтобы бросить мой оазис, нет - бросить при­обретение 20 лет невозможно без чрезвычайно важных требований и указа­ний. Я хотел только как приказчик, который едет на Ирбит или Мажары<?>, иметь дело, комиссию даже, не трогая моего семейства с места.

Я имею столько, чтобы прожить в довольстве с моим семейством, но в запасе ни­чего не имею, и на образование, учение, воспитание детей, как бы я хо­тел, - недостает. Я сам занимаюсь ими, но отцовские уроки не могут быть так точны и определительны, к тому же меня беспрерывно отвлекают хо­зяйственные занятия. Я хочу променять мой труд, мои способности на деньги, а деньги употребить на детей. Друг мой! Дети мои выросли не на паркете, но ты отличил бы их с первого взгляда в самом лучшем кругу от других детей, в этом я уверен. Мне нужно только то, чтобы деньги начали приучать их к труду, остальное разовьется. Итак, будь покоен, не нужда заставляет меня хлопотать о выгодной должности.

Теперь познакомлю тебя с прошедшим. В Тирасполе кончилось мое поприще жизни общественной, т. е. 1822 г<ода> февраля 6. Тебе, я думаю, известно, что я управлял военными школами. <В> 1819 г. я поступил в общество Союз общественного} благоденствия Зеленой книги. В 1823 году из того же составилось новое, к которому ты при конце принадлежал. 4 года пробыл в креп<ости> Тираспольской, 8 месяцев в Петропавловской, слишком год в креп<ости> Замосць. Из Замосць - прямо в Иркутск на почтовых. 1-я конфирмация генерала Сабанеева определила мне 6-лет­нюю частную ссылку в один из дальних городов России; Комитет о государственных преступниках ничего не сказал; меня перевезли в Варшаву, оттуда в крепкость) Замосць.

Новая комиссия или, лучше ска­зать, цесаревич определил: или выпустить меня с вознаграждением или, вменив арест, отставить и находиться под надзором местного начальства в своем имении. Наконец, решение это нашли слабым. Четвертый заоч<ный> суд определил мне ссылку. Михаил Павлович конфирмовал. Го­сударь утвердил. Вот история моего удивительного процесса. Я нигде не подписал выписки, нигде не признал конфирмации. Подал два протеста: один графу Витгенштейну, другой - в Комитет5.

Ты хорошо понимаешь, что это не упорство, а уверенность, что за различие моих понятий, образа мыслей судить не следовало. Так я пони­маю, это не фиксация, даже не конёк, но чистый расчет. Я уверен, что и четвертый суд сделал бы тоже определение, как и прежние три, т. е. или ничего или оправдал, если бы судил не заглазно. Не считая себя виновным и не оправдываясь, я доказывал справедливость моих понятий, я просил доказательств, доводов, убеждений, потому что все действия и понятия мои почитал справедливыми, законными даже. Видно, провиде­нию так нужно было. Ты поймешь еще лучше весь ход дела, если я подкреплю несколькими стихами из тех немногих дум, которые я писал в крепостях и в ссылке.

Смысл и содержание всех этих судов и судей слились в один простой вопрос:

«Ты людям -славы зов мятежный,
Твой ранний блеск, твои надежды
И жизнь цветущую принес -
Что ж люди?»... С чистою душою,
О добродетель, не искал
Я власти, силы над толпою.
Не удивленья, не похвал
От черни я безумной ждал, -
Я не был увлечен мечтою, -
Я был весь твой, я жил тобою,
Что скажут люди, я не знал!..6

Это - смысл мой жизни. Теперь ты понимаешь хорошо, что мне оправ­дываться было бы дико и смешно. Далее, в ссылке: сначала завелась пере­лиска - к какому разряду преступников меня причислить? Ответ был: к общему; по крайней мере, я считал его милостию. Через год я выписал­ся в крестьяне, а с этим титлом сопряжены права, я ими воспользовался: занимался делами откупа, закупом хлеба и перевозкою вина, получал с лишним 3000 р<ублей> жалованья сверх части оборотов. Женил­ся здесь и - не ошибся, что случается весьма редко7.

