А.П. Дунаева

Первые директрисы Иркутского девичьего института и декабристы (к истории взаимоотношений)

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvT21IU3UyRjhRaTZpdV9aOUhJZzZjZG1lX0JKMENxaWpXWE9EVUEvcmJ1Rll4ek9ic28uanBnP3NpemU9MjU2MHgxMTcwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0yN2E3NDU3M2ZiZjcyNWIyZDhkM2FjOWFiMDk0NTBhZiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Долгое время в русском обществе считалось незыблемым убеждение, что место женщины у домашнего очага, рядом с детьми и мужем, поэтому образование может её только испортить. Неудивительно, что при таких взглядах практически до XIX в. в России для женщин не было места ни в школах, ни тем более в университетах.

Положение начало меняться в правление Екатерины II, которая создала систему закрытых женских институтов, благодаря чему она надеялась «путём женского влияния создать новую, лучшую в нравственном и умственном отношении природу людей». Великая императрица ставила задачу дать русской женщине тот минимум образования, который позволил бы реализовать себя в обществе, быть приятной собеседницей, светской дамой, хорошей женой и матерью.

Таким образом, женское образование, которое, в свете идей Ж.-Ж. Руссо, стало реальностью в Европе, начало развиваться и в России. Первым российским женским институтом стал знаменитый Смольный, открытый в 1764 г.

В Сибири же начало истории женских институтов относится к 1840-м гг., времени пребывания декабристов в Сибири и времени их влияния на все сферы жизни сибирского общества. Идея открытия института в Иркутске принадлежала В.Я. Руперту, генерал-губернатору Восточной Сибири. Особая комиссия под его руководством выработала проект устава и проект дома для института. И в 1840 г. Руперт представил эти проекты в Петербург, сопроводив их любопытной объяснительной запиской, где было сказано: «Цель учреждения в том, чтобы дочерям благородных чиновников дать по возможности сообразное с их званием и состоянием образование, так как дети женского пола для своего образования лишены всех тех средств, которые предоставляются детям мужского пола», подразумевая, очевидно, под этим, что и в сибирском обществе назрела настоятельная необходимость женского образования.

Согласие императора на открытие института было получено, и 1 июля 1845 г. состоялось освящение деревянного здания Иркутского института благородных девиц. Итак, институт начал действовать. Его деревянный корпус располагался вдали от центра города, недалеко от реки Ушаковки. Первый год обучения там начали 70 воспитанниц, из них 40 «казённокоштных». Девочки от 10 до 12 лет составили младший класс, а старше 12 лет - второй.

Содержать институт предполагалось на суммы от сбора пошлин с Кяхтинской таможни и частных золотых промыслов Восточной Сибири, хотя существовала и плата за обучение в размере 100 рублей. Управление институтом было возложено на генерал-губернатора Восточной Сибири. Ближайшее управление вверено совету, который состоял из трёх членов, избираемых из советников Главного управления Восточной Сибири, и начальницы института. Следить за делами учебной части было доверено инспектору.

Направление институтского образования было очень типичным для столичных женских институтов и сообразным эпохе. Оно было направлено  «на сколь возможно твёрдое и гармоничное развитие умственных и нравственных сторон воспитанниц», с целью сделать их «вполне полезными и деятельными членами в кругу домашнем и общественном», и предназначено для того, чтобы приготовить их к важной роли - «быть начинательницами нового воспитания, разумного для следующего поколения края».

В соответствии с этим в институте преподавались Закон Божий, словесность, грамматика, французский и немецкий языки, география, естествознание, чистописание, рисование, рукоделие, домоводство, пение, танцы, правила светского обхождения, особенно много внимания уделялось музыке. Учителями в институте были довольно известные в Сибири преподаватели, в основном из Иркутской мужской гимназии: К.П. Бобановский, З.Г. Сементовский, В.П. Коленко.

