№ 10 (10)1
22 февраля 1826. Копия.
В высочайше учрежденный Комитет
32-го егерского полка майора Раевского 5-го
Оправдание
С милостивого разрешения высочайше учрежденного Комитета осмеливаюсь представить оправдания мои относительно судного дела, произведенного надо мною при 6-м пехотном корпусе, и в тех же оправданиях изложить некоторые пояснения на запрос, мне данный об управлении моем дивизионной школою при 16-й дивизии.
Если высокие члены Комитета из ответов, кои имел я честь нижайше представить, усмотрели уже неприкосновенность мою к новому делу, коего я чужд и по правилам и по чувствам, то // (л. 19 об.) оправдания мои при начале своем почти кончены, ибо и самый пристрастный суд обличал не деяния мои, но слова, из коих выводил заключения о правилах моих или о мнении. Но доказал ли суд незаконность сих мнений? Ничем и нигде.
Нигде и никто не дерзнул обличать меня в смелых или буйных толках о религии.
Никто не говорит о произведениях иди отзывах моих в подрыв верховной власти.
Я всегда благоволил перед законами и протесты мои - суть неоспоримое доказательство моей беспредельной веры в правосудие государево и законы, нам данные.
Вся неправильность мнений состояла в отзывах о власти частной, о деяниях и поступках частных.
Вот почему, разделя все изложение на 3 части, в первой поместил я некоторые примеры, доказывающие, какие существуют в том // (л. 20) кругу, в котором говорил я, понятия о законах, чести, нравственности и проч[ее], не как донос, но как предисловие, к оправданию отзывов моих служащие; во второй - о словах, на коих основали понятие о мнении моем; в третьей - о мнении.
Если высокие, знаменитые и беспристрастные члены Комитета удостоят снисходительным вниманием сии оправдания мои, если великодушно вникнут в сущность обвинения, в начало и последствия оного, если с милостивым человеколюбивым соучастием обратят взоры свои с лишком на четырехлетнюю неволю мою, я осмеливаюсь ласкать себя светлой надеждою, что предел бедствий моих не далек, что солнце засияет и для меня.., что новой более ревностной, более полезной службою государю моему я обличу моих обвинителей и оправдаю суд правый и милосердный. // (л. 20 об.)
I
Понятие о законах
«Смеешь ли ты быть прав, когда генерал отдал тебя под суд?» - говорил Томского пехотного полка капитан Готовцов, презус суда, дивизионному писарю, который совершенно оправдался по суду.
«Изорвать эти вопросы! Дать ему такие, по которым бы он непременно был виноват, я не хочу за него отвечать перед генералом!»
Того ж полка штабс-капитану Гуленке был возвращен рапорт как дерзость, в котором осмелился он по запросу баталионного командира сослаться на высочайший приказ и другие постановления.
Беру смелость заметить, что во всех почти полках высочайшие приказы и другие постановления хранятся в полковых канцеляриях как тайна. 33-го егерского полка поручик Коломейцов арестован был именно за то, что не хотел принять гнилой // (л. 21) муки из Тираспольского магазейна для баталиона. «Я тебя продержу под караулом до тех пор, пока ты поешь все эти 25 четвертей», - сказал ему, сажая под арест, генерал Желтухин.
Сия весьма важная статья, к несчастию слишком справедлива; солдаты при тягости караулов должны были есть несколько месяцев хлеб, которого не смел бы дать приказчик домашним животным у богатого помещика. Я это доказать могу.
Юнкер Сущов находился полтора года с лишком в побегах, его поймали в России, посадили в острог, потом по объявлении своего звания прислали в полк, там предали суду. Лекарь дал свидетельство, что он учинил побег в сумасшествии и довольно - он оправдан и опять принят юнкером в тот же полк, какой пример!
34-го егерского полка капитан Гренцевич, рассердясь на часового, велел подать палок и тут же на часах наказал его // (л. 21 об.), а Колыванского пехотного полка полковой командир произведенному в тот же полк из фельдфебелей подпоручику Левданскому дал 40 или 50 тесаков, о коем не только высочайший, но приказ по армии и в полку уже был, только не отдан. Сверх того сей Левданский имел Георгиевский крест.
