10. В.Г. Раевскому

<Олонки.> 27 декабря 1865 г.

Почтенный, любезный и благородный друг и брат мой Владимир Гав­рилович.

У меня недостает слов как благодарить вас за ваше участие в моей судьбе, за любовь к моим детям и искренний радушный прием их. Миша мой возвратился, и я как будто ожил1. Он сказал мне более, нежели пись­мо ваше. Он повторил мне то, что говорило мне всегда сердце мое: т. е. что Наталия Гавриловна и вы для него ближе всех других родных2. С самых молодых лет после отца моего я любил Гаврилу Михайловича более всех моих родных3, а сестер ваших более, нежели моих родных сестер. Вас я оставил младенцем, когда я уехал в Бессарабию, откуда уже не возвра­тился на родину, и после шестилетнего заключения <с> 1827 году уже был в Сибири, которая сделалась моей новой родиной.

Долго описывать вам мою жизнь и трудности, с которыми я должен был бороться, чтобы дать детям моим то значение, которое принадлежало им по происхождению. Вы видели Вадима, Юлия, Мишу, и не знаю, видели ли, но, кажется, и Сашу вы знали; вторая дочь моя замужем за Ефимовым, который, не имея еще 40 лет, председателем губернского суда, имеет и Анны и Станислава с короною на шее и 10 лет был прокурором. У них уже 4 сына. Последняя дочь моя, София, в Иркутском институте, через год должна выдти4. Вам известно, что во все время моей ссылки сестры не прислали мне ни одной копейки. У меня были силы, но усиленный труд и заботы утомили меня, и мне слишком 70 лет.

Я не могу сказать, чтобы я устарел, ослаб, но мне не достает уже той деятельности и тех сил, которые так долго заста­вляли меня искать труда, работы или, лучше сказать, средств к жизни, к содержанию семейства и воспитанию детей. Мне нужен отдых. Честным трудом я не мог обеспечить себя и устроить будущность детей моих. Хотя занимался я такими делами, где, при малейшем нарушении моих убежде­ний и правил, я мог приобресть значительные деньги, но быть в разладе с моей совестью значило бы унизить себя в собственных глазах. Я смело иду к концу моей жизни.

Я не просил сестер моих о помощи, хотя но смерти отца и братьев я ос­тался единственным наследником всего имения, которое разделили сестры мои вследствие несчастия моего, моей ссылки. Я жил безбедно в Сибири, но если бы не милостивый бог, я бы в этой ссылке, без помощи родных или бро­шенный ими, мог бы попасть в нищету, совершенно в безвыходное поло­жение и умереть где-нибудь на соломе, в избе, пропитываясь подаянием, или, что всего вернее, прекратить жизнь мою самоубийством, проклиная безжалостных и бесчувственных сестер. И эти проклятия, конечно, дошли бы к богу! Но всемогущий бог дал мне силы.

Мне было утешительно, ве­село трудиться для жены и детей моих, я не проклинал сестер моих, но я жалел их, старался в душе моей оправдывать их... но вышло не так. Александра Федосе<вна> написала мне духовную, но не форменную, и Веригина насмеялась над этой духовной. В Петербурге я бы мог просить прямо государя императора. Так мне советовали мои близкие знакомые, я оставил дело до личного свидания. В Хворостинке она написала мне от себя духовную, которую не приняли за неформенностью в Опекунском совете. Впоследствии они уничтожили и это духовное завещание вследствие того, что в запрещенных заграничных газетах «Будущности» и «Колоколе» было напечатано, что Веригина и Бердяева, сестры политического ссыльного Раевского, ограбили его5.

Во-первых, я не посылал в эти газеты этой публи­кации, во-вторых, я слышал, что там напечатан был список всех гнусных родственников, которые, пользуясь несчастьем своих родных, присвоили себе наследство и бросили на голодную смерть в Сибири тех людей, которые были виновны пред государем и законами, но не пред человечеством и тем более родственниками. Правительство не воспрещало помогать или посы­лать деньги осужденным. Благородных примеров было много.