9 лет был болен затвердением печени, 9 лет ожидал смерти. Но я понял, что жизнь моя без этих физических страданий была бы не пол­на. Состояние мое заключается в доме в с<еле> Олонках, в 80 верст<ах> от города, на Ангаре, 30 десятин<ах> земли, мельнице о двух поставах, 13 лошадях, 15 (головах) рог<атого> скота и 40 штуках английских, от­кормленных свиней. Я наделал много построек, имею отличный сад, снимаю средним числом ежегодно более 150 отличных арбузов, дынь до 100 шт<ук>. Сверх того занимаюсь перепродажею хлеба собственно сам или по комис­сии, но последнее  - редко.

Старшей дочери 18 лет, второй - 14; сыновей 4 - от 12-ти до 2-х лет. Дети все свежие, стесненность и недостаток воспитания заменяются нату­ральными или врожденными способностями. Да, если бы ты был со мною! Ты бы увидел представителей моих перед новым прозаическим безжизнен­ным поколением. В гимназию отдать детей я боюсь. Надо жить самому в городе, а я на это решиться не могу: ни состояния, ни желания нет. В дерев­не 3 или 4 тысячи для меня довольно, а в городе жить так, как я живу здесь, нужно до 6 или 7 тыс<яч>, - вот для чего я и хотел или искал иметь должность, которая доставила бы мне возможность жену и детей моих со­держать в Иркутске. Я уже 19 лет женат, жена может сама распоряжаться.

Генер<ал>-губерн<атор> Броневский, г<енерал>-г<убернатор> Ру­перт, гр<аф> Киселев, сестра моя Надежда Бердяева хлопотали о доз­волении мне выслуживаться здесь, но звучное: нет -  было всякий раз ответом8. Сестра Над<ежда> недавно просила г<рафа> Орлова о дозволении мне отправить детей моих к родственникам в Россию для образова­ния - то же самое: нет. Видно нужно, чтобы они остались здесь. Верю с Шекспиром, что в мире есть тайны, которых никакой мудрец не видит и не понимает у себя под носом.

Я как-то сильно надеюсь на милость всевидя­щего бога. Здоровье мое возродилось после 9-летних мучений, еще ни одного седого волоса, все зубы крепки, зрение хорошо, но пишу и читаю с очками - вот весь ущерб физический. Воображение, память, конечно, не юношеские, но эту утрату заменил безошибочный взгляд на лица, действия и предметы. С кем бы я ни говорил, я чувствую, что я вправе говорить, как думаю, - вот приобретения или изменения моральные. Теперь ты видишь меня и мой быт.

Если тебе невозможно будет проситься хотя на горячие минеральные воды сюда, что, может быть, для тебя было бы очень полезно, то я найду случай видеться, быть у тебя в Томске. Мне не хочется умереть, не обнявши тебя. Я был в кругу лучшего юношества в России, но если чувствовал к кому-нибудь нечто вроде дружбы, так это по сравнению <!> с тобою. Напрасно судьба держала нас всегда на двух противоположных краях Рос­сии, - ты всегда был со мною, и те же чувства, то же направление, те же нравственные успехи были причиною, что одно и то же определение поло­жило конец нашей общественной деятельности. В Петропавл<овской> креп<ости> узнал я, что ты тут же. В Сибири узнал я, что тебя нет здесь.

Все, кто знал тебя, считали тебя умершим в Шлиссельбурге. Много перестрадал я за тебя. Эта неизвестность, тайна у дверей, мысль, что никто в мире не знает, где я, что я, - тяжеле всего в заключении. 20 лет! О друг мой, по­нимаю твою гробовую жизнь! В б лет темничного заключения я, по край­ней мере, посетил после Тираспольской темницы Петропавловскую, Вар­шавский ордонанс-гауз, Замосць, - все разнообразные стражи, судьи, стены, - я не роптал и не ропщу. При конце прилагаю стихи, которые я написал здесь, ожидая развязки в моей драме 9. Они высказывают то, чего простая холодная проза выразить не может. Твое письмо от апреля получил я через губернатора. Июнь, следствен­но, оно шло обыкновенным порядком - чрез 3-е Отделение канцеля­рии е. в. Я буду отвечать так же, но это отправляю при случае.