Денщик 34-го егерского полка прапорщика Казанцова бежал и явился с жалобою к начальству, его отдали под суд. Бригадный генерал Ведемеер, рассматривая дело, заметил, что он осужден к наказанию шпицрутенами не по вине, и, к тому еще, что дело подписано как презусом, так и асессорами разными чернилами. Он навел справку и оказалось, что дело производил писарь и, кончивши, отнес его для подписки на квартиру г[оспод] членов, что ни один член ни разу не был в комиссии, что денщик ни одного из них не видал.
Смею утвердительно сказать, что таковым образом во всех полках производятся судные дела над нижними // (л. 22) чинами, и потому никогда не раскрыто истинной причины столь необыкновенных побегов в нашем корпусе.
В 32-м егерском полку из 2-го баталиона в один день бежал 21 человек. Мне предписано было расследовать это дело. Я открыл его со всеми подробностями и навлек на себя не только жалобы виновных ротных командиров, но негодование самого начальства. Дело впоследствии велено было переследовать, и новая комиссия никого не нашла виновным; натурально ли, чтобы эти люди, из коих половина служила войну, другая состояла из отличных учебных солдат и ефрейторов, бежали без всякой причины? В Екатеринбургском полку бежало в один месяц 140 человек. В 31-м егерском - 33 в один день, и причин не раскрыто. Их расстреливали, но побеги не уменьшались, только сделались искуснее.
Месяца 3 или 4 назад в 34-м егерском полку, кажется, из одной роты // (л. 22 об.) бежало в один месяц 45 человек. Адъютант генерала Сабанеева послан был на следствие, узнал дело, раскрыл причины. Но по отъезде корпусного начальника дело велено было переследовать, и следствие, произведенное подполковником Липранди, адъютантом его, оказалось несправедливо.
Я бы указал на Серково, Камчатское, Охотское и другие селения, цветущие и ежедневно возрастающие на правом берегу Дуная, как на следствие их судов и весьма немногих других причин, но я не смею входить в толико тонкие исследования. Я бы почел себя особенно счастливым и неволю мою вдвое легче, если бы в моем положении высочайше учрежденный Комитет дозволил мне изложить мнение мое о прочном основании судебной части в полках и повелел представить на усмотрение его.
Еще двух месяцев не прошло как дивизионный начальник 17-й дивизии, подъехавши к 1-му баталиону 34-го егерского // (л. 23) полка, баталионному командиру сказал: «Сдери с солдат шкуру от затылка до пяток, а офицеров переверни кверху ногами, не бойся ничего, я тебя поддержу!» Вот законы! И майор Гимбут, который уже был под судом за жестокое обхождение с нижними чинами в точности исполнил приказание сие. Я не смею при толико важных особах говорить о странных и беззаконных поступках его, но при снятии с меня ответов по новому делу, я обо всем объявил господину корпусному начальнику.
Понятие о чести
33-го егерского полка один офицер по общему свидетельству за дурное поведение был исключен из службы, полковой командир сдал полк другому, и офицер[ы], раскаиваясь, что лишили чести товарища без всяких причин, дали ему новое свидетельство в отличном его поведении в полку; офицер представил его и требовал исследования, тогда по // (л. 23 об.) новому соглашению ли или приказанию они подписали третье, что он дурного поведения.
Того удивительней случилось в Томском полку при производстве известного дела полкового казначея Мельникова. По требованию дивизионного начальника большая часть офицеров подписала свидетельство в том, что Мельников всегда был дурного поведения, т[о] е[сть] казначей полка, избранный ими.
32-го егерского полка капитан Цых, подрезавши печать или нижнюю доску ящика, похитил своей роты все артельные деньги и в то же время написал фальшивую расписку за почтмейстера и отослал к майору Загорскому, намереваясь утаить должные ему 150 рублей.