Сюда в Си­бирь приезжали даже невесты из России и выходили здесь уже за осужден­ных замуж. А жены почти все уехали за мужьями, посланными в работу. Кня<гиня> Волконская (урожденная Раевская), генеральша фон-Визин, две Муравьевых и некоторые еще пережили несчастье свое и возвратились с мужьями на родину. Некоторые, как Муравьева (урожденная графиня Чернышева), княгиня Трубецкая (урожд. де-Лаваль) не дожили до этого счастливого решения и погребены здесь в Сибири.

Конечно, мне очень грустно, даже обидно, что сестры мои попали в спи­сок бесчестных, подлых родственников, но, к счастию, они не носят фами­лии нашей, фамилии Раевских, и обесславлено имя мужей их. Так как Веригины, уничтоживши духовную, продали имение Иас<афу> Алексан­дровичу Попову6, то об этом наследстве и говорить нечего, но я вам при­лагаю копию с подлинного письма Н.Ф. Бердяевой, в котором она гово­рит, что Александра Федосе<евна> перед смертию поручила выдать мне 3000 рублей, от которых она отпереться не может. Копию с этого письма я послал к Иас. Алек. Попову.

Пусть Веригина отдаст мне эти 3000 руб­лей, и я прощу ей поступок со мною насчет Александры. Эти три тысячи совершенно поправили бы дела мои. Прилагаю также некоторые письма, которые могут служить пояснением в этом темном деле. Тысячу раз благо­дарю вас -за соучастие. Относительно завещания доброй сестры моей Веры Федосеевны сыну моему Вадиму своего имения - других актов, полагаю, не нужно, потому что высочайшее разрешение напечатано почти во всех газетах7, да и кто наследники?

Дети мои теперь имеют право на наслед­ство, в наследстве отказано нам для того,чтобы мы, возвратись, не подыма­ли с родными процессов за наше бывшее наследство, до детей наших это вовсе не касается, они уже наследники, получивши и права и потомствен­ное дворянство. Относительно грамоты на дворянство и родословной - у меня есть из Герольдии, полученные отцом моим, и которые я вытребовал, когда мне возвратили дворянство. Эти документы были в Хворостянке. В этой родословной внесено мое имя и двух старших и двух младших моих братьев.

Любезный, и добрый, и неоцененный мой друг и брат, все ваши забо­ты обо мне и любовь и дружбу видит бог и «его же мерою мерите, возмерится и вам». У него в руках награда вам, а я с самой чистой душевной лю­бовью обнимаю вас и, как отец, благословляю. Пишите ко мне чаще.

Детей ваших целую.

Владимир Раевский

С праздником вас поздравляю.

Автограф. ЦГИА, ф. № 279 (Якушкиных), ед. хр. 330.

Владимир Гаврилович Раевский - двоюродный брат декабриста, майор, служивший в Комиссии гвардейского ремонтирования.

1. Миша - третий сын Раевского, казачий офицер. См. о нем выше, письмо № 8, прим. 2.

2. Наталья Гавриловна Раевская - двоюродная сестра декабриста. Ее письма сохранились в архиве III Отделения в числе бумаг, отобранных у Раевского в Олонках в 1831 г. в связи с ложным доносом, сделанным В.Г. Раевским (братом Наталии и Владимира), о существовании в Курске тайного общества, разделяющего идеи декабристов (см. выше, стр. 133).

3. Гавриил Михайлович Раевский - отец адресата письма, помещик Кур­ской губернии (умер 6 января 1831 г.).

4. О сыновьях и дочерях Раевского см. выше, письмо № 3, прим. 2. Старшая дочь декабриста, Александра Владимировна («Саша»), после смерти своего первого мужа К.О. Бернатовича, смотрителя Александровского винного завода, вышла замуж в 1865 г. за красноярского окружного врача Г.А. Богоявленского. В бумагах послед­него в 1900 г. в г. Владимире-Волынске обнаружена была рукопись записок В.Ф. Раевского о поездке его в Москву и Петербург в 1858 г.

