О следственном деле В.Ф. Раевского
Член Союза благоденствия, майор 32-го егерского полка Владимир Федосеевич Раевский находился в заключении в Тираспольской крепости с 1822 г. за революционную пропаганду среди солдат. Комитет узнал о его принадлежности к тайному обществу из списка членов общества, составленного доносчиком А.И. Майбородою 22 декабря 1825 г. и присланного в Петербург вместе с рапортами П.Х. Витгенштейна, А.И. Чернышева и П.Д. Киселева о расследовании в Тульчине. Эти документы были зачитаны в Комитете 27 декабря 1825 г. Николай I приказал майора Раевского: «Взять». 30 декабря был дан приказ о доставлении его в Петербург.
10 января 1826 г. Раевский был отправлен из Тирасполя и прибыл в Петербург на главную гауптвахту 20 января. На следующий день после допроса, снятого Левашовым, Раевский был посажен в каземат № 2 Кронверкской куртины Петропавловской крепости. Согласно записке Николая I его предписывалось содержать «строго, но хорошо».
Первые вопросы по доносу Майбороды Раевский получил 5 января в Тирасполе. Несколькими днями раньше, 2 января 1826 г., начальник штаба 2-й армии П.Д. Киселев известил И.И. Дибича о своих распоряжениях, касающихся необходимости провести первый допрос Раевского в Тирасполе. Этот рапорт Киселева 13 января Дибич отправил Татищеву в Следственный комитет. 22 января там были получены отправленные из Тирасполя ответы Раевского на вопросы от 5 января (док. № 3/2).
«Первый декабрист» на все пункты дал отрицательные ответы. Он заявил, что к тайному обществу никогда не принадлежал и поэтому ни цели его, ни членов не знает (док. № 4/3). Протокол допроса Раевского 21 января у Левашова не отражает полностью его содержания. Судя по протоколу, Раевскому был задан только один вопрос о его участии в тайном обществе: он продолжал придерживаться тактики полного отрицания (док. № 5/1).
Однако в «Воспоминаниях» Раевский рисует иную картину своего допроса Левашовым: «Первый вопрос был его: "Родственник ли я генералу Раевскому?". О[твет]: "Очень далеко, и генерал меня едва ли знает". 2-й: "Принадлежал ли я к тайному обществу?" О[твет]: "До 1821 года принадлежал, но [в] 1822 году был арестован и содержался в кре[пости] Тираспольской и с тех пор ничего не мог знать". Левашов начал мне делать вопрос за вопросом о военных школах, о действиях Орлова и прочее. Я заметил, что он затрудняется писать мои ответы и попросил позволения писать мне самому. Он отвечал: "Очень хорошо" и повернул ко мне бумагу. Ясно и вразумительно я сказал все, что нужно было. Он взял бумагу».
За декабрь-январь следователи, ведя расследование о Раевском, собрали о нем ряд показаний членов тайного общества. 29 декабря бывший начальник Раевского М.Ф. Орлов адресовал Николаю I большую записку. Назвав Раевского членом Союза благоденствия, он писал о нем как об «очень умном и душевном человеке», который заботился о солдатах и помогал Орлову уменьшить число злоупотреблений в дивизии. Орлов писал, что дело Раевского не имеет никакого отношения к тайным обществам, «он действовал в одиночку и не мог никого скомпрометировать». Однако 27 декабря в показаниях Комарова Раевский был назван членом тайного общества, принятым в 1819 г. в Тульчине.
По словам Комарова, Раевский «не мог не знать об уничтожении общества кроме того, что Бурцов сообщил ему, а еще более от самого Орлова, при коем он находился». Комаров полагал, что Раевский «по уничтожении главного общества основал сам отдельное в 32-м егерском полку; кажется, сие не объяснилось в деле военного суда, над ним производимого».
10 января важные показания дал Майборода. Он впервые сообщил Комитету историю уничтожения Бурцовым в штабе 2-й армии в 1822 г. списка членов Союза благоденствия, найденного в бумагах В.Ф. Раевского при его аресте. Комитет начал выяснение этого обстоятельства. 13 января вопрос о списке был задан Пестелю, он подтвердил факт его уничтожения Бурцовым, подчеркнув, что слышал об этом от Юшневского, доктора Вольфа и Аврамова. В этих же показаниях Пестель отметил, что после Московского съезда 1821 г. с Раевским и Непениным, то есть с Кишиневской управой, тульчинские декабристы не поддерживали связи.
Вопрос о списке Раевского был задан далее: Аврамову - 14 января, Юшневскому и Бурцову - 15 января, в те же числа его получил Лорер. Все они с разными вариациями подтвердили существование принадлежавшего Раевскому списка, его исчезновение и участие Раевского в Союзе благоденствия. Позднее - 26 марта - вопрос о списке получил Вольф, он также подтвердил, что документ был уничтожен Бурцовым.