31-го егерского полка адъютант посылал солдата украсть деньги у одного своего знакомого, и солдат принес ему 600 левов. // (л. 24)
34-го егерского полка поручик Палешко поссорился с прапорщиком Алексиано, вызвал на дуэль, потом пошел жаловаться. Алексиано представил вызывную записку и тем оправдался перед полковым командиром; Палешко взял несколько молодых офицеров, напоил их, вломился ночью в квартиру Алексиано, забил ему рот, закрутил голову простыней и был его кулаками и палками до тех пор, пока молодой и слабый офицер не потерял чувств. И этому Палешке обещало покровительство начальство2 гласно.
Умалчиваю о кулачных распрях... Они весьма обыкновенны. Если раз вернуть дивизионного начальника 17-й дивизии приказы, то сия статья наполнилась бы несколькими десятками примеров более.
О нравственности
Один офицер 32-го егерского полка от пьянства испустил дух на месте.
Охотского пехотного полка майор Вержейский за то, что унтер-офицер // (л. 24 об.) Кочнев солдатку его баталиона, с которой он был в непозволительных связях, назвал непотребной женщиной, дал 700 ударов палками и тесаками по обнаженному телу и, когда тот не кричал, велел принести несколько пригоршней соли и, втерши ему в спину, дал еще 300 ударов, всего 1000.
За нее ж унтер-офицеру Матвееву, кавалеру, дал 300 ударов; в следственном моем деле я уже объявил, что оба3 унтер-офицера были закованы и отосланы в 33-й егерский полк за то, что жаловались генералу Орлову.
Дело Селенги некого полка капитана Борозды и 34-го егерского капитана Созоновича, оба противуестественные, черные и почти неслыханные, но совершенно противуположные, уже решены.
Переведенный из Екатеринбургского полка в 31-й егерский майор Горбачевский, похитя у своего приятеля шкатулку с деньгами, отнес ее на кладбище, // (л. 25) разломал долотом и тем же долотом на том же кладбище зарезал солдата!
Я бы мог представить более ста таковых примеров, но это значило бы входить в донос, которого я боюсь и чуждаюсь, это значило бы тронуть лица, коих мне оскорблять не следует (в 6-м корпусе и теперь от 20 до 30 офицеров находятся под судом и следствием, это число редко уменьшается). Я изложил свежие обстоятельства, скользнувшие в памяти моей, как доводы в оправданиях, трудно изобразить уничижение офицеров и презрительное с ними обхождение начальников. Приказы, отдаваемые по 17-й дивизии суть письменные доводы, которые в подкрепление слов моих привести могу.
Не мое дело определять, где начало, где точные причины сих действий. Цель и желания мои - при оправданиях моих принести хотя наималейшую пользу раскрытием столь глубоко сокрытой истины от государя и приближенных к нему. // (л. 25 об.)
II
О словах
При таковых-то понятиях о законах, чести, нравственности началось дело мое.
Орудиями обвинения избраны были юнкеры, переведенные по жалобе их на меня из дивизионной школы в корпусную. Если не токмо подчиненные, но вышние офицеры, как я изобразил в первой статье, так мало ценили честь свою, такое имели понятие о законах, чего ж было ожидать от сего сбора бедной польской шляхты и молдаванских мазил, возросших в нищете и уничижении, и закоснелых от детства в черных пороках и разврате, для которых честь, благородство и верность присяге были знаки или письмена жрецов египетских!
Для половины сих свидетелей не нужен был страх солдатских лямок или обещание чинов офицерских, сахар или розги заставили бы их говорить против отца и матери. Членами комиссии были // (л. 26) два линейных офицера, один, подавший в гарнизон, и 4 инвалидных из подвижных рот, при корпусе состоящих, избранные и назначенные самим корпусным начальником. Мне кажется, если бы генерал Сабанеев хотел соблюсти беспристрастие или вид справедливости, не мог ли он требовать членов в судную комиссию из другого корпуса...
В чем состояло обвинение? В словах и суждениях о некоторых деяниях господина корпусного начальника в Кишиневе, кои дошли до него в искаженном и преувеличенном виде. Осмеливаюсь сослаться на начало дела моего и протесты, мною поданные.
