Первый политический процесс в Сибири

(по материалам процесса над И.И. Сухиновым)

Л.Я. Подольская, С.В. Кодан   

В карательной системе самодержавной России важное место принадлежало судам. Наиболее полно их классовое назначение проявлялось в политических процессах, в которых "отражались ярко и сильно оба врага - революция и старый порядок - в их взаимной борьбе, отражались в самые критические, в самые драматические для них моменты". Девятнадцатый век в истории России знаменовался крупными политическими процессами, среди них особое место занимает процесс над декабристами. Жестокость приговоров Верховного уголовного суда и военно-судных комиссий потрясла не только Россию, но и всю Европу.

Одним из трагических аккордов в судебной расправе царизма над декабристами стал военно-полевой суд над И.И. Сухиновым, продолживший судебную расправу над декабристами. Трагические события в Зерентуе привлекли внимание мемуаристов, исследователей. Историография процесса по делу декабриста Сухинова не исчерпывает всех аспектов проблемы. Не рассмотрены историко-юридические вопросы процесса. Поэтому авторы ставят задачу показать в историко-правовом ключе: 1) процедуру следствия и суда, 2) юридическую квалификацию заговора и 3) ход исполнения приговора по делу И.И. Сухинова.

Сибирскому процессу И.И. Сухинова предшествовало его осуждение военным судом по делу о восстании Черниговского полка.

Почему же И.И. Сухинов не был осуждён вместе с большинством декабристов Верховным уголовным судом в Петербурге? В ходе следствия царизм, напуганный количеством привлечённых к расследованию, стремился принизить размах движения и его влияние на умы подданных. Заботясь о политическом престиже перед Европой, Николай I вынужден был пойти на выделение материалов по делу о тайных обществах в несколько делопроизводств с различной подсудностью. Главные виновники предстали перед Верховным уголовным судом, полковые суды рассматривали дела солдат-декабристов.

К петербургским процессам примыкало и дело о возмущении Черниговского полка. В спешке готовя судилище над первыми революционерами, следствие не всегда могло определить подлинную роль того или иного обвиняемого в движении, отсюда неправомерное обвинение и осуждение, не соответствующее вине. Таких примеров можно привести довольно много. Показательна в этом отношении и судьба И.И. Сухинова, чью подлинную роль в восстании черниговцев и его подготовке следствие не сумело раскрыть в достаточной полноте. Только поэтому он не предстал перед Верховным уголовным судом.

В день коронации Николая I, 22 августа 1826 г., в украинском городке Василькове состоялось объявление "высочайше конфирмованного" приговора декабристам-черниговцам. Император вновь прибег к фарсу "помилования", заменив смертный приговор военно-судной комиссии в отношении И.И. Сухинова, В.Н. Соловьёва, А.А. Быстрицкого и А.Е. Мозалевского и определив "отправить в каторжные работы вечно". Черниговцев препровождали к месту исполнения приговора по системе этапных тюрем - "по канату" - вместе с уголовными преступниками. Из статейного списка черниговцев было ясно, что они были осуждены "за участие в возмущении против высочайшей власти", тем самым они признавались государственными преступниками и на них должен был быть распространён особый порядок этапирования на лошадях под охраной жандармов.

Такая практика (только сопровождавшими были не жандармы, а особо уполномоченные конвойные) сложилась в XVIII в. и действовала в начале нового столетия. Несмотря на тенденцию расширения применения сибирской ссылки в системе наказания, правовая регламентация значительно отставала от практики. Принятие уставов 1822 г. фактически закладывало основы правового регулирования уголовной ссылкой. Правовая регламентация политической ссылки закладывалась специальной инструкцией, данной фельдъегерям, сопровождавшим декабристов, то есть особый порядок препровождения политических ссыльных к месту исполнения приговора только складывался, что и породило сложность и противоречия в его осуществлении.

Сухинов и его товарищи были выведены из установленного порядка этапирования политических ссыльных, и это существенным образом отразилось на их положении. Смрадные и тесные тюрьмы совершенно расстроили их здоровье, тяжёлые страдания причиняли оковы, особенно наручники - железная палка без колец. При переходе от Калуги до Москвы тяжело заболели Соловьёв и Мозалевский, их доставили в тюрьму привязанными верёвками к повозкам со скарбом. В Москве в горячке слегли И.И. Сухинов с А.А. Быстрицким. Ещё более тяжёлым стал сибирский этап. Об угнетённом моральном и физическом состоянии Сухинова вспоминала М.Н. Волконская.