5. В «Колоколе» никаких данных о неблаговидных поступках сестер Раевского не появлялось, но в газете «Будущность», издававшейся эмигрантом П.В. Долгоруким в Лейпциге, в статье «Поступок господ Поджио», отмечалось, что «общественное мнение» заклеймит родственников Поджио, захвативших имение осужденных декабристов, как оно уже заклеймило «имена госпожи Бердяевой и госпожи Веригиной, которые, со­единясь обе вместе, обокрали родного брата своего Владимира Федосеевича Раевского» («Будущность», 1861, № 15, от 4 августа, стр. 119).

В одном из следующих номеров указывалось, что, несмотря на поступившие в редакцию формальные возражения Веригина, газета выражает надежду на то, что «А.М. Веригин и супруга его не оставят деятельным участием и достаточною, постоянною помощью В.Ф. Раевского, который пострадал за свободу России и потому участь его близка сердцу всех друзей свободы» («Будущность», 1861, № 121, от 21 октября, стр. 168). Глухой отклик Раевского на эту публикацию см. в его письме к В.Ф. Поповой от 23 декабря 1861 г. («Русская ста­рина», 1903, № 4, стр. 185). См. также письмо № 6, прим. 3.

6. Иосаф Александрович Попов (1818-1875) - муж В.Ф. Раевской, новооскольский предводитель дворянства. Об отношениях Раевского с семьей Поповых см. в письме его к В.Ф. Раевской («Русская старина», 1902, №3, стр. 599-606).

7. 30 сентября 1865 г. распубликован был указ Сенату о признании имения жены поручика В.Ф. Поповой, по смерти ее, собственностью племянника ее, дворянина Вадима Раевского. Имение это, с. Морквино Курской губернии, занимало площадь в 1014 десятин. В.Ф. Попова пережила, однако, своего племянника.

Из неизданной переписки Раевских

В.Ф. Раевский- H.Н. Бердяеву1

[Вторая половина сентября 1831 г.]

Почтенный и любезный братец Николай Николаевич!

Если вы не сердитесь на краткость моих ответов или писем, то скажите мне, что может быть причиною молчания вашего? Из дома более полугола, как я не получаю писем, но я привык к их равнодушию, но ваше молчание, молчание жены вашей заставляет меня до получения писем ваших быть в каком-то мрачном состоянии, в ожесточении против людей.

Если бы я не начинал верить бессмертию души, сему общему у нас с божеством, то жизнь моя была бы одна буря, душа - глубокий и мутный колодезь. Не несчастию, не изменению судьбы, но стечению ли обстоятельств, или так угодно было вышнему промыслу, Сибирь сделала меня новым человеком; если я не имел необходимости прежде всего в вере, то здесь, в первый раз в жизни, сомнения мои начали исчезать, и новый свет религии, как в тумане, засиял в глазах, я начинаю и, конечно, буду иметь всю надежду, всю опору на прекрасный и спасительный крест, который мне казался так тяжек прежде... Но при самой чистой, крепкой вере человеку в этой жизни нужна опора, соучастие от людей. Крест может нас примирить с протекшим, со смертию, но кто может соделать жизнь покойною, приятною, как не ближние, или друзья, или их соучастие и любовь?

Вот что ожидаю, вот чего всегда прошу вас. От вас я не могу требовать денежных пособий, вы сами муж и отец, вы имеете свои заботы и семейство, но просить вас о памяти, о любви я имею некоторый род права, ибо вы тысячью опытами доказали, какое участие принимаете в жребии моем, вы узнали меня, вы стали писать ко мне. когда я уже переносил удары судьбы, и постоянно не изменили вашим благородным правилам. Вы мне друг, я это знаю, ощущаю, и сердце мое бьется сильно, когда я смотрю на портрет ваш... О, если бы я мог также близко видеть подлинник! Может быть, услышит мольбы верующего бог...

