© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Бунт декабристов» » М.В. Нечкина. «Восстание Черниговского полка».


М.В. Нечкина. «Восстание Черниговского полка».

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Восстание черниговского полка

М.В. Нечкина

В одну телегу впречь не можно
Коня и трепетную лань.

А. Пушкин.

Восстание Черниговского полка неполно отражено в документальном материале. Доклад Аудиториатского Департамента с подробной передачей показаний подсудимых, дело С. Муравьева-Апостола, где несколько раз излагается фактический ход восстания, правительственная переписка по делу о восстании - основные документы, дошедшие до нас. Они имеют ряд отрицательных черт: аудиториатский доклад нельзя сверить с подлинниками дел, так как южное делопроизводство до нас не дошло: нет личных дел ни Сухинова, ни Кузьмина, ни Щепиллы, ни барона Соловьева. С. Муравьев-Апостол давал показания тяжело раненый и умышленно искажал события, стремясь взять вину на себя и выгородить товарищей.

Переписка во время восстания рисует правительственное настроение и ход усмирения, отражая лишь внешнюю сторону дела и не обрисовывая внутренней жизни восстания. Главные участники восстания - С. Муравьев-Апостол, Кузьмин, Щепилло, Ипполит Муравьев не оставили своих мемуаров;  И.И. Сухинова можно причислить к ним же. Воспоминания Матвея Муравьева полны фактических ошибок и неточностей, это понятно, если поверить преданию, что он прятался во время восстания в обозе. Точный и богатый фактами рассказ Горбачевского все же неполон, написан не очевидцем и много времени спустя после восстания. Вероятно, эти особенности документария и цензурные преграды были главными причинами отсутствия в литературе как полного и точного изложения фактов, так и изучения внутренней стороны восстания. Настоящая статья не преследует первой цели. Ее задача -общий очерк противоречивой внутренней жизни восстания с выделением основных его этапов.

Мысль о начале революции хорошо была знакома Южному Обществу. По словам С. Муравьева-Апостола, оно решалось действовать трижды: в первый раз в 1823 году, когда 9 дивизия стояла при Бобруйской крепости, во время предполагаемого царского смотра С. Муравьев-Апостол с некоторыми товарищами положили овладеть государем и потом с дивизией двинуться на Москву, но замысел выполнен не был. Во второй раз решено было действовать в 1825 году при сборе корпуса под Лещиным, когда у полковника Швейковского отняли полк; неуверенность в успехе заставила отложить действия, но с обещанием, что 1826 год никак не будет пропущен. Это третье намерение решено было выполнить во время ожидаемого соединения 37 корпусов для царского смотра. Общество Соединенных Славян только и думало о восстании: члены поклялись действовать, вели подготовку солдат. Этим полна их переписка, из которой до нас дошли небольшие отрывки, это - основное содержание их настроения. Горбачевский вспоминает, что для них не было ни страха, ни преград, что в душе у них «только и было одно слово действовать, с исступлением каким-то бешеным и с отчаянием». Особенно горел этим желанием славянский актив Черниговского полка -офицеры Сухинов, барон Соловьев, Кузмин и Щепилло.

Нам мало известна личность этих славян, особенно последних троих. Кузмин и Соловьев были старыми членами общества, Сухинов был принят позже. Все четверо вошли в тайное общество помимо С. Муравьёва-Апостола. Когда последний узнал от Спиридова, что славяне принимают членами офицеров Черниговского полка, то он остался очень недоволен, «осуждал» и находил неуместной «сию деятельность» и заявил, что «вовсе не желает, чтобы принимали в общество его полка офицеров, которых он лично знает и коих, по его мнению, можно возбудить к восстанию, об'явив об этом накануне дела». Об этом вспоминает Горбачевский. Отсюда ясно, что особой близости между С. Муравьевым и славянами не было, на следствии он усиленно подчеркивал, что славян в общество не принимал.