К осени приготовь мне ответ на это. Выскажи мне все... все... Ох, друг мой! Мрачны, тяжелы были думы мои о тебе... Но не сожалей, - неосторожно, даже не извинительно, были цель или средство к достижению цели (мы перемежали одно с другим), но ты выкупил эту ошибку. Молю бога, чтобы в последние годы твоей жизни ты был здоров. Если бы ты был с нами, мы сберегли бы здоровье твое. Жена и дети мои давно знают тебя, они при­выкли думать и видеть моей головою и моими глазами. Ты внес бы новую жизнь к нам.

Конечно, у тебя есть близкие добрые приятели в Томске10, но понимают ли они требования твоей души? Знают ли они, что лежит у тебя на сердце? Прочтут ли они в твоем молчании твои думы? Нет, ко­нечно, нет. Понятия их, желания, требования умственные - не шли вместе или рядом с твоими. Они даже не остановятся размышлением, не будут и не могут знать, в чем состоит существенное твое удовольствие. Не печаль­ся, мы переменили только место, форму, и это относительно - при общем неустройстве; но польза этой перемены не подвержена гаданиям и толкам, а жизнь пройти лучше так, как мы прошли, нежели протянуть ее без боли, без движений и без пользы и цели. Что отняли люди, то отдаст бог.

В ответ на совет твой пристроить в дом Мар<ии> Ник<олаевны> Вол­конской)11 детей моих разъясняю тебе: 1. тыне знаешь детей моих, 2. ты не знаешь княгини Мар<ии> Ник<олаевны>. Одна из дочерей моих жила около года у ней. Мои дети не рождены пожирать, поедать чужой труд, ходить на помочах, бояться укушения блохи, проводить жизнь в пляске; мои дети - плебеи, им предстоит тяжелый умственный труд - как средство для жизни и в жизни. Наши понятия не сошлись и не сойдутся, да подоб­ные люди и понятий ни о чем иметь не могут.

Малограмотные по беспеч­ности родителей, малоземные по направлению от детства, безжизненные от дурного, бестолкового физического направления и подготовления, они, эти люди, достойны более сожаления, нежели упреков, они суть как трава в поле, которая не идет в пищу скоту и потому только вредна, что не при­носит пользы. Если бы ты посмотрел на вашего диктатора, на его поло­вину 12, на Волк<онского> и других, -ты понял бы меня, что ожидания, мысль, видения ваши были детская ошибка. Большое, огромное, диплома­тическое дело, дело всего человечества в руках воспитанников театраль­ной школы или дирекции!13

О твоей жизни при Аракчееве я многое узнал от бывшего его дворецкого, музыканта и иногда писца Сем. Ал. Алексеева, который с женою принесены в жертву при совершении тризны над телом его любовницы. Этот Алексеев был прощен. К нему прислали сына из Грузина по его прось­бе. Он недавно умер14.

Податель сего письма может тебе дать точное понятие о нашем состоя­нии, положении в этом свете, обо всем: он несколько лет жил в 15 верстах от нас, бывал часто у нас и мы бывали у них.

Осенью ты получишь другое письмо и приготовь ответ на это. Расскажи мне все. Мне писали, что ты был очень болен, но это известие получил я после твоего письма. Я не знаю как, чем могу я утешить, успокоить тебя. Молю бога, чтобы он дал тебе столько же силы, столько же ясных дней, как мне в этой ссылке. За умственную или душевную твою крепость я покоен, но силы физические, конечно, потерпели много от 20-летней одно­тонной, темной, оцепенелой жизни.

Теперь дам отчет о моем прежнем семействе. Сестра Наталья умерла, она была замужем за весьма честным и хорошим человеком - Алисовым; оба они уже померли и оставили 3 ч<еловек> детей и 400 душ, хорошее имение. Сестра Александра осталась девушкой, ей до 50 лет; она вызывает дочь мою Александру и назначает наследницею, если приедет. Надежда за Бердяевым. Другие три за Веригиным, Поповым и Городецким; были еще два брата меньшие - оба померли. Один из них, самый младший, пробыл 5 лет в Шлиссельбурге по подозрению, был в Замосце при произ­водстве суда надо мною, найден невинным и возвращен домой, чтоб уме­реть15.