В Центральной России женское вторжение в культуру началось с формирования определённого образа институтки - светская, образованная женщина, то есть, прежде всего, дворянка. В Сибири же, учитывая незначительность численности здесь дворянского сословия, формирование этого образа становилось не только трудновыполнимым, но и мало востребованным. Когда генерал-губернатор ходатайствовал за «дочерей благородных чиновников», он следовал букве закона, не учитывая действительного положения дел в Иркутске. Закон чётко указывал, какое именно образование положено той или иной социальной группе. Среднее (институтское) женское образование предполагалось для дворянок. Допускались, разумеется, исключения (их было не так уж и мало), но в официальных бумагах об этом умалчивалось.

В Иркутск, за редким исключением, дворяне-чиновники приезжали либо в начале своей карьеры, не обременённые семьями, либо уже в приличных чинах и на высокие должности, что позволяло им пристраивать своих детей в престижные столичные учебные заведения. Местных чиновников, «вышедших в люди» и осознающих необходимость образования не только для сыновей, но и для дочерей, было немного.

Зато здесь было немало весьма состоятельных купцов, поездивших по России, имевших хорошие связи в обеих столицах и уже понимавших ценность образования. Приезжие чиновники, привлечённые богатым приданым, порою были не прочь породниться с сибирским негоциантами, и приличное образование невест уже не считалось бесполезной тратой времени и денег. Впрочем, представления о добродетельной жене у дворянина и купца несколько разнились.

Купцы больше желали практического образования (домоводство, рукоделие), в то время как дворяне тяготели к образованию изящному (знание литературы, языков, хороших манер, умение танцевать, держать себя в обществе). Немалая роль в формировании сибирского образа институтки, в поиске компромисса между дворянством и купечеством в их видении роли и места женщины в обществе принадлежит начальницам Девичьего института, которые должны были следить за воспитательной частью институтского образования, за моралью, «смотреть за нравственным образованием девиц». В силу жизненных обстоятельств первые две начальницы оказались близки к кругу декабристов, что оказало существенное влияние на воспитание девиц.

«По высочайшему Её Императорского Величества повелению, предназначенные к занятию в Девичьем институте Восточной Сибири должностей: начальница - жена чиновника 10 класса Козьмина (в официальных бумагах писали «Козьмина», в письмах и воспоминаниях чаще встречается «Кузьмина»); классных дам - дочери умершего губернского секретаря Дарья и Софья Эк, штаб-лекаря Марья Стахович и вдова майора Марья фон Герцен» - отправляются в Иркутск. С такого приказа началась работа первой начальницы института Каролины Карловны Кузьминой. Несколько лет она была воспитательницей дочери Н.М. Муравьёва Софьи, или, как её называли в кругу семьи, Нонушки.

Каролина Карловна, жена чиновника Комиссариатского департамента, рано овдовела и, вынужденная заняться какой-либо службой, стала гувернанткой - служила в московском доме Муравьёвых. Весной 1834 г. по настоянию матери ссыльных декабристов Екатерины Фёдоровны она отправилась в Сибирь для воспитания дочери Никиты Муравьёва, у которого к этому времени умерла жена. И хотя с братьями Муравьёвыми у Каролины Карловны сложились очень непростые взаимоотношения, другие декабристы высоко оценили её знания и постоянную готовность быть им полезной. Кузьмина стала близким другом семьи С.П. Трубецкого, в 1841 г. она даже некоторое время жила в Оёке.

В письме к И.Д. Якушкину от 31 марта 1842 г. Сергей Петрович пишет: «Теперь пришлось ещё расстаться с Кар[олиной] Кар[ловной]. Это расставание было у нас в виду с самого времени её приезда, но во время её пребывания мы так с нею свыклись, что оно делается тягостным. Кроме того, что она преприятная собеседница, дети все её любят, и мы можем истинно сказать, что пребывание её с нами было для всех нас и приятно, и полезно во многих отношениях».

С большим уважением и интересом относился к Кузьминой декабрист-педагог И.Д. Якушкин, встречавшийся с нею незадолго до открытия им в Ялуторовске школы для девочек и неизменно передававший ей поклоны в своих письмах к иркутским друзьям. И.И. Пущин в 1841 г. сожалел, что «не застал в Ялуторовске К[аролины] К[арловны]», а позже сообщал Н.Д. Фонвизиной с добродушной иронией: «...Мы с ней пересылаем друг другу нежности».

