3.

Что представлял из себя Туруханск во время жительства там декабристов? Степанов, тогдашний губернатор Края, описывает его короткими, но выразительными словами: «Туруханск лежит под 55 град. 54 мин. сев. широты... В нём одна кривая улица и несколько домов, кое-как разбросанных. Когда растает снег, весь посад покрывается грязью до нового, а потому везде, где только требует необходимость, сделаны возвышенные помосты из дерева... Жители посада состоят из сотни казачьего полка, мещан и промышленников. Всех считается 365 чел. Дурной воздух во время лета, гнилые воды, местоположение плоское, строение ветхое и удаление от мест населённых делают Туруханск одним из неприятнейших селений».

К этому другой современник добавляет: «Обывательских домов 57... вообще строения домов незначительны, малы и большею частью избы чёрные (или курные, т е. без трубы для выхода дыма. - В.С.) и без дворов, при немногих есть бани и для скотины домашней хлевы и собачьи гнезда (для ездовых собак. - В.С.)... Жители мужеска пола самое малое время пребывание своё имеют в городе но почти всегда на промыслах в дальних местах летом и зимою... и почти не различаются в образе жизни от диких бродячих народов, как тунгусов и саммедов... В городе бывает единожды в год значительная ярмарка с 15 июня по 1 августа... дни веселия и блаженного жития как туруханцев, так и окрестных обывателей».

Позднейший автор (1871 г.) так описывает русское население Туруханска: «Немногочисленные потомки туруханских мещан большею частью очень низкорослы, косноязычны и золотушны; в характере их нет и тени самостоятельности или предприимчивости. При крайней неопрятности они довольно ленивы... Крестьяне Tvpyханского края, потомки первоначальных заселенцев края, когда-то вступавших в брак с инородками, сохранили в лице выражение азиатское, а в словах неправильность речи; они отличаются тупостью, беспечностью, легкомыслием и подобострастием, соединённым с нехитрым лукавством.

Жалкий инородческий костюм этих крестьян с вонючею неопределённого цвета рубахою и сумрачный, как бы истомлённый вид с понуренною головою как-то не располагают в его пользу приезжего... Будучи ещё ребёнком, он немедленно развивается в туманной среде, не зная ни ласк, ни удовольствий детства. В грязной, сумрачной и угарной избушке, лежа где-нибудь в углу, он в течение нескольких месяцев суровой зимы прислушивается только к завываниям пронзительного ветра и к шуму пурги. Бесконечно-печальная снежная равнина не привлекает его взора. С самого детства его чувства притупляются. Суровость климата, отсутствие животворных солнечных лучей, недостаток пищи, задерживая развитие физической природы человека, ставят его в страдательное положение».

Таково было то общество, в котором жили декабристы. Полуголодное и безграмотное население, все свои силы отдающее борьбе за существование и ничего не знающее о культурной работе других областей и народов и не имеющее ни празднеств, ни музыкальных инструментов, - вот была среда, из которой, может быть, несколько выделялись по несколько большей сродности с южной культурой три лица правящей группы: туруханский отдельный заседатель, казачий сотник и протопоп туруханского собора, все лица, назначаемые с юга, вот та среда, с которой должны были слиться декабристы, и вне которой они не могли найти иной. Прибавьте к этому природные условия туруханского севера:

«С приближением сентября небо заволакивается тучами, густые туманы не расходятся иногда по нескольку дней, лес быстро теряет листву, к концу месяца морозы усиливаются, прекращается всякое сообщение, и р. Турухан покрывается льдом, и начинается 8-ми месячная зима. Первая половина ноября отличается изобильным выпадением снега, во второй сильные морозы сменяются пургами, когда на земле и в воздухе происходит хаос от крутимого жёсткого и превращённого в пыль снега, когда этой пылью застилает глаза, захватывает дыхание, когда она проникает в мельчайшие скважины платья, сбивает человека с ног. Пурга не прекращается ранее суток и до 12 дней подряд иногда...

В декабре погода в Туруханске стоит более ясная, и морозы при безветрии достигают 10 град. Реомюра. Воздух в это время так густ, что становится трудным для дыхания, народ говорит, что на дворе «копоть». Земля и лёд над водами и деревья, растрескиваясь, издают глухой гул. Железо становится хрупким и при ударе ломается, как стекло. В первой половине декабря день бывает не более З '/з часов, а солнце, выкатывающееся почти на самом юге, проходит по небосклону в течение двух часов...