Я во все время не получил ничего из дому. Второй брат, промотав, что мог, вошел в большие долги, умер и оставил остатки только некогда от­личного имения; сестры разделили эти остатки и досталось каждой по 100 душ с небольшим16. С того времени, как я женился, имею детей здесь и привык к климату, т. е. акклиматизировался, - я прежнюю родину не считаю родиной... там всё было бы мрачно, напоминало бы прежнюю цвету­щую, юную, прекрасную жизнь, мечты, которые обещали мне рай зем­ной! Отца, братьев, сестер, людей, которые любили меня. Там нечего де­лать: разврат и рабство, бедность и гордость, невежество и притязания на ум - вот как я вижу и понимаю людей в том крае, где родился.

Здесь все еще ново, здесь все отзывается европейской сивилизацией, понятиями уже не русскими. Россия, по моему мнению, мало отошла от России вре­мен Иоан<на> Грозного. Наружный лоск, лакировка кожи не доказывают прочности ее; <я> не безусловный чтитель Монтескье,но совершенно согла­сен с его определением России и народа, особливо дворянства русского17. Сибирь для меня еще ближе потому, что я нашел здесь все выгоды, все средства к жизни без помощи от родных, и потому, что здесь никто не встретит меня с обидным предубеждением.

Это письмо написано давно, но поездка подателя все отлагалась и отла­галась до сего дня. С того времени перемен много.

Я получил <письмо> от управляющего рязиловскими приисками Якорнова, он предлагает мне дело по приискам, найму рабочих на прииски, вызывает в Усть-Анжу, где Преображенская контора. Не может ли г. Осташев18 мне доверитьто же дело? Я сегодня выезжаю туда, т. е. в Усть-Анжу. У них новостей много: Г. М. тебе расскажет все19. Не только голова, тело мое требует неопределенно-сильной деятельности с тех пор как я здо­ров.

После поста старшую дочь мою я отдаю, или она выходит замуж за молодого, образованного, нравственного человека. Он заседателем за не­имением мест лучше, два года как приехал из Вильно, дворянин, фамилия его Бернатович. Все подробности узнаешь от подателя. Мы имеем отлич­ного генерал-губернатора20. Сибирь давно, давно была под одной спе­кулятивной промышленной и обидной для человечества администрацией.

Наконец, государь сделал прекрасный, безошибочный выбор: и генер<ал>-губернатор и губернатор и приехавшие с ними чиновники, кажется, во­одушевлены той высокой идеей, которую так рьяно, так зычно выска­зывает девятнадцатый век или начало этого века. Прости, мой друг! Молю бога о твоем счастии, как ты понимаешь его. Пиши ко мне больше. Я не могу тебе высказать всего, что чувствую, что хотел бы сказать. Обнимаю много, много раз и вижу тебя перед собою... кончать не хочется, но надо кончить. Сегодня ехать, ближе к тебе 1000 верстами, но все еще не к тебе.

Прощай. В. Раевский

Все тебя обнимают, целуют и жена и дети.

Автограф. ГПБ. Архив Г.С. Батенькова, № 21. Дата письма определяется на основании содержащихся в нем свидетельств о семье Раевского - упоминание о 18-летнем возрасте старшей дочери Александры, родившейся в 1830 г., и отсутст­вие данных о сыне Вадиме, родившемся 16 октября 1848 г. В самом тексте указано время получения Раевским апрельского письма Батенькова: июнь. О переписке Раевского с Батеньковым см. стр. 135-136. О самом Батенькове см. далее статью Т.Г. Снытко «Г.С. Батеньков-литератор», стр. 289-320.

1. Письмо это не сохранилось.

2. У Раевского было девять человек детей, из них шесть сыновей и три дочери. Сыновья: Константин (род. 1830 г.- ум. в том же году), Юлий (род. 1836 г.), Але­ксандр (род. 1840 г.), Михаил (род. 15 ноября 1844 г. - ум. 2 апреля 1882 г.), Вале­рий (род. 1846 г. - ум. 15 июля 1902 г.) и Вадим (род. 16 октября 1848 г.- ум. 27 июля 1882 г.). Дочери: Александра, по мужу Бернатович, Вера, по мужу Ефимова, Софья, по мужу Дьяченко.