Живя у Муравьёвых и Трубецких, постоянно бывая в доме Волконских, видя их традиции в воспитании детей - уважение личности, чтение книг, музыкальное воспитание, любовь к родине, взаимное обучение, Каролина Карловна эти традиции привнесла в институт, став его первой начальницей. Когда графиня Лаваль, бабушка дочерей Трубецкого, стала ходатайствовать об устройстве внучек в институт, Сергей Петрович сначала был против этого. Его беспокоило, что уровень провинциального института не будет соответствовать тем принципам, которым он сам пытался следовать в воспитании своих детей. И только узнав, что начальницей нового учебного заведения назначена Каролина Карловна, он согласился отдать туда младших девочек.

В письме И.Д. Якушкину он отмечает: «Конечно, дружба Кар[олины] Кар[ловны] обязывает нас много надеяться в этом случае на её попечительность». А позже, уже в процессе учёбы, он отзывался о ней: «Кар[олиною] Кар[ловной] в отношении детей чрезвычайно довольны, она с ними кротче, нежели мы сами; никогда не произнесёт слова с видом неудовольствия или нетерпения. И она такова не с одними нашими детьми, но со всеми, которые под её ведением». Поскольку Екатерина Ивановна Трубецкая часто болела и не могла сопровождать старшую дочь «танцовать на балах в собрании, которых бывает три или четыре в год», это делала Каролина Карловна.

Несмотря на первоначальные опасения, С.П. Трубецкой остался доволен образованием своих детей. По отзывам современников, его дочери обладали не только основательными знаниями, но и твёрдыми нравственными убеждениями, стремлением делать добро ближним. Уезжая, декабрист подарил институту книги из своей библиотеки. В настоящее время эти книги хранятся в библиотеке Иркутского государственного университета.

Не один Сергей Петрович так относился к К.К. Кузьминой, но и в целом современники отзывались о ней как об умной, энергичной и деятельной женщине. Даже предвзято настроенный по отношению к Каролине Карловне Александр Михайлович Муравьёв в письмах к матери писал: «Я уступаю, хотя и с сожалением, своё место наставника К[аролине] К[арловне], которая исполняет эту роль лучше, чем я», признав тем самым её педагогический талант. Кстати, и женой его стала Жозефина Адамовна Бракман, племянница и воспитанница бывшей гувернантки. Позже, уже живя в Тобольске, Муравьёвы переписывались с Кузьминой. По их протекции она взяла в институт бывшую няню Нонушки А.А. Сенову швеёй для воспитанниц.

Александр Михайлович, примирившись с нелёгким характером родственницы, пытался облегчить её положение. В 1849 г. он сообщал племяннице: «Каролина Карловна пишет нам, что с недавнего времени стала слаба здоровьем, думает взять отпуск и покинуть Иркутск после первого выпуска института, чтоб жить спокойно, ибо управление столь большим учреждением требует сил, здоровья и молодости.

Но увы! У неё совсем маленький капитал в 3000 р[ублей] серебром, процентов с которого недостаточно для прожития. Моя добрая Ноно, твоё доброе сердце вдохновит тебя, и если ты сделаешь ей небольшой ежегодный пансион от 200 до 300 р[ублей] серебром за то время, которое она была возле тебя, и за её заботы, ты сделаешь благо». Однако сделать что-либо для бывшей наставницы Софья Никитична, к этому времени ставшая женой М.И. Бибикова, не успела.

До самой смерти К.К. Кузьмина работала в институте. И хотя уже за три дня до кончины она почувствовала себя плохо, даже «сделала завещание, присоединилась к русской церкви, потому что не было пастора», «утром, в день смерти, она инспектировала классы», не желая ничего менять в устоявшемся порядке. Иркутское общество было искренне опечалено смертью К.К. Кузьминой, «хоронил её Нил-архиерей с большой почестию». Учитывая скромное социальное и материальное положение этой женщины, внимание высшего в Восточной Сибири иерарха можно объяснить её педагогической деятельностью, личными качествами и близким знакомством с декабристами, особенно с Трубецкими, весьма чтимыми архиепископом Нилом.