Только в половине июня ст. стиля распускается растительность вполне, и в конце июля достигают травы полного созревания. Солнце почти не заходит на небе, но зато в июне появляются мириады комаров и различных мух, и от появившейся на смену комара, злой мошки работы в поле делаются затруднительными при необходимости надевать на лицо душную сетку».

5.

Первым прислан был в Туруханск Шаховской. Приговорённый за участие в заговоре к пожизненной ссылке на поселение, он прибыл в сопровождении двух жандармов и енисейского полицейского пристава Усова 7 сентября 1826 г., в 2 часа дня, и, по-видимому, сразу же произвёл благоприятное впечатление на немудрое туруханское начальство. По крайней мере первые отзывы туруханского отдельного заседателя о поведении вверенного его попечению государственного преступника были: «не совершил никаких противузаконных поступков», а приметы Шаховского для отсылки губернатору были вписаны самим Шаховским лишь в присутствии заседателя.

Не преминул заседатель отметить и симпатию, которую приобрел Шаховской в местном населении как уплатою за бедняков недоимки, на что ушли почти все присланные ему деньги, так и готовностью учить детей грамоте и взрослых огородному делу и земледелию, а также лечением больных. Однако, вместе с этим начались и стеснения: 1 ноября заседатель, очевидно, напуганный ответственностью, даёт распоряжение почтовому отделению не принимать от Шаховского бумаг, впредь до «особого разрешения вышнего начальства», а так как не решился взять на себя решение этого «важного» вопроса и енисейский окружной начальник, которому подчинялся туруханский заседатель, то запрос пошёл к Красноярск, и только 22 января 1827 г. пришло разъяснение губернатора, что «Шаховской, и ежели при нём будет жена его, вольны писать кому угодно», с тем, что письма по общему для декабристов порядку пойдут через цензуру губернатора и III Отделения.

Любопытно донесение заседателя, по которому дал своё разъяснение губернатор. «Шаховской по нынешнее время (11 ноября) вёл себя благопристойно, никаких за ним закону противных поступков замечено не было, кроме того, что он, Шаховской, намерен был сего, 5 ноября, отправить через Туруханское почтовое отделение куверт (!) со вложением во оном прошения на имя всемилостивейшего государя императора, и протчих партикулярных писем к разным особам, но отправкой таковых приостановил до разрешения».

Вместе с тем губернатор слишком краткую редакцию ежемесячных донесений признавал неудовлетворительной и требовал от туруханского начальства больших подробностей о жизни и поведении Шаховского. Тогда 1 февраля заседатель сообщает: «Он от жителей как Туруханска, равно и живущих вверх по Енисею от Туруханска, приобрёл особое расположение через ссужение их деньгами и обещанием улучшить состояние их через разведение картофеля и прочих огородных овощей, предвозвещая им дешевизну хлеба и прочих вещей, в крестьянском быту необходимых, но сообразен ли таковой способ Шаховского в приобретении к нему от жителей расположения по настоящему его роду жизни... имею честь представить».

Следующее донесение от 1 марта даёт ещё новые подробности о деятельной жизни Шаховского в чуждых ему условиях: «Шаховской занятие имеет чтением книг, составляет из оных лекарства, коими пользует одержимых болезненными припадками туруханских жителей, причём ободряет их обещанием восстановления здоровья, но в таком занятии никакого успеху не замечено. Впротчем имеет усердие ко святой церкви хождением во оную для богомолья». 1 апреля опять новые сообщения: «Принял на себя обязанности обучения грамоте малолетних детей здешних жителей, за что отцы их к нему расположены с большой благодарностью и почтением. Что же касается до клонящегося к общему вреду и к нарушению спокойствия, от означенного Шаховского не происходило».

10 мая заседатель пишет: «Располагается иметь в Туруханске домообзаводство и скотоводство, разведение картофеля и прочих огородных овощей». Таким, образом, деятельность Шаховского всё время расширяется: культурный и деятельный человек, несмотря на суровость обстановки, в какую забросило его усмотрение правительства, не растерялся и стал применять свои знания и энергию на благо окружавших его людей.