Пешее этапирование в каторжные работы фактически превращалось в дополнительное тяжкое наказание. Закон предусматривал предельный срок каторги в двадцать лет, исчисление начиналось со дня прибытия к месту исполнения приговора.

Декабристов, в том числе и черниговцев, заковали в кандалы, хотя это противоречило ст. 15 "Жалованной грамоты" 1785 г. и разъяснению Сената от 1827 г., по которому от заковывания "исключались те ссыльные, кои до осуждения не подвергались вновь суду за новое преступление: сии идут в места назначения просто, под строгим токмо надзором". "Инструкция фельдъегерям" предусматривала обязательное заковывание в ножные кандалы. Заковывание было распространено и на этапируемых уголовных.

Изнурительные сибирские этапы заняли 1 год 6 месяцев и 11 дней, видимо, тогда и родился замысел сухиновского заговора.

Вместе с черниговцами (три человека) следовали ещё семеро военнослужащих, осуждённых за различные формы протеста против крепостнических порядков в армии. Среди них был двадцатипятилетний П. Агеев, "выключенный из военного звания за произведённый во 2-м эскадроне лейб-гвардии Уланского полка бунт, наказан шпицрутенами со ссылкою в Нерчинские рудники".

В марте 1828 г. черниговцы прибыли в Большой Нерчинский завод. Нерчинская горная экспедиция, не получившая специальных указаний о содержании черниговцев и исходя из указа о ссылке в Нерчинскую каторгу "возмутителей народа", направила их 12 марта в Зерентуйский рудник. В Зерентуе И.И. Сухинов, В.Н. Соловьёв и А.Е. Мозалевский оказались в условиях, существенно отличавшихся от положения декабристов в Чите. Особый режим, установленный для декабристов, на них не был распространён. Узники Зерентуя без ограничений передвигались по руднику, жили на вольной квартире и даже отлучались в Нерчинский завод. В этот период ещё не сложилась чёткая и отлаженная система в управлении местами ссылки и в особенности политическими узниками.

Горная администрация сквозь пальцы смотрела не только на факты массового пьянства каторжан. Фактически бесконтрольны были осуждённые и в денежных вопросах. Большинство исследователей обращают внимание на то, что Сухинов и его товарищи оказались владельцами значительной суммы денег. Источник финансирования до сих пор не установлен. Любопытно, что следствие не уделило этому должного внимания, а ведь было установлено, что ни И.И. Сухинов, ни В.Н. Соловьёв, ни А.Е. Мозалевский ранее не располагали даже самыми минимальными средствами. Возможно, что и дознаватели, и судьи, и комендант Лепарский не были заинтересованы в точном исследовании этого эпизода.

В ходе расследования была установлена цель заговора: освобождение всех каторжан Нерчинского округа, восстание всех ссыльных и уход за границу. И. Сухинов после поражения восстания Черниговского полка, испив горечь политического и военного краха, не был сломлен духовно. Он "поклялся всеми средствами вредить правительству". Это стало его жизненною потребностью, "освободить себя и всех было его любимою мыслью". Любовь к отечеству, составлявшая всегда отличительную черту его характера, не погасла, но, по словам самого Сухинова, она как бы превратилась в ненависть к "торжествующему правительству".

Настроения Сухинова были известны не только товарищам, делившим с ним кров и каторжный труд, но и декабристам, находившимся в Чите. Недаром М.Н. Волконская пыталась умерить проекты Сухинова, она делала это не по собственной инициативе, а сообщала ему мнение декабристов: известно, что декабристы определённое время серьёзно обдумывали планы побега, но в силу ряда причин (в частности, опасения новых жестоких наказаний) отказались от этих проектов. Настроения Сухинова, человека горячего и несдержанного, через осведомителей могли достигнуть ушей начальства, но оно не придавало этому значения. Ведь даже на первый донос администрация не прореагировала. Между тем речь шла о побеге государственных преступников, подлежащих особому контролю.