Если бы я был опытен, если бы я более знал людей, если бы я действительно был человек вредный, но умел скрывать помыслы мои и в суждениях более смотреть на лица и последствия, на силу, не на законы, конечно б, столь ужасная буря не разразилась бы надо мною и с лишком четырехлетней неволею и бедами не заплатил бы // (л. 26 об.) я за чистосердечие, любовь к добру и веру в законы.
Впоследствии обвинение составлено хотя не из деяний, не поступков, но из слов, изображающих мнение, противное общему.
За три года поверялась жизнь моя. Мог ли в 3 года человек с чувствами, со страстями в кругу людей при разнообразии разговоров, при ежечасном изменении впечатлений не сказать слова лишнего? Где ж тут преступление? Но так принимались самые простые слова мои, так вносились они в приговор мой... и где невозможно было обезобразить, там покрывали их ложною мыслью подозрения...
Пред глазами моими были новые уроки, новые картины - которые в слабом очерке представил я Комитету. Один только взлелеянный и закоснелый в пороках человек мог равнодушно смотреть на подобные предметы. // (л. 27)
Если сильно чувствовать, если иногда при избытке сих чувствований невольно из[об]ражать свое мнение или негодование - есть вина или заблуждение, я прошу снисхождения к сей вине или заблуждению; основанием оных не было зло.
Кто были свидетели? В полку - 3 офицера, из коих два уже преданы суду не за мнение, первый из них - штабс-капитан Михаловский - за растрату артельных и прочих солдатских денег, за незаконные поступки с нижними чинами и проч[ее]; другой - Цых, о котором упомянул я в 1-й статье. В школах: оный, упомянутый мною Сущов, и за ним несколько юнкеров. Люди большей частию заклейменные бесславием!
Теперь обращусь к тому предмету, который подал некоторое подозрение высочайше учрежденному Комитету о намерении моем посеять вольномыслие между юнкерами и о сопричастии к новому делу. Прежде, нежели принял я дивизионную школу, я устроил // (л. 27 об.) и управлял школою в полку. У меня были свои уроки, свои тетради, в них ничего не найдено подозрительного. С вольными правилами, не все ли равно, в том или другом месте их внушать?.. Пять месяцев управлял я дивизионною школою.
Грамматические4 уроки составлены были до меня, принявши школу, я сделал в них некоторую перемену, но не в составе, а в изложении правил. Охотникова нет. Я преподавал по тетрадям. Все обвинение лежит на мне. Смею представить оправдания: если между многими собственными именами стояли имена Квироги или Мирабо, то без определения, без описания деяний, одни имена не могли сделать ни вредного, ни полезного влияния и остались одними простыми и безразличными звуками. Сверх того, жизнь одного и деяния другого могли юнкера читать на русском языке. Но они не читали, следственно, не для того, чтобы дать понятия о лицах, включены имена. Они поставлены между // (л. 28) многих других имен, как пришедшие в то время на память, конечно, без умыслу.
Хотя показания юнкеров о рассказах моих ничего не доказывают, ибо говорил ли я, что Мирабо писал против короля, а Квироге бросали цветы, или нет, как скоро не говорил о революции, о причинах, последствиях, не делал сравнений и проч[ее].., равно не важно, одинаково не вредно. Но оно рождает подозрение, от которого очистить себя есть одно желание мое. Вот почему и в протестах моих я уже делал опровержение по сему предмету. И ныне осмеливаюсь утвердительно сказать, что показание сие есть вымысел Сущова, который изучал истории в острогах и в караульных солдатских, не успел ничего более придумать.
Невежественный смысл рассказа и молчание юнкеров под присягою по следственному // (л. 28 об.) делу, когда они ближе были к цели, могли удержать лучше в памяти своей слова мои, не доказывают ли ясно, что подтверждая здесь показание Сущова, они только исполняли чужую волю. Человек вольномыслящий дал бы им книги, которые говорили бы сильнее его, он бы ввел их в круг себе подобных, где из полной чаши пили бы они этот яд, снисхождением и ласкою, а не строгой взыскательностию (против которой роптали и жаловались они) начал бы он управление свое. Он бы действовал средствами для него, но более вредными для воспитанников.