Судьба, однако, сейчас же напоминает ему, что ему далеко не всё дозволено, и губернатор, разрешая ему заниматься хозяйством и входить в сношения с жителями и напоминая туруханским властям не принимать в отношении надзора никаких особенных мер, затем распоряжением 6 мая 1827 г. предписывает объявить Шаховскому, что обучать грамоте малолетних и лечить можно только с разрешения генерал-губернатора, и Шаховскому пришлось оставить обучение грамоте, хотя лечение больных при отсутствии в Туруханске какого бы то ни было врача, по-видимому, и после этого ему фактически не воспрещалось.

Но главное внимание пришлось обратить на хозяйственную деятельность, которой никто не ставил препятствий, и Шаховской всю свою энергию направляет на попытки акклиматизировать в Туруханске хлебные растения и огородные овощи. Немного позднее посетившее Туруханск начальство - енисейский окружной начальник - с похвалой отзывается о его деятельности: «Шаховской проводит время в исполнении обязанностей, налагаемых религией и чувством любви к ближнему и к пользе народной, посвящает себя и всё у него имеющееся на добрые и богоугодные дела. В начале сего года внёс он за здешних мещан 370 р. недоимки, делает пробы разведения овощей, распахивает пол-десятины для посева озимого хлеба, сам рубит жерди и тальник, собирает и изучает местные растения. Лечит он очень удачно: имеет он достаточные сведения как по медицине, так и в фармакопее, коих лекции слушал у доктора Лодера, и вылечил окружного начальника».

Казалось бы, после такого отзыва положение Шаховского (поскольку ссыльные зависели от местного начальства - мог же Шаховской заниматься лечением, несмотря на приказ губернской власти), должно было улучшиться, но с местными самодурами трудно сохранить хорошие отношения, и почти немедленно после отправки губернатору этой бумаги окружной начальник даёт распоряжение «внушить Шаховскому» не становиться в церкви выше начальства и не забывать своего положения ссыльного.

А всё-то дело было в том, что, когда окружной начальник стоял в церкви, пришли ссыльные декабристы и стали: Бобрищев рядом с ним, а Шаховской впереди, что уже само по себе показалось начальству дерзостью, а ещё после этого Шаховской, проходя мимо квартиры начальника, «фамильярно» посмотрел на него. Вызванное этим раздражение его высокоблагородия дошло до того, что он велел передать Бобрищеву и Шаховскому, что если он перед этим и приглашал их к себе несколько раз для беседы, так только для того, чтобы разузнать их образ мыслей. Так Шаховскому пришлось на себе испытать справедливость стихов:

Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев и барская любовь.

К счастью для Шаховского, ему не пришлось особенно зависеть от подобных людей. Мы уже видели, что он посылал письма разным лицам в Россию, не забывали его и в России и, если для 1826 г. у нас нет сведений, то в 1827 г. -  он получает 22 января «письма» (без указания количества) и в следующие месяца 8 писем.

По-видимому, и в средствах он не нуждался, так как о бедности его в донесениях не упоминается ни разу, а полученные 400 руб. 22 января 1827 г. были им почти целиком истрачены на уплату недоимки туруханских мещан и после этого до сентября денег ему больше не присылалось, по крайней мере, официально.

Оговариваюсь, «официально», так как само правительство признавало, что, «по дошедшим вновь верным сведениям, некоторые из поселённых в Сибири государственных преступников получают помимо всякого за ними надзора через купцов не только посылки, но и письма» (предписание енисейского губернатора от 14 ноября 1928 года за № 263).

Только в самый момент перед возвращением его из Туруханска, когда следовавшие ему посылка и 500 руб. асс. были задержаны в Красноярске, очевидно, «во избежание излишней переписки», у него не оказалось достаточных средств для содержания себя на пути в Красноярск, и заседатель снабдил его суммою в 100 рублей асс. заимообразно, которые Шаховской вернул ему из Красноярска при особом письме. А затем ему и вообще не пришлось долго жить в Туруханске.

Как раз в разгар хозяйственных хлопот его прибыл 12-го августа 1827 г. за ним из Енисейска нарочный казачий урядник Нифантьев, привезший распоряжение губернатора, чтобы Шаховского отправить немедленно в Красноярск. Из привезённого им распоряжения губернатора от 26 июля видно, что «высочайше повелено поселить его в каком-либо ином городе губернии». При этом туруханскому заседателю вменялось «в непременную обязанность распорядиться отправлением Шаховского таким образом, чтобы он отнюдь ни в чём не потерпел, ибо на сие есть высочайшая государя императора воля».