3. О прибытии Батенькова в 1846 г. в Томск см. выше, стр. 135-136.

4. Философ Александрович Горохов - сибирский золотопромышленник, прия­тель Батенькова. См. о нем выше, стр. 110, 126.

5. Раевский представил не два, а три протеста: 1) в феврале 1823 г. в Полевой аудиториат 2-й Армии; 2) 1 сентября 1823 г. главнокомандующему 2-й Армии П.X. Витгенштейну (озаглавлен: «Дополнение» к протесту); 3) в 1826 г. в Следственный ко­митет (озаглавлен: «Оправдание»).

6. Раевский цитирует строки из своего послания к дочери Александре Владими­ровне Бернатович («Мой милый друг, твой час пробил...»). В общеизвестной позднейшей редакции послания строки эти существенно изменены.

7. О жене Раевского см. прим. 22 к вступительной статье.

8. Об этих хлопотах за Раевского см. выше, письмо № 2 и прим. к нему.

9. Это стихотворное приложение к письму не сохранилось.

10. Батеньков жил в трех верстах от Томска в своем доме («Соломенном дворце»).

11. Мария Николаевна Волконская, урожд. Раевская (1807-1863).

12. Сергей Петрович Трубецкой (1790-1860) - один из организаторов и вождей Северного общества. Жена его - Екатерина Ивановна.

13. Иронически характеризуя князей С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого как «воспитанников театральной школы», Раевский имеет, вероятно, в виду наличие у них обоих лишь так называемого «домашнего образования» и близость их с актерами к актрисами, собиравшимися в салоне начальника театральной школы А.А. Шаховского, известного драматурга и режиссера. Об этом салоне см. сводку материалов в примечаниях к «Воспоминаниям П.А. Катенина о Пушкине» («Лит. наследство», т. 16-18, 1934, стр. 646-647).

14. Семен Ал. Алексеев - дворецкий в имении Грузино, крепостной Аракче­ева. «Сей дворовый человек имел на своей ответственности мирской заемный банк, вел в Грузине всю домашнюю переписку и был первым дворовым человеком. Получает он 600 рублей жалования, особую квартиру, все содержание, няньку к его детям и имеет собственного капиталу в мирском банке 1500 рублей» (ГПБ, архив Н.К. Шильдера, к. 36, № 16, л. 7). Имел детей: сына и дочь. Был женат на Дарье Константиновой, принимавшей 10 сентября 1825 г. участие в убийстве Настасьи Минкиной, фаворитки Арак­чеева. Во время следствия по этому делу сознался «в разговорах, коим <и> внушил неко­торым из дворовых людей, а в числе их и самому убийце, о убийстве покойной». (Из донесения Клейнмихеля Александру I от 15 ноября 1825 г. Копия. - Там же, л. 27).

15. Григорий Раевский, арестованный в Одессе в 1822 г.

16. О разорении родных Раевского после смерти его отца см. выше, стр. 142.

17. О высказываниях Монтескье о русском дворянстве см. далее письмо № 8, прим. 4.

18. Иван Дмитриевич Асташев - томский золотопромышленник, один из ближайших друзей Батенькова.

19. Кто такой «Г.М.» - установить не удалось.

20. Николай Николаевич Муравьев (с 1858 г. граф Амурский) (1809-1881) - генерал-губернатор Восточной Сибири с 5 сентября 1847 г. по 19 февраля 1861 г. См. о нем письма №№ 8 и 11.

5. Л.Ф. Веригиной

<Иркутск. Начало 1855 г.>

Милый и добрый мой друг

Любовь Федосевна!

После нежданной и преждевременной смерти сестры нашей, Александры Федосевны, каждую почту я ожидал уведомления от тебя, я думал, что, возлагая последнюю волю и все надежды свои в исполнении на тебя, она умирала покойно и последний ее взгляд и мысль обратилась на тебя, мой друг1.