Таким образом, здесь налицо недонесение о государственном преступлении, а возможно, и попытка сокрытия подготовки восстания. Видимо, поэтому и органы дознания, и суд сосредоточили всё внимание на исследовании факта организации массового побега. Возможно, что это стимулировало коменданта при Нерчинских рудниках Лепарского скорее окончить дело. Если бы разрабатывались политические аспекты побега, то не поздоровилось бы ни Лепарскому, ни генерал-губернатору Восточной Сибири. Видимо, этим можно объяснить успокоительный рапорт Лепарского: "Относительно же государственных преступников, находящихся в моём заведении, ничего мною не замечено, чтобы происшествие, случившееся в Зерентуйском руднике, имело какое на них вредное влияние". М.В. Нечкина отмечала, что эти заверения Лепарского не соответствовали действительности, в декабристских мемуарах строки, посвящённые Сухинову, полны тревоги и сочувствия к нему.

Вопрос о назначении военного суда над заговорщиками таит много неясностей. Несмотря на то что император дал личное указание Лепарскому "всех предать немедля военному суду, по окончании коего над теми, кои окажутся виноватыми, привести в исполнение приговор военного суда по силе § 7 учреждения о действующих армиях и впредь в подобных случаях разрешаю руководствоваться сим же правилом, донеся о том начальнику Главного штаба моего и министру императорского двора". Так самодержец закреплял указание о порядке расследования и наказания за сухиновское дело на будущее как норму.

В качестве дознавателей выступила Нерчинская горная контора, материалы легли в основу донесений фон Фриша императорскому кабинету, Лепарскому и лично императору. До получения указания все причастные к заговору лица, кроме скрывшегося В. Бочарова, а также В. Соловьёв и А. Мозалевский были взяты под стражу, велись энергичные поиски беглеца. 30 мая была сформирована специальная следственная комиссия, в состав которой вошли берггауптман Киргизов, коллежский секретарь Нестеров и прапорщик Анисимов. Комиссия пьянствовала, творила бесчинства. Горбачевский писал, что это были невежественные, развращённые и бесчувственные люди, высказывалось мнение, что можно было в этот период многое изменить, если бы Мозалевский и Соловьёв располагали средствами.

Новая комиссия в составе презуса Чебаевского и секретаря Казакова закончила следствие к началу сентября 1828 г. Пятого сентября того же года "список из следствия" был направлен коменданту Нерчинских рудников С.Р. Лепарскому, особому должностному лицу по надзору за находящимися в Чите декабристами.

Участие Лепарского в расправе было далеко не случайным. Во-первых, "интересы" Зерентуйского дела затрагивали интересы его ведомства, созданного для надзора за декабристами, и, во-вторых, он пользовался личным доверием императора и являлся полномочным представителем центральных учреждений расправы над декабристами на Нерчинской каторге. Монарх был уверен, что его воля будет беспрекословно исполнена.

Мы уже отмечали, что программой действия для Лепарского явился царский указ от 13 августа 1828 г. Данный указ имел двоякое значение. Во-первых, он распространял на заговорщиков военно-уголовное законодательство военного времени, и, во-вторых, комендант Лепарский получил полномочия главнокомандующего армией, поскольку § 7 главы I Учреждения для управления большой действующей армией от 27 февраля 1812 г. гласил, что "он (главнокомандующий. - Авт.) утверждает окончательно смертные приговоры, лишение чинов и гражданскую смерть по судам над обер-офицерами, штаб-офицерами и полковниками, и приговоры сии приводятся в действие по его приказанию". Выписка из Учреждения была приложена к указу о предании военному суду.

Что же касается относительно предания участников раскрытого заговора военному суду, то на такое решение определённое влияние оказало разрешение доложенного Кабинетом дела "о буйстве и сопротивлении военной и горной команде, произведённых ссыльно-рабочими Нерчинского горного ведомства в Кличкинском руднике". 19 июля 1828 г., то есть за месяц до рассмотрения дела И.И. Сухинова, Николай I наложил резолюцию "всех судить военным судом, что и впредь исполнять с ними, когда будут противиться военной силе". Этот указ был опубликован только 31 августа 1828 г. и на момент решения Зерентуйского заговора формально не вступил ещё в законную силу. Практически же именно этот, ещё "незаконный" указ был применён в деле декабриста И.И. Сухинова.