Заседатель немедленно распорядился отправлением и дал Нифантъеву любопытную инструкцию: «Предписываю с получением сего немедленно отправиться из Туруханска в Красноярск в приготовленной крытой лодке с находящимся здесь Фёдором Шаховским и таким образом продолжать путь, чтобы Шаховской не потерпел каких-либо неблагоприятностей, особливо по нынешнему времю, водным путём и иметь неусыпное попечение о сохранении оного равно и о имени его, находящемся при нём, по станциям до Енисейска для тяги лодки брать потребное число лошадей или собак, а буде оных не случится, тогда пристойное число людей... по прибытии в Красноярск доставить его превосходительству».

Всего, таким образом, Шаховской пробыл в Туруханске одиннадцать с небольшим месяцев. Дальнейшая судьба его известна: в Красноярске, который выбрал ему для жительства Степанов, очевидно, по своему усмотрению, ему не удалось долго прожить, и почему-то в 1828 г. (число неизвестно) он был переведён в Енисейск, где жил на частной квартире, а вскоре был признан сумасшедшим и помещён в больницу, а в самом конце 20-х годов переведён в Россию по ходатайству родственников.

7.

За время его пребывания в Троицком монастыре в Туруханск вновь были присланы декабристы, на этот раз трое: Кривцов, Аврамов и Лисовский в сопровождении квартального надзирателя Артемьева. Все они были молодые люди, проведшие уже год на «каторжных работах» в Читинской тюрьме, где они жили в культурной обстановке и могли значительно пополнить своё образование.

Приехали они втроём, так что перед своими предшественниками в Туруханске они уже имели громадное преимущество, имея возможность не страдать от одиночества и вести существование, хотя до известной степени приближающееся к жизни цивилизованных людей. С собой они привезли солидные научные книги (очевидно, год в Чите даром не прошёл!) и здесь занялись продолжением своего самообразования. Двое из них, Аврамов и Лисовский, были люди не богатые и даже бедные, но Кривцов получал от матери достаточные средства и на троих хватало (всего за 11 месяцев он получил 1000 руб. асс. и 8 посылок, из которых одна на 500 р.).

За это же время получили, хотя и немного, его товарищи: Лисовский - 150 р. асс. и посылку, содержавшую мерлушковый картуз, шёлковые перчатки, 7 пар носков, 3 куска холстинки, платок шёлковый и пузырь нюхательного табаку, и Аврамов - 150 р. асс. и 2 посылки, хотя нам и неизвестно, от кого. С такими средствами в Туруханске жить было возможно. Сразу же по приезде сотоварищи заняли одну небольшую комнату, а затем с 1 сентября взяли в аренду лучший в Туруханске дом мещанки Скорняковой на год за 160 руб., в котором у них было две комнаты и у каждого свой письменный стол для занятий, и приобрели несколько коров для молока и убоя зимой на мясо.

«Туруханская зима трудно далась ему и его товарищам, - пишет Гершензон по неизданным до сих пор письмам Кривцова. - Он ещё осенью получил из дома деньги, табак, чай и бельё, с осени же сделал запасы на зиму, изба у них была тёплая, для хозяйства нанята баба, лет 50-ти. Так что особенных материальных лишений они не терпели».

Но на них убийственно действовала жизнь взаперти, так как сразу приспособиться к туруханским условиям они не смогли. «Вы себе представить не можете, - писал Кривцов матери, - какое неприятное влияние имела на меня так называемая здесь тёмная пора. Бывало целый день ходишь, как сонный, не имея сил ни за что приняться, ляжешь в постель, думая заснуть, но совсем противное, сон пройдёт, глаза прояснеют, но только до тех пор, пока встанешь».

Одно утешение всё-таки было у них, что их не забывают: уже 21 июля пришли письма Лисовскому и Аврамову, 21 сентября два письма Кривцову и посылка Аврамову и почти каждая почта, приходившая раз в месяц, привозила им вести из внешнего мира или из далёкой родины тому или другому. Счастливее всех в этом случае был Кривцов: у него были постоянные корреспонденты на родине в лице матери и сестёр, и писали ему и другие родственники. Всего Кривцов получил за 11 месяцев 22 письма и сам отправил 9, тогда, как за это же время Лисовский получил 13 писем и отправил одно, а Аврамов получил 4 и первое письмо отправил только 4 июля 1829 г.