На этом этапе следствия Комитет еще ясно не представлял, о каком Раевском идет речь - путал его с двумя сыновьями генерала Н.Н. Раевского. Поэтому 14 января, на следующий день после допроса Пестеля, ему был задан вопрос: «Какой именно Раевский принадлежал обществу вашему?» Пестель отвечал: «Я говорил, что майор Раевский 32-го егерского полка принадлежал к Союзу благоденствия прежде объявления об уничтожении оного в Москве, но что после того не было с ним никаких сношений».
В тот же день Комитет выяснял у Майбороды, на каком основании назвал он членом тайного общества майора Раевского. Он сослался на слова Пестеля, который о Раевском «многократно говорил». Также, по словам Майбороды, «доводом служит что он [Раевский] по известному происшествию в 16-й дивизии более двух лет находится под следствием и содержится в Тираспольской крепости».
Тогда же, 14 января, вопрос о Раевском получил Аврамов. «В словесных ответах вчерашнего числа, - показывал Аврамов, - говоря о лоскутке бумаги, на коем написано было несколько имен, мне неизвестных, разумел я Раевского, который под судом по происшествию в 16-й дивизии 32-го егерского полка».
Имя Раевского было упомянуто в показаниях Волконского от 30 января. Говоря с Волконским о строгости с солдатами в своем полку, Бурцов на осуждающую реплику Волконского заметил, что «не желает подпасть подобному взысканию, как подвергнул себя 32-го егерского полка майор Раевский».
В Комитете также имелся доклад о деле Раевского, представленный в январе 1825 г. аудиториатским департаментом на высочайшую конфирмацию. Доклад был получен в Комитете 16 января 1826 г. Таким материалом о Раевском располагали следователи к первому допросу его в Комитете, состоявшемся 2 февраля. На этом допросе традиционные вопросы, задаваемые почти каждому декабристу, о цели общества, членах его, времени вступления, перемежались вопросами, основанными на собранном материале, а также на письмах Раевского к Охотникову, взятых в 1822 г. на квартире последнего.
Отдельный вопрос был задан о М.Ф. Орлове (док. № 8/8). Раевский лишь слегка отошел от своей тактики полного запирательства и признал, что был принят в патриотическое общество в 1819 г. Комаровым или умершим Филиповичем, но вскоре узнал об уничтожении общества. Защита была построена Раевским очень умело. Он опровергал сделанные на него показания, вплетал в ответы имя генерала Киселева, который, в свое время, по словам Раевского, не делал никаких изысканий о тайном обществе. Ответы Раевского очень сдержанны, имен членов общества он не называл, подчеркивал свое четырехлетнее заключение (док. № 9/9).
Показания Раевского мало могли удовлетворить Комитет. При чтении их лишь отмечено: «Приобщить к делу». Вероятно, именно на этом допросе (в Комитет Раевский вызывался один раз) произошел следующий эпизод: «После моих ответов на вопросы, - вспоминал В.Ф. Раевский, - великий князь Михаил Павлович спросил у меня - "Где вы учились?" - Я ответил: - "В Московском Университетском благородном пансионе". "Вот, что я говорил.., эти университеты. Эти пансионы!". Я вспыхнул. Мне было только 30 лет. - "Ваше вы[сочест]во, Пугачев не учился ни в пансионе, ни в университете..."».
В тот же день, когда допрашивали Раевского, 2 февраля, его бывшему полковому командиру Непенину был задан вопрос: в чем заключались вольнодумческие мнения, «кои старался распространять Раевский?». Непенин отвечал, что по этому вопросу командир 6-го корпуса Сабанеев в свое время допрашивал юнкеров, а ему ничего неизвестно.
22 февраля Раевский представил в Комитет обширное «оправдание». Большая часть его посвящена обличению безнравственных порядков в армии, жестокости и произвола по отношению к солдатам. Во второй части Раевский показывает предвзятое отношение к нему при расследовании его дела после 1822 г., стремится вскрыть несостоятельность выдвигаемых против него обвинений (док. № 10/10).
Значительную часть следственного дела Раевского занимает расследование о посещении его в Тираспольской крепости двумя офицерами И.Д. Бартеневым и В.Г. Политковским. Раевский старался скрыть это обстоятельство, однако Николай I узнал о посещении Раевского в крепости двумя неизвестными из вопросов Сабанеева Раевскому от 5 января. По требованию царя началось расследование. В результате длительной переписки было установлено, какие именно офицеры посещали Раевского, выяснены темы их бесед (литературные). Интересовались также следователи двумя записками на французском языке, найденными у Политковского. С обоих офицеров были сняты допросы (док. № 6/17, 8/8, 11/11, 12/12, 13/13).