После смерти К.К. Кузьминой начальницей института стала не менее интересная личность - Мария Александровна Дорохова, происходившая из знатной семьи Плещеевых. Её отец Александр Алексеевич Плещеев, член литературного общества «Арзамас», был близок с Пушкиным, Жуковским, состоял в родстве с Карамзиным. Вместе с сестрой Варварой Мария Александровна получила прекрасное домашнее образование.

Декабристы Ф.Ф. Вадковский и З.Г. Чернышёв приходились ей двоюродными братьями по матери. Два её старших брата Алексей и Александр также привлекались к следствию по делу тайных обществ, а впоследствии находились под полицейским надзором. Как и весь многочисленный клан Чернышёвых, она восхищалась жертвенным подвигом своей кузины Александры Муравьёвой. Поэтому, приехав в Сибирь в качестве начальницы Девичьего института (назначение её состоялось в 1849 г.), она оказалась среди родных, близких ей по духу людей.

Происхождение и воспитание Марии Александровны не предполагали необходимости зарабатывать на жизнь нелёгким педагогическим трудом. Выйдя замуж в 1830 г. за Руфина Ивановича Дорохова, сына героя Отечественной войны 1812 г., она надеялась найти соратника, близкого друга, а муж оказался человеком, ищущим славы в бесконечных войнах, походах. В свете о нём составилось впечатление как о неисправимом бретёре, неоднократно разжалованном за участие в дуэлях в рядовые. О нём говорили: «Кто-то им восхищался, кто-то на дух его не выносил, но никто не отрицал его отчаянной смелости, ни петушиной драчливости, ни холодного расчётливого бессердечия, ни восторженной преданности дружбой. А кроме того, слыл он картёжником. Всегда откровенно, да с вызовом! - говорил то, что думает, грубил генералам и чинам».

И если можно признать лихую обаятельность Руфина Ивановича, которой в какой-то мере поддавались и А.С. Пушкин и М.Ю. Лермонтов, бывшие в разные периоды жизни его друзьями, то для семейной жизни он был совершенно не подготовлен. В конце концов Марии Александровне пришлось разъехаться с ним. Надо сказать, что в тот период брачные коллизии, адюльтеры не были делом удивительным, поэтому этот разъезд, фактически развод, не повлиял на репутацию Марии Александровны. Не найдя утешения в замужестве, она наполнила свою жизнь заботой о дочери Нине, но тяжёлая болезнь, а затем и смерть девочки заставили её отказаться от устройства личного счастья и обратиться к общественному служению. 18 августа 1849 г. состоялось назначение Дороховой начальницей Иркутского девичьего института.

В это время генерал-губернатором Восточной Сибири был Н.Н. Муравьёв, который по словам внука С.Г. Волконского, «с первых же дней своего вступления в должность проявил себя заступником, покровителем, другом декабристов; он сразу выдвинул их, и если не в гражданском, то в общественном смысле поставил их в то положение, которое им принадлежало в силу высоких качеств образования и воспитания».

Поэтому ничто не мешало Марии Александровне возобновить старые знакомства. «Здесь, на чужбине, она вновь сблизилась с ними. Крайне доступная для всех воспитанниц, особенно старшего класса, она охотно вводила их в круг своих знакомых и тем давала им возможность знакомиться со взглядами, навыками людей, гуманность, умение переносить неприятности которых не вызывают сомнения».

Зная безупречный вкус М.Н. Волконской, Дорохова доверила ей подбор репертуара для музыкальных занятий воспитанниц. Она довольно часто водила учениц старшего класса на литературные и музыкальные вечера М.Н. Волконской, известной своими исключительными душевными качествами. И эти девочки, выросшие в купеческой семье, и видевшие до этого только пример собственной матушки, озабоченной лишь состоянием дома и подсчётом доходов и провизии, вдруг оказывались в совершенно других условиях. Они встречали женщин изящных, образованных, знающих и ценящих литературу, умеющих высказывать своё мнение и это мнение отстаивать, и понимали, что к женщинам в этой среде относятся совсем по-иному - прислушиваются к ним и ценят их.