Военно-уголовное судопроизводство было характерной чертой николаевской эпохи. "Возрастающее преобладание военного судопроизводства повело за собою то, - писал А.И. Герцен, - что с каждым годом действия уголовных палат сокращаются, а военно-судных комиссий увеличиваются. Можно подумать, что Россия объявлена в бессменном осадочном положении".

Сообщив Лепарскому об указе Николая I о применении § 7 главы I Учреждения для управления большой действующей армией от 27 января 1812 г., определявшем возможность вынесения и утверждения смертного приговора, центральные власти умолчали о наличии ещё одного закона, несколько ограничивающего использование данного нормативного акта в мирное время. Статья XVII "высочайше утверждённых" "Правил, по коим должны главнокомандующие управлять армиями в мирное время" от 12 декабря 1815 г. определяла, что "командиры <...> отдельных корпусов уполномачиваются также утверждать окончательно и приводить сами собою в исполнение приговоры до полковника по всем делам, по коим не будет подсудимый подлежать лишению жизни или чинов; а сии только последние обязываются они присылать в генерал-аудиториат, который с мнением своим представлять будет на наше усмотрение". Таким образом, если следовать действующему законодательству, данный закон должен был бы по его смыслу ограничить наказание, исключив смертную казнь. Это соответствовало бы общим принципам наказания ссыльных, приговариваемых только к тяжелейшим телесным наказаниям, нередко являвшимся замаскированной формой смертной казни, с последующим ужесточением режима содержания: налагались оковы, колодник содержался в тюрьме прикованным к стене или выводился на работу прикованным к тачке.

По существовавшему на Нерчинской каторге до упомянутого указа 31 августа 1828 г. порядку подобные дела рассматривались в административном порядке Нерчинской горной экспедицией, определявшей различные виды телесных наказаний (плеть, лозы), а также срок употребления скованным и прикованным к тачке или стене. Решения экспедиции передавались на утверждение генерал-губернатора Восточной Сибири, являвшегося одновременно по должности и главным горным начальником. Указ от 31 августа 1828 г. изменил этот порядок лишь в отношении рассмотрения дел о возмущениях ссыльных военным судом, но смертная казнь за эти деяния ссыльных введена не была.

Лепарский указом Николая I не только получил право возможного утверждения смертного приговора, но и был обязан "впредь в подобных случаях <...> руководствоваться сим же правилом, донося о том начальнику Главного штаба и министру императорского двора".

По окончании следствия для рассмотрения дела был учреждён военный суд. О его "беспристрастности" говорить не приходится, поскольку президентом суда (председателем) был назначен бывший презус Следственной комиссии Рик, известный своим жестоким обращением с декабристами в Благодатском руднике. В состав суда также вошёл бывший член Следственной комиссии Чебаевский, а также ещё два горных офицера.

Суд ничего не выяснил нового, материалы следствия были подтверждены, но Сухинов по-прежнему всё отрицал. Сама обстановка не способствовала выяснению всех обстоятельств дела, поскольку "комендант Нерчинских рудников, находившийся в Чите при государственных преступниках, торопил военно-судную комиссию кончить дело Сухинова как можно быстрее". В середине ноября суд окончил работу.

Суд признал И.И. Сухинова виновным в подготовке побега, "принявшего злоумышление набрать партию ссыльных <...>, с ними взять насильственно в Зерентуйском руднике <...> ружья, порох, пушки и денежную казну, идти по прочим рудникам и заводам, разбивать всюду тюрьмы для присоединения к себе колодников <...> к общему бунту, усиля же свою разбойничью шайку, пробраться в Читинский острог, где освободить государственных преступников". Суд решил, что поскольку Сухинов "сослан в Нерчинские заводы в работу за участие в возмущении против высочайшей власти, довольно доказывается виновным; почему на основании указа 1775 года, апреля 28-го дня, не домогаясь от него, как шельмованного и лишённого всех прав и доверия, собственного сознания за вышепрописанные его на сии злодеяния покушения, по силе узаконений воинских артикулов на 99-й толкования, 127, 135 и 137-го с толкованием указа 1754 года мая 13-го пункта 8-го, учинить ему, Сухинову, смертную казнь, но, сообразуясь с силою указов 1754 года сентября 30-го и 1817 декабря 25-го дня до воспоследования разрешения наказать его кнутом тремястами ударами, поставить на лице клейма и, дабы он впредь подобных к преступлению покушений сделать не мог, заключить его, Сухинова, в тюрьму".