Особенно встревожились следователи, узнав,, что один из офицеров, Бартенев, получил от Раевского «бумаги» для передачи его родственникам (док. № 14/14, 15/15, 16/16). 18 марта Раевскому были заданы вопросы о содержании встреч с Бартеневым и Политковским, также о членах Союза благоденствия, имена которых значились в списке, взятом у него при аресте (док. № 17/18, 18/19).
21 марта ответы Раевского зачитывались в Комитете: «насчет свиданий его с прапорщиком 6-го пионерного баталиона Политковским и инженер-подпоручиком Бартеневым объявляет, что познакомился с ними случайно, что видался редко и имел разговоры единственно литературные. Касательно принятия своего в Союз благоденствия показывает согласно с прежними ответами. Положили: взять в соображение, а о сношениях Раевского с Политковским и Бартеневым уведомить Господина] начальника Главного штаба».
Через несколько дней Раевский обратился в Комитет с просьбой разрешить ему писать родным, дал более подробное показание о своем приеме в общество и продолжал утверждать о своей неосведомленности и неучастии в делах общества (док. № 19/20). 23 марта Комитет рассмотрел прошение Раевского и «по причине откровенности, замеченной в его ответах» разрешил «один раз писать к родным». 28 марта Татищев известил коменданта Петропавловской крепости о разрешении Раевскому написать «одно письмо к его родственникам».
11 апреля Комитет заслушал записку о Раевском (док. № 28/27). Он был отнесен к членам Союза благоденствия, «отставшим еще до разрушения его». «По соображении о майоре Раевском, уже решенного аудиториатским департаментом, - записано в журналах заседаний, - не найдено, чтобы он подлежал к дальнейшему изысканию по следствию, Комитету порученному».
14 апреля было объявлено «высочайшее повеление»: прекратить расследование о Раевском в Комитете, а «дело, прежде сего производившееся в 16-й пехотной дивизии и уже решенное аудиториатским департаментом возвратить к [...] начальнику Главного штаба». На основании этого решения Татищев вернул Дибичу доклад аудиториатского департамента, полученный Комитетом в январе 1826 г. Тогда же (в апреле) Раевский обратился с письмами к Николаю I, И.И. Дибичу и П.Х. Витгенштейну с просьбой о смягчении своей участи.
По приказу Николая I В.Ф. Раевский 6 августа 1826 г. был отправлен к главнокомандующему Литовским отдельным корпусом вел. кн. Константину Павловичу «вместе с военно-судным делом, производившимся в аудиториатском департаменте, для произведения над ним, Раевским, в войсках Литовского корпуса вновь военного суда» (док. № 29/28)8. На этом следствие по делу Раевского в Петербурге было закончено.
25 октября 1827 г. В.Ф. Раевский был лишен чинов и дворянства и сослан в Сибирь на поселение.
Помимо указанных выше документов в следственное дело Раевского входят: послужной список (док. № 2/7), дополнительный ответ Раевского (док. № 20/21), переписка по поводу Бартенева, Политковского и найденных у последнего записок на французском языке (док. № 21/22, 22/23, 23/24, 24/25), две записки на французском языке (док. № 25/26) - выписки из книг, вопросы «о воспитании» и ответы Раевского (док. № 26/5, 27/6), переписка 1827 г. между Левашовым и Татищевым о письмах Сабанеева по делу Раевского (док. № 30/29, 31/0).
В делах Следственного комитета отложился ряд показаний о Раевском, не использованных в его деле. Эти высказывания свидетельствуют о понимании декабристами значения для тайного общества мужественного поведения Раевского после его ареста, 0 сочувствии ему, желании его освободить. 16 февраля И. Поджио сообщил, что С.Г. Волконский предлагал лично спасти Раевского и имел печать, чтобы вскрывать бумаги по делу Раевского. 5 марта Волконский подтвердил эти слова.
22 марта Г.С. Батеньков упомянул о дружбе с Раевским в молодости: «Мы развивали друг другу свободные идеи». Батеньков также указал, что в 1819 г. получил несколько писем от Раевского. «Он казался мне, - писал декабрист, - как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще».
Пестель считал освобождение Раевского из-под ареста одним из первых действий после начала вооруженного выступления (показание от 20 апреля). Характерно, что в Северном обществе в 1825 г. получили распространение слова Рылеева: «майор Раевский третий год сидит в крепости, а не открыл никого из своего общества». Следователи выясняли источник этих сведений, им оказался Трубецкой. От Рылеева о Раевском узнал Завалишин, а от него моряки-декабристы (показания от марта-апреля).
Материалы настоящего следственного дела В.Ф. Раевского публиковались ранее фрагментарно.
Следственное дело В.Ф. Раевского хранится в ГАРФ, в фонде № 48, под № 149. По современной нумерации в деле 83 листа. А.А. Ивановский учел 82 листа, в том числе чистые. Документ № 1 не был им пронумерован.