Прекрасные мечты, несветлые надежды, они одни остались мне в настоящем. Если вы или сестра хотя через одну почту будете писать ко мне, сколькими прекрасными днями подарите тогда меня, и это стоит только для вас 25 рублей в год и 20 часов жизни, употребленной на благодетельное дело. Исчислите хозяйственно мою радость, благодарность и увидите, какие большие проценты возьмете вы на этот незначительный для вас капитал.

Я уверен в любви всех моих сестер, но провидению угодно было наказать меня таким братом, которого ни совесть, ни стыд, ни увещания, ниже самое приличие не могут заставить быть братом - я презираю его, и сожаление мое относится только к сестрам моим. Мне бы хотелось узнать, как они кончили раздел? Я к ним писал через отъезжающего и настаивал, чтобы не изменили намерений своих и в случае обид и утеснений жалова[ли]сь самой государыне. Так как уже все поступки Петра мне хорошо известны, то я хотел бы узнать, на чем кончилось дело?2 Как они решили обо мне.

Обстоятельства мои очень изменились с 1831 года, то есть с новым откупом, я прежде занимался перевозкою довольно выгодно - цены на извоз понизились, а корма вздорожали; и теперь я не могу получить в год более 400 или 500 рублей при всем верном расчете. Если из дому мне не пришлют денег, то я должен буду продавать то, что успел составить себе, то есть самое нужное.

Здесь хлеб так возвысился, что можно бы почесть за голод, овса пуд стоит 2 рубля 50 копеек, ржаного хлеба, то есть муки пуд 2 рубля 50 копеек, а весною или летом дойдет до 3 рублей 50 копеек, пшеничный теперь до трех рублей (здесь счет всегда идет пудами, четвертей не знают), а пашни я еще не успел завести. Воровство, грабеж и убийство - здесь суть такие новости, о которых слышишь ежедневно, убить, зарезать, отравить, утопить суть слова, которые в уезде и в городе слышишь беспрестанно, без внимания, без соучастия, одним словом, как о вещи, которая быть должна, с совершенным равнодушием.

Я здесь только 3 года, а уж два раза имел военные встречи с варнаками (гак называют здесь каторжных - беглых). Недавно отца жены моей разбойники ограбили, отняли четырех лошадей, самому прострелили щеку и нижнюю челюсть из ружья дробью и, добивши дубинами, полагая мертвым, бросили в лесу.

Бог спас жизнь его, но не здоровье...

Таковы случаи очень часты, невооруженною рукою не только ездить, но и спать в доме опасно. Вот куда бросила меня судьба!! Здесь должен я провести лучшие лета жизни моей. Петр, как на смех, прислал мне в три года с лишком всего 500 рублей, то есть по 150 рублей на год. Это делает честь его чувствительному сердцу. И если бы не крайние нужды мои, я бы из того только, чтобы не унизить себя, не говорил о нем.

Сестры из Хворсстянки вот уже более полугода как не пишут ко мне. Мне никак верить не хочется, чтобы забвение было тому причиною, тем более, что я привык к неизменяемой любви Александры Федосеевны3. Что же может оправдать их? Вам отдаю на суд деяния их. Я знаю, что нет пророка в земле своей, но я им брат и друг, пусть каждая из них на одну только минуту перейдет в мое положение, и я уверен, что тогда равнодушие их исцелится.

Я не принадлежу к числу людей плачущих, вынуждающих, требующих сострадание, и молчу, поскольку молчать возможно, но мысль о будущем ужасает меня, я имею жену, в таком ужасном краю, без друзей, без опоры, без надежды...

В.Ф. Раевский - В.В. Ефимовой

Отрывок7

10 апреля 1857 г.

...ето большая помощь. Но как-то долго затянулось решение. Посылаю вам мой фотографический портрет8. Он по общему уверению чрезвычайно похож. Я на днях получил из дому по требованию мо(ему) мою наследственную грамоту на дворянство, родословную и герб нашего рода из герольдии, полученным отцом моим еще в 1801 году. Мое имя есть в родословной, следственно, значится по герольдии и потому для детей моих одно только метрическое свидетельство нужно9.