Своеобразным образцом для иркутских барышень стала Мария Николаевна, которая никогда, ни при каких условиях не позволяла себе плохо выглядеть или держать себя недостойно. Волей-неволей воспитанницы привыкали к их обществу, стремились быть на них похожими, выбирали для себя иную социальную роль. Ведь неспроста многие воспитанницы института нашли себя на педагогическом поприще, работали в разных городах, находились во главе учебных заведений Иркутска - гимназии, прогимназии, Сиропитательного дома, Мариинского приюта. Выпускница 1855 г. М.А. Гаевская управляла Иркутской городской публичной библиотекой.

В 1852 г. М.А. Дорохова узнала о гибели мужа: Руфин Иванович был смертельно ранен на Кавказе во время очередной Чеченской экспедиции. Это положило конец её двусмысленному положению в обществе и позволило надеяться если не на счастливое, то на спокойное и уважительное семейное будущее. Знакомство с Петром Александровичем Мухановым, общность их интересов и печальный опыт прошлого, выпавший на долю обоих, способствовали зарождению чувства дружеской приязни, желание поддержать друг друга.

В письме к одной из своих сестёр, Е.А. Альфонской, в сентябре 1853 г. П.А. Муханов объяснял это так: «С год тому, а может быть, и более у него (Муханов в письмах нередко писал о себе в третьем лице. - А.Д.) есть намерение жениться на Марии Александровне Дороховой - женщине 42 лет, отлично доброй души, бывшей очень несчастливой с мужем. Она пользуется самым высоким расположением верховных лиц - имеет общее уважение, место хорошее, - оставляя всё это, она доказывает свою любовь и дружбу к П.А.

Знает, что ожидало её здесь и что может ожидать её в Оглоблине, - она давно на всё это решилась, не доставало только согласия и благословения вашей матушки. Ты скажешь, что он стар для брака, и она не молода. Два человека эти много страдали в жизни, соединяясь вместе, они хотят отдохнуть перед концом жизни - в взаимном облегчении своего бремени. Если Бог хоть ненадолго продлит их жизнь, то эта короткая частица её заставит забыть всё прошлое. Дело не в страсти пламенной, но в тихой, смирной жизни двух пожилых людей».

Важно было ещё и то, что сблизились они не только как два страдавших человека, Пётр Александрович был близок Дороховой ещё и своим интересом к просвещению. Занимаясь подготовкой своей статьи «Просвещение и образованность. О постановке народного образования в Восточной Сибири», Муханов активно использовал материалы, предоставленные ему Марией Александровной, которой эта проблема была так же близка и знакома не понаслышке.

С большим уважением относились к Марии Александровне и другие декабристы, причём не только иркутские, но и рассеянные по всей Сибири. Со многими она познакомилась ещё по дороге в столицу Восточной Сибири - в Тобольске, Ялуторовске, Красноярске. Так, она опекала Лёленьку Кастюрину, дочь красноярских знакомых Давыдовых, которую в 1849 г. И.И. Пущин привёз в Иркутск.

В 1850 г. И.И. Пущин, посылая с Дороховой письмецо девочке, «просил, чтобы она её полюбила». А пять лет спустя он сообщал «доброй Марии Александровне», уже покинувшей Сибирь, об успешном окончании ею института. В 1853 г., сообщая А.П. Елагиной о смерти своего томского знакомого Дягилева, Г.С. Батеньков добавляет, что одна из девяти осиротевших девочек была помещена в Иркутский институт: «По дружбе с нами Мария Александровна приняла как дочь».

Дружеское участие, с которым относились к Дороховой товарищи её избранника, данное престарелой матушкой Петра Александровича согласие и доброжелательные приветы от Е.А. Альфонской из Москвы убедили её в правильности своего выбора, и она подала прошение об отставке. Муханов в это время строил новый дом неподалёку от Волконских на Преображенской улице. К сожалению, этому браку не суждено было сбыться. 12 февраля 1854 г. Пётр Муханов скоропостижно скончался.