При всех усилиях обвинить меня, при всех мерах жестоких и обольстительных, какой успех имели обвинители между солдатами полковой и дивизионной ланкастерских школ? Вековыми опытами дознано, что в нижнем сословии вера всегда сильнее, обет, на вере основанный, крепче, и потому-то во всем моем деле солдаты // (л. 29) составляли краеугольный камень, о который все попытки обвинителей и клевета дробились!
Географические уроки принадлежали мне и составлены мною между определениями конституционного; необходимость сего очевидна. Говоря о государстве, каким бы я назвал то, в котором существует конституция? Может быть, я ошибаюсь, в таком случае прошу снисхождения, но мне кажется, что не конституция есть зло, а наглые и насильственные меры к достижению оной; они-то обезобразили и самое название, не только понятие о сем роде правления.
Определяя оное в точном смысле, думаю, я учинил менее вредное, нежели полезное*. Осмеливаюсь полагать, что ясное и верное понятие обо всех истинах или определение сих истин без применений, без сравнений вредных всегда полезнее и нужнее, // (л. 29 об.) нежели сокрытие сих истин, о коих, толкует и представляет себе любопытное воображение всегда в уродливом и нередко в опасном значении. Оно названо новейшим, ибо форма оного, имеющая одинаковую силу, как в монархии так и в демократии, в отдаленные времена не была известна.
Назвал ли я его лучшим, не знаю и не помню, следственно, как отрицательно, так и положительно говорить не могу. Теперь не назвал бы я его таковым. Но кто провидеть мог за пять лет вперед? Между бумагами, у меня опечатанными, находятся географические уроки; при обыске они лежали у меня на столе, если в оных сказано так, не спорю; но думаю вернее, что добавление сие принадлежит оному Сущову, который внес его в тетради тех юнкеров, кои по жалобе на меня переведены были в корпусную школу. Вот, кажется, все о вольномыслии!
Пятый год, как я в неволе и в жестокой борьбе с бедствиями семейными. // (л. 30) Но пусть разразятся надо мною и над семейством моим в сто раз лютейшие, в сто раз тягчайшие бедствия, если я когда-нибудь имел столь черные и вероломные намерения. По окончании я не подписал ни дела, ни выписки, ни приговора. Сделал мое опровержение против выписки и с разрешения господина главнокомандующего принес мои жалобы более, нежели в 30 пунктах, в виде протеста, за коим вслед представил дополнение, где, опираясь на коренные законы государства, доказал незаконность всего процесса.
Обвинение мое подведено под 135 артикулов военных законов, но ни свидетели, коих свидетельство оказалось ложно по ссылке на других, в силу главы о ложной присяге и лжесвидетелях, ни обвинители, в силу 136 артикула не только не обвинены, но тот Сущов, который во всяком другом месте не только как дезертир, но как виновный в разнородных преступлениях, был бы на галерах или под // (л. 30 об.) ремнями солдатскими, за отличие представлен и произведен в офицеры. Где ж тут точное выполнение законов? Какое отличие, какой подвиг, награды достойный, учинил Сущов?.. Я никак не осмеливаюсь сказать, чтобы тут явно были сторгованы, куплены и уплачены донос и клевета. Но не наводит ли сей поступок, сие отклонение от законов сильное сомнение на беспристрастие господина корпусного начальника?
Пусть наденут на самого невинного, на самого добродетельного и богобоязненного человека тяжелые железы, заключат его в темницу, наведут мрачное подозрение на жизнь его, впустят зрителей и услышат суд и мнение каждого об нем! Один шепотом будет рассказывать о его ужасных взглядах, верных свидетельствах отчаяния или злодеяний; другой - в движениях руки заметил навык к убийству, третий - терзание совести в улыбке его. Пусть подавят // (л. 31) душевные и телесные силы его долговременной неволею, допустят к оправданию, и трепетный голос, доводы неясные, поникшие взоры приведут в сомнение самого снисходительного, самого кроткого, самого справедливого судью.
Таково могущество предубеждения! Так действует оно на самый светлый ум, на самую прекрасную и возвышенную душу!