Прилагаю копию с письма ее к тебе2. Доверенность или уверенность ее к тебе так сильна, трогательна, что я без слез никогда не мог читать этого письма; с тою же доверенностию пишу к тебе теперь, мой милый друг, ангел мой, - участь и вся будущность твоего брата, его больной жены и восьми человек детей в твоих руках.

В продолжение 30 лет я не просил и не получал ни одной копейки от се­стер моих3, я не получил ничего из наследства отца и матери моей, я пере­носил все лишения и надеялся только на бога, на труд п собственные силы. Ни с кем не хотел я делиться моими тайными муками, тем более с сестрами, у которых были свои заботы.

Необходимость заставила разъяснить тебе мое настоящее положение: две дочери мои замужем за чиновниками, ко­торые получают хорошее жалованье, но смерть, болезнь, даже лишение места может ввергнуть их в бедность, а у меньшей дочери уже есть дети; хотя они дворяне, но у них нет ни родового, ни приобретенного имения. Старший сын мой, Юлий, в экспедиции на Амуре; за отличие произ­веден в офицеры, но жалованье в службе казачей так мало, что я должен поддерживать его. Два сына в гимназии: один - в 5-м, другой - в 4-м клас­сах. Содержание их мне стоит до 500 руб. серебром. Трое малолетных детей еще дома на руках у матери, которая девятый уже год больна. Этих трех надо также приготовлять, как старших.

Я получаю жалованье, из кото­рого содержу все семейство; на днях сгорела мельница, которая прино­сила мне до 250 руб. сер. в год. При таких расходах денег у меня нет. Тяжел мой труд! Необходимость заставляет меня нередко стоять и принимать приказания от таких людей, которые и дело свое знают хуже меня и по званию своему стояли бы в передней вашей. Со страхом смотрю я на будущность детей моих, мне уже 60 лет.

Исполнением завещания и ангельской святой воли сестры нашей ты подаришь все семейство брата своего новой и лучшей жизншо; после дол­говременных тяжелых испытаний на земле, при конце жизни я вздохну легче и благословлю вас и единственное дитя твое, а бог услышит мольбы мои. Ты сама мать и хотя положение наше не одинаково, но ты понимаешь чувства мои... У тебя одно дитя, у меня 8 человек в неопределенном поло­жении.

Прощай, мой милый друг. Поспеши уведомить меня обо всем, я пишу сегодня к всем сестрам. В одном из писем Александры Федосевны я вычи­тал: «Сестры любят вас, они понимают положение ваше, в них я уверена». Засвидетельствуй мое почтение Александру Михайловичу4, я остаюсь всегда тот же с искренней любовью брат твой

Влад. Раевский

Копия, скрепленная подписью Раевского, в собрании Ю.Г. Оксмана (Саратов).

Любовь Федосеевна Веригина (1808-1881) - сестра В.Ф. Раевского.

1. Раевский имеет в виду завещание А.Ф. Раевской, о котором см. письмо № 6.

2. Письмо это не сохранилось.

3. Отец Раевского умер 16 марта 1824 г. Мать - 6 февраля 1810 г. Из четырех братьев Раевского к концу 1831 г. в живых не осталось ни одного.

В бумагах, отобранных у Раевского при его аресте в 1822 г., сохранился листок, на котором его рукою сделан перечень всех братьев и сестер Раевских с указанием точных дат их рождения. В перечень этот он включил сведения и о себе самом, но не отметил даты рождения своего брата Александра, умершего весною 1819 г. (см. «Улья­новский сборник», стр. 298). Приводим эту справку полностью, по автографу ЦГВИАЛ (архив Главного аудиториата, дело Раевского, 1.827, т. 12/ХУ, л. 189):

«Андрей - 1794, генваря 15 Петр - 1801, октября 29 дня

Влад<имир> - 1795, марта 28 Григорий - 1803, декабря 19

Наталья - 1796, апреля 17 Марья - 1806, июля 23

Александра - 1798, мая 30 Вера - 1807, июля 3

Надежда - 1800, сентября 7 Любовь - 1808, августа 27».

4. Александр Михайлович Веригин (1809-1875) - муж Л.Ф. Раевской (с 1835 г.), помещик Курской губернии.