Бывший ученик декабристов, сохранивший дружеские отношения с ними, А.А. Белоголовый писал сестре Муханова: «Осиротевший друг его Марья Александровна остаётся до сих пор неутешною, и горесть её так уважительна, что если бы были у неё враги, так и те бы сочувствовали ей». Именно она заказала памятник и чугунную решётку и, как сообщает тот же Белоголовый, «нипочему не хочет принять в этом ничьего участия, а делает всё от себя, следовательно, могила его сохранится очень, очень надолго».

Поскольку отставка её была уже принята и на её место была назначена новая начальница, оставаться в Иркутске, не имея достаточных средств к существованию, не было смысла. С большим сожалением иркутские декабристы простились с Дороховой. С.П. Трубецкой писал Г.С. Батенькову об её отъезде: «Марья Александровна уедет после всех, с нею вы будете говорить и о нас, и о ваших институтках (воспитанницы Батенькова. - А.Д.). Оне её, конечно, не забудут. Во время её управления жена моя часто имела случай их видеть, и не мудрено, что оне её полюбили, для них достаточно ласкового слова и малейшего оказанного внимания, чтоб тронуть их нежные сердца».

«С любящим и впечатлительным сердцем», как отзывались о ней друзья, Мария Александровна решила, что может стать поддержкой для потерявшей сына Натальи Александровны Мухановой. Но душевной близости ни с матерью её жениха, ни с его сестрой не сложилось, и она была вынуждена уехать из Москвы. Друзья были озабочены её судьбой.

Г.С. Батеньков, пытаясь помочь ей и заботясь о нуждах ставшему ему родным Томска, писал: «Нельзя ли ей надпомнить мой совет: здесь давно предположен девичий институт, при настоящей бытности в Петербурге, ежели она принята будет по-прежнему, попыталась бы она предложить себя в начальницы. С успехом этого дела сопряжены два добрые последствия: устроила бы она себя и подвинула самое дело. Здесь в институте крайняя потребность, есть и капитал, но переписка идёт вяло и противоречиво». Но 1 апреля 1855 г. М.А. Дорохова была назначена начальницей Нижегородского Мариинского института.

В это же время И.И. Пущин был озабочен судьбой своей внебрачной дочери Аннушки: девочке исполнилось 13 лет, а хороших учителей в Ялуторовске не было. Мария Александровна, познакомившаяся с ней во время своих остановок в Ялуторовске, предложила доверить девочку ей. Это оказалось счастливым решением для всех. Между воспитанницей и воспитательницей сложились не просто дружеские, но по-настоящему родственные отношения, о чём в письмах своим многочисленным корреспондентам с радостью сообщал Пущин. После амнистии декабристов дом М.А. Дороховой стал гостеприимным приютом для них по пути на родину.

Должность начальницы Иркутского института в 1854 г. заняла Е.П. Липранди, окончившая Петербургский Екатерининский институт и работавшая в Петербургском воспитательном доме, Патриотическом институте и московском Елизаветинском институте, а в 1858 г. начальницей стала выпускница и классная дама Смольного института Анна Петровна Быкова, женщина незаурядного ума, сделавшая очень много для иркутского института.

Эти женщины были талантливыми руководителями, педагогами, не во всём разделявшими взгляды первых двух начальниц института. Однако они сохранили многие традиции воспитания юных сибирячек, заложенные К.К. Кузьминой, М.А. Дороховой и декабристами, что позволило институту стать своеобразным культурным центром города. И память об этом институте, навсегда изменившем облик сибирской женщины, сохраняется до сих пор.

Прим. ред.: Кузьмина (Козьмина) Каролина Карловна (ск. 25.05.1849), первая начальница Девичьего института Восточной Сибири в 1845-1849 гг. Была близка к кругу декабристов.

Вероятно, уроженка Эстляндии. Католического вероисповедания. Жена чиновника Комиссариатского департамента, она рано овдовела и, вынужденная заняться какой-либо службой, стала гувернанткой, служила в московском доме семьи Муравьевых, из которой вышли декабристы Никита и Александр. Сохранились сведения о ее хорошем образовании и строгом, выдержанном характере.

Весной 1834 г. по настоянию матери ссыльных декабристов Екатерины Федоровны она отправилась в Сибирь для воспитания дочери Никиты Муравьева Софьи (Нонушки), у которого к этому времени умерла жена.