Любой из приведённых в приговоре воинских артикулов предусматривал смертную казнь, а указ от 13 мая 1754 г. (п. 8) разрешал применение телесных наказаний при допросах, оправдывая не давшие результатов методы следствия. Вместе с этим указ от 30 сентября 1754 г. взамен этого предусматривал клеймение и употребление в тяжёлую работу. Ссылка же на указ от 25 декабря 1817 г. исключала "рвание ноздрей", предусмотренное ранее судебными нормативными актами. Приговор в отношении других участников заговора основывался на тех же законах, за исключением П. Голикова, обвинявшегося по ст. 72 Соборного уложения 1649 г. за убийство предателя Казакова.

Приговор военного суда вполне соответствовал нормам законодательства о каторге. Применение телесного наказания, которое могло превратиться в наказание смертью, должно было способствовать устрашению сибирских колодников, "чтобы, глядя на то, иным не повадно было".

Лепарский не согласился с приговором военного суда. Он постановил: "Вместо того, согласно полевого уголовного положения <...> главы II § 7 , главы V, § 40, определяю: Ивана Сухинова расстрелять". Указанный ранее § 7 давал право утверждения смертного приговора, а § 40 главы V "О неповиновении" Полевого уголовного уложения для большой действующей армии определял, что "склонение к бунту и неповиновению, хотя бы и не произвело возмущения, наказывается смертию".

На основании этих же узаконений Лепарский постановил расстрелять П. Голикова, В. Бочарова, Ф. Моршакова, Т. Непомнящего и В. Михайлова. В отношении остальных 13 подсудимых приговор к телесным наказаниям от 200 до 300 ударов кнутом был оставлен в силе.

Как представляется, нельзя согласиться в полной мере с утверждением М.В. Нечкиной, что Николай I лишь допускал возможность смертного приговора, а вина за его вынесение полностью ложиться на Лепарского. Безусловно, педантичный слуга престола выполнял царскую волю. Возможно, что аналогом для его решения был не только широко истолкованный николаевский указ, но и приговор Верховного уголовного суда, суровость которого предусматривала возможность проявления "царской милости", но в соответствии с "Правилами..." 1815 г. и с Полевым уголовным уложением Лепарский произвёл строгий обряд смертной казни. Поэтому не следует ставить в вину старому служаке Лепарскому известную записку об обряде казни. Она была лишь конкретизацией закона, определявшего: "Для присутствия при смертной казни выводятся в строй все войска <...> (§ 88).

На месте казни заблаговременно приготовляется утверждённый в земле столб, за коим вырывается яма (§ 90). По прочтении <...> при барабанном бое надевается на преступника белая длинная рубаха. Священник даёт ему последнее благословение и удаляется (§ 95). Конвойные завязывают преступнику глаза, отводят его к столбу и привязывают к оному (§ 96). Пятнадцать рядовых, при одном унтер-офицере, приближаются к столбу, имея заряженные ружья, и, не доходя пятнадцати шагов, останавливаются, прикладываются и стреляют, целя в грудь, дабы смерть была нанесена преступнику мгновенно (§ 97).

Сия команда подходит так, чтобы преступник не слыхал её приближения, останавливается, изготовляется, прикладывается и стреляет не по команде, а по знаку унтер-офицера рукою (§ 98). Ежели бы случилось, что с первого раза преступник не застрелен, то ружья поспешно заряжаются в другой раз, и всякий стреляет поодиночке (§ 99). Во всё время приговора до окончания казни продолжается барабанный бой (§ 100). По совершении казни тело преступника снимается со столба и повергается в приготовленную для оного яму <...> (§ 101)". Реально исполнение приговора превратилось в одну из страшнейших расправ в истории сибирской ссылки.

И.И. Сухинов готовил восстание всех узников Сибири, это была политическая акция. Заговор возглавлялся революционером-декабристом и носил политический характер, так он был воспринят властями. Это был первый политический процесс в Сибири. Сухинов говорил, что судилище над декабристами было мщением робкой души. С этих же позиций следует рассматривать и Зерентуйский процесс. Военный суд над декабристом И.И. Сухиновым, жестокая публичная казнь его участников всколыхнули не только Сибирь, болью и гневом переполнились сердца всех передовых людей России.