В последний раз повторяю, что я невинен!
И осмеливаюсь ныне чрез милостивое предстательство высоких и знаменитых членов Комитета, не имеющих нужды в лицеприятии, просить самого государя императора, да повелит великодушно чиновнику беспристрастному, преданному ему и истине, если невозможно разобрать всего дела, проверить личные ставки и протесты мои.
Если производство дела окажется справедливым, если приговор мой по вине, если жалобы мои ложны, пусть не наказание, достоинству // (л. 31 об.) и званию моему приличное, не мнение обвинителя моего изысканное, но самая постыдная торговая казнь рукою палача совершится надо мною. Подписывая здесь собственный приговор мой, я встречу исполнение его безропотно, как определение самого бога.
III
О мнении
«Ничего нет труднее, как судить слова, коими можно дать всегда другой толк, другое значение; часто один взгляд, одно движение бывает сильнее многих слов», - говорит Екатерина Великая в Наказе своем.
Основываясь не на деяниях моих, а на словах, хотя неясных, нигде полным законным свидетельством не обнаруженных, комиссия определила вину и подвела ее под закон, имеющий совершенно другой смысл.
Суждения в комнате о каком-нибудь предмете или о деяниях частных в хорошую или худую сторону не значит говорить в толпе взволнованной, не значит разжигать к своеволию и насилиям и возбуждать к бунту. // (л. 32) Комиссия не могла сделать иначе, ибо ни уложение, ни военные законы, ни указы, имеющие ту же силу закона, не определяют никакого наказания за мнение.
Суждения раскрывают образ мыслей или мнение (l'opinion), в сих-то суждениях обвиняют меня. Суждения могут быть вредны и незаконны, если они проистекают от вольномыслия, то есть: если имеют целию подрыв религии, верховной власти и законов. Ни об одном из сих важных предметов не говорил я, и никто не уличает меня в том. Суждения мои простирались не далее того круга, в коем находился я.
Но и тут обвинения мои составлены только на бумаге, приведены в известную судебную форму и ничем и никакими законными доводами не подтверждены. Следственно, и образ мыслей моих не обнаружен. Если доказательства о мнении, из слов и речей выведенные, неубедительны, недостаточны и неясны, в таком // (л. 32 об.) случае, как из действий отыскиваются и определяются причины, так из деяний можно решительно заключить о мнении, ибо деяния суть только следствия принятых нами правил и мнений.
Все деяния оправдывают меня не только в отношении к важнейшим обязанностям моим, но даже в круге частных действий моих относительно к чести, справедливости, уважения лиц и проч[ее]: целию моею или поступков моих было нравственное совершенство, светильником - вера, путеводителем - законы.
Если деяния, как следствия правил и мнений, говорят так сильно и убедительно в пользу мою, то в обличение меня остаются письменные доводы. Они состоят из письменных сношений, тетрадей, замечаний и проч[ее].
Из нескольких десятков писем моих, найденных в бумагах капитана Охотникова, отобраны только те, из коих извлечь могли некоторые // (л. 33) доказательства к наведению на меня подозрения, остальные, которые могли говорить сильно в защиту мою, не обнаружены; что ж заключается в письмах сих? Между нескольких тысяч слов, различных суждений о разных предметах два или три слова невразумительных и имеющие хотя не двусмыслие, но смысл недоказанный или рождающий сомнение.
Что называет судная комиссия мистическими выражениями, таинственный смысл имеющими? Набор слов, ровно никакого смысла не имеющий. Подобных таинственных выражений, не только в письмах знакомых моих, но родных сестер весьма много, я ими дополнял письма, когда не о чем говорить было более. Можно ли сию шутку с такой строгостию, с такой важностию вводить в дело, а тем более основывать на ней заключения свои и выводить подозрения?
О тетрадях, в коих заключались одни имена и определение конституционного // (л. 33 об.) правления, я уже имел честь высочайше учрежденному Комитету представить объяснения мои выше сего. Мне остается добавить, что все юнкерам преподаваемые уроки ограничивались русским языком, математикой, географией и рисованием. Ни естественное право, ни политическая история не были предметами их занятий.