Не будем затрагивать межличностные отношения Кузьминой и братьев Муравьевых, а также доктора Ф.Б. Вольфа.

К.К. Кузьмина - тетка жены Александра Михайловича Муравьева Жозефины Адамовны Бракман.

В 1839 г. Кузьмина уехала в Европейскую Россию, но в 1841 г. вернулась в Сибирь. Жила у Трубецких в Оёке с февраля 1841 по март 1842 г., после чего вновь покинула Иркутск.

Каролина Карловна была дружна со многими декабристами, особенно с семьей Трубецких. В письме к И.Д. Якушкину от 31 марта 1842 г. после ее отъезда Сергей Петрович сообщал: «Теперь пришлось еще расстаться с Кар[олиной] Кар[ловной]. Это расставание было у нас в виду с самого времени ее приезда, но во время ее пребывания мы так с нею свыклись, что оно делается тягостным.

Кроме того, она преприятная собеседница, жена имеет к ней истинную дружбу, и кажется, что она платит ей тем же расположением; дети все ее любят, и мы можем истинно сказать, что пребывание ее с нами было для всех нас и приятно, и полезно во многих отношениях.

В год, который она пробыла с нами, я привык почитать и уважать ее, мы так мирно, тихо и приятно жили, что невольно родится в душе обвинение против тех, кто с нею не мог ужиться».

С большим уважением и интересом относился к К.К. Кузьминой декабрист И.Д. Якушкин, сам занимавшийся в Ялуторовске педагогической деятельностью. Внимателен и сочувственен был к ней И.И. Пущин.

В письме И.И. Пущина к Е.П. Оболенскому (1839 г.) отмечаются также ее дружественные отношения с гражданским губернатором Пятницким.

1 июля 1845 г. в Иркутске был торжественно открыт институт благородных девиц. Особую роль в его деятельности, особенно в первые, самые сложные годы становления учреждения, играли начальницы, которые должны были следить за воспитательной частью институтского образования, за моралью и нравственностью девушек. Первой начальницей была назначена К.К. Кузьмина, в очередной раз вернувшаяся в Сибирь.

В письме от 12 января 1845 г. статс-секретарь по делам управления учреждениями ведомства Марии Федоровны А.Л. Гофман сообщил генерал-губернатору В.Я. Руперту, что «Ее Императорскому Величеству благоугодно было одобрить все его предположения и что для занятия должности директрисы института избрана вдова чиновника X класса Каролина Карловна Козмина, которую Ее Величеству угодно было повелеть предварить, чтобы она приготовилась к отъезду и занялась выбором классных дам».

Это назначение подтверждается высказанным П.А. Садиковым утверждением, что «она обладала большими знакомствами в Петербурге и даже имела, по циркулировавшим слухам, доступ ко двору». Выбор оказался удачным. Каролина Карловна хорошо проявила себя на новом поприще. «По сохранившимся воспоминаниям, это была женщина умная, образованная и в высшей степени энергичная, много трудившаяся на пользу вверенного ей дела».

С.П. Трубецкой в процессе учебы его дочерей в институте так отзывался о Кузьминой: «Кар[олиною] Кар[ловной] в отношении детей чрезвычайно довольны, она с ними кротче, нежели мы сами; никогда не произнесет слова с видом неудовольствия или нетерпения. И она такова не с одними нашими детьми, но со всеми, которые под ее ведением». Даже предвзято настроенный к Каролине Карловне А.М. Муравьев писал матери, что признает педагогический талант Кузьминой.

До самой смерти К.К. Кузьмина работала в институте. И хотя уже за три дня до кончины она почувствовала себя плохо, даже «сделала завещание, присоединилась к русской церкви, потому что не было пастора», а «в самый день смерти была в институте утром».

Иркутское общество было искренне опечалено кончиной К.К. Кузьминой. На похоронах было много народа. «Хоронил ее Нил - архиерей, с большою почестию». Учитывая скромное социальное и материальное положение этой женщины, такое внимание высшего в Восточной Сибири церковного иерарха можно объяснить ее педагогической деятельностью, личными качествами и близким знакомством с Трубецкими, весьма чтимыми архиепископом Нилом.