К вам едут товары Ал Сер. Юдина, а сам он будет в мае или июне. Надеюсь мы там и с ним увидимся. Мы все здоровы, кроме маменьки, она всегда в том же переменном положении, ее также огорчают сильно наклонности Юлия10 и хозяина11.

Обнимаю, целую и благословляю вас с вашими малютками, теперь весна хоть снежная и холодная, но она воскресит их, только по теплу больше воздуха и движения.

Прощайте. Пишите ко мне больше.

Влад. Раевский.

PS. Не знаю, как дойдет портрет, дорога ужасная!

Что скажет вам Гурьев об ружье, напишите мне12.

Ал. В. З[авод] Апреля 10. 1857 года.

Я пишу это письмо из завода, и потому никто из домашних не пишет, а Иван Николаевич едет сегодня.

Физически здоровье Саши дома поправилось, а Миша меня перерос13. Видно, мое воспитание действовало благодетельно только на физические силы.

Я мой портрет посылаю вместо красного яичка!

Примечания:

1  Автограф письма хранится в ЦГАОРе, ф. III отд., 1 экспед., 1831 г., д. 500 (Приложения). Здесь публикуется по копии Ю.Г. Оксмана. Им же опубликована из этого письма небольшая выдержка во вводной статье «Неизданные письма В.Ф. Раевского» («Литерат. наследство», т. 60, кн. 1, с. 133-134).

Автограф письма черновой, без концовки, что, как полагал Ю.Г. Оксман, свидетельствует о неоконченности и неотправке письма адресату после того, как пришло известие о смерти брата Петра (1831). К настоящей публикации письма примечания сделаны составителем. Адресат письма - Николай Николаевич Бердяев - муж сестры декабриста, Надежды Федосеевны Раевской (р. 1800).

2  Речь идет о деле брата Петра, который, став распорядителем всего имения, проматывал деньги в кутежах и в конечном итоге попал под суд за «принадлежность к тайному обществу братьев Раевских», вымышленному доносчиком - двоюродным братом В.Г. Раевским. Следствие еще не было окончено, как Петр Федосеевич умер от холеры и над имением была установлена опека.

В.Ф. Раевский все это чувствовал в Олонках, так как регулярная присылка денег к нему от родных, так нужных ему в обзаведении, так и не начиналась, сколько он об этом ни просил своих сестер. Ссылка декабриста на свое моральное состояние, поддерживаемое якобы лишь «светом религии», всего лишь средство подействовать на «черствость» родных. Никакого серьезного увлечения религией у атеиста В.Ф. Раевского не было, несмотря на постигшее его в 1829 г. серьезное горе - смерть первого сына Кости.

3  Александра Федосеевна - старшая из сестер В.Ф. Раевского (1798 - ок. 1855). Жила постоянно в родовом имении в Курской губернии, завещала свое имение (доставшуюся ей часть родового имения) детям В.Ф. Раевского. Но сестры - Надежда Федосеевна (Бердяева) и Любовь Федосеевна (Веригина) не выполнили завещания А.Ф. Раевской.

4  Автограф ЦГАОР Ф. III Отделения, 1831 г., д. 500, приложения: бумаги, отобранные у Раевского при обыске, произведенном в Олонках 16 ноября 1831 г.), лл. 107-109. Письмо сохранилось в двух вариантах, из которых первый представляет собой автограф Раевского, а второй копию с этого автографа, сделанную рукой его жены, а затем выправленную им самим. Беловой автограф второй редакции, отправленный по назначению, до нас не дошел. Александра Федосеевна Раевская (родилась 30 мая 1798 г. - умерла около 1855 г.) - старшая из сестер декабриста.

5  Саша - дочь Раевского, родилась в 1830 г., вскоре после смерти первого его сына. Об А.В. Раевской (по первому мужу Бернатович).