Главным занятием ссыльных было чтение. Кривцов привёз с собой из Читы свыше 20 книг, среди которых были: «Опыты» - Монтеня», «Мысли и провинциальные письма Паскаля», «Всеобщая история» - Мюллера и Фома Кемгаийский,  а из русских - сочинения Батюшкова и присланы были ему позднее, по его просьбе, сочинения Державина, Пушкина, Жуковского, «История» - Карамзина, составлявшая тогда последнюю книжную новинку и производившая громадное впечатление на всё читающее общество, а из иностранных: шеститомное сочинение «Принципы литературы» - Батте, Адам Смит - «О богатстве народов» и проч. Замечательно, что книг лёгкого чтения у них совершенно не было. 

Время проходило приблизительно одинаково: вставали в 7-8 часов утра, после чая и утренних разговоров в 9 ч. садились за работу - чтение и перевод с иностранных языков, в 2 ч. обед, затем отдых, после которого продолжительная прогулка, затем до 9-ти переводы с перерывом для чая, после вечерних занятий часа два лёгкие развлечения и после ужина спать (Гершензон, 208-220). Так прошла вся зима и наступила весна. За всё это время им пришлось пережить только один крупный и неприятный инцидент.

При усиленной зимней топке в кухне загорелось деревянное олечье. Пожар был быстро и благополучно потушен, но хозяйка устроила Кривцову и остальным скандал и, не довольствуясь этим, подала прошение начальству, требуя убрать «преступников» из её дома. Кривцов с товарищами должны были представлять объяснения, ссылаясь на то, что они наняли дом на год до 1 сентября и на то, что они «завелись многими вещами» и просили их не выселять. Дело дошло до Енисейска, и в мае окружной начальник разрешил им «пробыть условное годичное время».

Уже самое распределение времени товарищей показывает, что они считали своё туруханское пребывание только временным и готовились к переходу к какой-то другой жизни, где нужны им будут и иностранные языки и почерпнутые из серьёзных научных книг знания. Действительно, Кривцову впоследствии пригодились все эти данные, и, когда он вернулся в Европейскую Россию, все, знавшие его, обратили внимание на громадный умственный прогресс его за время сибирской ссылки: в 1837 г. старший брат его, Николай, писал матери: «Сергей здоров и физически и духовно.

Прожив 10 лет вне Европы, он тем не менее прекрасно осведомлён обо всём, что совершилось в ней за это время, создания новейшей литературы, успехи цивилизации, словом, все завоевания века ему знакомы и близки и, вернувшись в общество, он внешне будет на одном уровне со всеми, а по существу будет и выше общего уровня, благодаря размышлениям, которые питали в нём разнообразные перипетии его жизни».

Но положение Кривцова оказалось исключительным. 28 мая 1829 года прибыл нарочный из Енисейска (у Гершензона неправильно: 1-2 июня) с предписанием к заседателю «что получении сего немедленно отправить с сим же нарочным находящегося в Туруханске государственного преступника Кривцова прямо в Красноярск», и в тот же день Кривцов уехал вверх по Енисею туда, где климат мягче и лучше живут люди, и где ему очень хорошо удалось прожить в Минусинске 2/2 года среди хороших и расположенных к нему людей.

Можно себе представить, каково было настроение его сотоварищей, остававшихся в Туруханске, притом остававшихся без всяких средств к существованию, да и сам Кривцов расставался с ними с грустью, думая, чем они будут жить теперь. Заботил этот вопрос и мать Кривцова, и она сейчас же списалась с отцом Аврамова, побуждая его так же настойчиво хлопотать о переводе остальных на юг, как до сих пор хлопотала она. Писали родные Кривцова и сами оставшимся в Туруханске, и позднее одна из сестёр его послала Аврамову 50 р. и табаку. Но, конечно, от этого судьба Аврамова и Лисовского не изменилась, и им пришлось искать самостоятельных источников существования в том крае, где они должны были прожить всю свою остальную жизнь.