Из всех опечатанных бумаг моих нет ни одной строки, ни одного слова, которые могли не только обнаружить обвиняемое мнение, но даже родить подозрение. «Рассуждение о солдате», где некоторым образом отклонился я от деяний частных, еще недоконченное, как новейшее, может дать вернее других понятие об образе мыслей моих. Есть ли в нем, как и во всех бумагах моих, хотя одно слово, хотя одна мысль, раскрывающие вольномыслие или вредные правила?
Если мысли, плохими стихами выраженные, могут дать некоторое понятие об образе сих мыслей, я // (л. 34) осмеливаюсь вписать здесь отрывок из послания моего к молодому моему приятелю, которое было напечатано в одном из журналов наших.
Для кроткого царя, для родины священной
Приятно жертвовать собой.
В наш век чудесный, просвещенный
Примеры славных дел сияют пред тобой.
Отечество твое под скипетром священным
Монарха славного закон царям дает,
И простирает длань народам угнетенным
И изумляет свет! Колосс надменный пал!..
Европа в удивленьи
Зрит победителя, свободу и закон:
Благословен мир повсюду в восхищеньи
Благословляет русский трон!
Так, юноша, гордись отчизною твоею,
Спеши ей долг отдать, ее достойным быть... пера.
Екатерина Великая в Наказе своем велит щадить за мнения политические. Я бы спросил обвинителей моих, принадлежат ли суждения о поступках и деяниях, изображенных мною в первой статье сих оправданий, ко мнению // (л. 34 об.) политическому? Или, просто, к какому роду мнений принадлежит оно?
Если бы законы определили строгое наказание за мнения, если бы обвинения мои и действия суда оказались справедливыми, не примирила ли б меня столь жестокая неволя с законами? Не на квартире моей был я арестован с лишком четыре года, четыре стены моей темницы составляли для меня весь мир, четыре года был я в совершенной отлучке от света; подобное заключение смирило бы самый зверский нрав, смягчило бы самую железную душу. Что я сделал?
И тот генерал, против которого писал я протесты мои, который читал их, в последнем письме своем, намереваясь ехать в Таганрог, писал ко мне из Одессы: «Успех в ходатайстве (об освобождении моем) почел бы я наивеличайшей ко мне милостию государя императора, а день тот - наисчастливейшим днем в моей жизни».
Может быть, на скользком пути жизни я имел свои погрешности, свои // (л. 35) заблуждения как человек. Деяния наши судит суд людей, помыслы видит бог. Его призываю во свидетели в чистоте моих.
В присутствии высочайше учрежденного Комитета, пред лицом суда высокого, где утаить самые сокровенные мысли мои почел бы я преступлением, с беспредельной, даже младенческой доверчивостию изложил я оправдания мои. Пред ним в одном и том же человеке два мнения, два образа мыслей, два понятия об одном и том же предмете. Одно - основанное на заключении, выведенном из нескольких звуков или слов, произнесенных или нет в продолжении трех лет в разных местах, при одних только известных лицах, растолкованных обвинителями и подведенных под законы по установленной судебной форме без основательных законных и убедительных свидетельств; другое - имеет на стороне своей деяния целой жизни и письменные доводы. // (л. 35 об.)
В руках высоких знаменитых и беспристрастных членов Комитета жребий мой. Да взвесят в милости и [со] снисхождением, свойственным душам великим, на одних весах все деяния мои, службу, оправдания и долговременную неволю, обвинения и погрешности.
Полагая всю надежду мою в их великодушном соучастии, упрашиваю предстательства их пред государем императором. Может быть, он обратит милостивый и кроткий взор на подданного, умоляющего о правосудии, как о наивеличайшем милосердии.
Подлинное подписал 32-го егерского полка
майор Раевский 5-й
Верно: 8 класса Карасев[ский] // (л. 37)
*Сам император Александр дал оную Царству Польскому.
1 Вверху листа карандашом поставлен крест.
2 В подлиннике «от начальство».
3 Слово «оба» вписано над строкой.
4 Против слова «Грамматические» на полях карандашом поставлен крест.