6  Раевский имеет в виду письмо А.Ф. Раевской от 11 июля 1831 г., в котором были следующие строки: «В продолжении всех четырех лет мы часто со слезами представляли себе вашу жизнь и ваше крайнее положение, но не имели возможности помогать вам, теперь же с кончиною брата Петра Федосеевича мы бы могли все для вас сделать, но мы получаем от опекунов на все содержание наше по 100 рублей на месяц, нас теперь пятеро, по сколько же нам достанется, тут и стол, и чай, сахар и людей одеть, и экипаж сделать, ибо у нас кроме тяжелой четвероместной кареты ничего нет - имение все без исключения в опеке по долгам: Хворостянка в 7000 подушных, Улыбышево и Морквино за подушные и в совет до 30 000, заводы без действия, мельницы в расстройстве, суконная фабрика уничтожена, спокойствие наше зависит от снисхождения кредиторов...

Grégoire обещает разделиться с нами поровну, у нас теперь 500 душ; между нами условие можем сделать такое, что каждая из нас обязана будет высылать гам ежегодно по 500 рублей или по 1000, сколько потребуете вы сами, и мы счастливы будем, ежели вы не будете ни в чем нуждаться» (Архив III Отделения, д. 500, прилож., лл. 47-48). Ни одно из этих обещаний выполнено, однако, не было.

7  Автограф в собрании Ю.Г. Оксмана (Москва). Первой страницы письма не сохранилось. Вера Владимировна Ефимова (1830 - ок. 1904) - вторая дочь Раевского.

8  Этот «фотографический портрет» Раевского неизвестен. Возможно, что речь идет о первоисточнике портрета, приложенного к изданию «Стихотворения В. Раевского», Л., 1952.

9  Интерес Раевского к родовым документам обусловлен был восстановлением его и его детей в правах на потомственное дворянство («только без прав на прежнее имущество»). В основном списке декабристов, амнистированных 26 августа 1856 г., имя Раевского отсутствовало, так как он был осужден не Верховным уголовным судом в 1826 г., а особой военно-судной комиссией в 1827 г. Действие указа об амнистии распространено было на Раевского 4 сентября 1856 г. в результате особого представления о нем H.Н. Муравьева.

10  Юлий - старший сын Раевского.

11  «Хозяин» - прозвище второго сына Раевского, Александра (см. об этом «Рус. старина», 1903, № 9, с. 582-583).

12  Гурьев - лицо, неизвестное биографам Раевского. (Должно быть, чиновник Главного управления Восточной Сибири, впоследствии замешанный в деле о дуэли Беклемишева и Неклюдова).

13  Саша и Миша - дети Раевского.

14  Автограф. Хранится в архиве Ю.Г. Оксмана, передан составителю А.П. Оксман для публикации. Вера Федосеевна Раевская (1807 - ок. 1890), в замужестве Попова. Муж ее Иосаф Александрович Попов (1818-1875) был новооскольским предводителем дворянства. Оба поддерживали наиболее тесную связь с В.Ф. Раевским, воспитывали младшего сына декабриста - Вадима.

Сын Вадим стал тем каналом во взаимоотношениях семей В.Ф. Раевского и В.Ф. Поповой, по которому устанавливались постепенно и в конечном итоге установились близкие, по-настоящему родственные, отношения. Именно этой семье, по-видимому, и завещал свое научно-публицистическое, литературное и философское наследие В. Ф. Раевский, отписав его лишь формально на имя сына. Судьба этого наследия, к сожалению, не известна. Нет прямых свидетельств ни о гибели, ни о сохранности его.

15  Любовь Федосеевна Веригина (1808-1881) - сестра Владимира Федосеевича Раевского, бывшая замужем за курским помещиком Александром Михайловичем Веригиным (1809-1875). С этой семьей В.Ф. Раевский до конца дней не имел, да и не мог иметь добрых отношений, потому что неприглядная роль этой сестры в присвоении его доли наследства, вопреки завещанию старшей сестры Александры Федосеевны, была слишком очевидной. Последние шесть лет жизни овдовевшей Любови Федосеевны вместе с Верой Федосеевной (тоже вдовой) и Вадимом в родовом родительском имении Хворостянке не изменили характера отношений со ссыльным братом и его семьей.

16  Ф.М. Полторацкий - курский помещик.