Случай этот - одно из многих проявлений глубокой розни между славянами и членами Южного Общества. Первые скромные армейские офицеры, почtи сплошь безземельные дворяне без крестьян, живущие на жалованье, зачастую терпящие крайнюю нужду, чуждые сословных предрассудков и твердо усвоившие мысль о «чистой демократии». Они, представители нарождающегося разночинного слоя, не могли понять революции без народа, им чужда была мысль о «военной революции», так хорошо усвоенная Южным Обществом. И вообще по духу и по социальному составу оно было чуждо славянам: там преобладали военные в крупных чинах, дворяне более знатного происхождения, хорошо обеспеченные материально, владельцы земли и крестьян, уверенные в том , что революция будет сделана только войском, послушным их приказанию.

В Южное Общество сначала даже принимали исключительно военных в больших чинах, славяне же с самого основания общества принимали всех без различия - военных, отставных, штатских, без различия чинов и сословий: единственный крестьянин - декабрист, Павел Фомич Выгодовский - член Общества Соединенных Славян. Похож на него и Сухинов, человек «вольного состояния», живший по-крестьянски, подделавший, как и Выгодовский, документ о дворянстве. События, сопутствовавшие слиянию двух обществ - непрерывный ряд иллюстраций глубокой социальной и идеологической розни между Южным обществом и Обществом Соединенных Славян. Посредник между ними, член первого и близкий друг С. Муравьева М. Бестужев-Рюмин, держался со славянами скорее как начальник, чем как равный. Один случай особо характерен: однажды заседание по вопросу о слиянии было внезапно перенесено в другое место, и Бестужев взялся предупредить об этом славян из Черниговского полка. Обещания своего он не выполнил, и славяне на заседание не попали. Возмущению их не было границ. Они сразу поняли, что их хотят удалить от общества, как «опасных или беспокойных людей».

Об'яснение славян с Муравьевым было бурным.

«Черниговский полк, - в бешенстве вскричал Кузмин, обращаясь к Муравьеву, не ваш и не вам принадлежит. Я завтра взбунтую не только полк, но и целую дивизию. Не думайте же, г-н подполковник, что я и мои товарищи пришли просить у вас позволения быть патриотами». Сухинов в сильном гневе крикнул оправдывавшемуся Бестужеву-Рюмину о Сергее Муравьеве: «Если он когда-нибудь вздумает располагать мною и моими товарищами, удалять нас от тех, с которыми мы быть хотим в связи, и сближать с теми, которых мы не хотим знать, то клянусь всем для меня священным, что я тебя изрублю в мелкие куски. Знай навсегда, что мы найдем дорогу в Москву и Петербург. Нам не нужны такие путеводители, как ты и... (тут он взглянул на С. Муравьева)».

Этот случай - грозный предвестник тех непримиримых противоречии, которые развернулись во время восстания Черниговского полка.

Особо выдается среди славян Черниговского полка И.И. Сухинов: его горячность, отвага и беззаветная преданность революционному делу были хорошо известны С. Муравьеву. Конечно, ничто не могло сближать этого романтика-мечтателя, даже думавшего по-французски, человека с утонченнейшим парижским образованием и представителя старинного аристократического рода, с совершенно земным и прозаическим, не шибко грамотным Сухиновым, человеком «вольного состояния». Он был слишком выдающейся фигурой, чтобы не остановить на себе внимания Муравьева. Несколько глухих намеков на его неприязнь к Сухинову сохранены источниками.

Сухинов много раз говорил с Муравьевым о восстании. Готовность черниговских офицеров взбунтовать полк и без него, Муравьева, последнему была хорошо известна. По-видимому, решительное настроение Сухинова, а может быть и какое-то его революционное решение заставляют Муравьева принять меры, чтобы удалить из полка опасного соперника. Он старается о переводе его в Александрийский гусарский полки даже дает ему 1.200 рублей на обмундирование. Этот перевод состоялся, и в ноябре 1825 г. Сухинов получил приказание немедленно туда отправиться, но, «несмотря на все угрозы начальства..., Сухинов не выезжал из Черниговского полка, единственно дожидаясь восстания оного», - пишет Горбачевский. Очевидно, Муравьев не хотел иметь его при себе в начале действий.

21 декабря М. Бестужев-Рюмин приехал в Васильков к С. Муравьеву. Он только что получил известие о смерти матери и хотел получить отпуск в Москву для свидания с отцом, в чем нужна была ему помощь Муравьева, любимца генерал-лейтенанта Рота: бывшие семеновские офицеры не могли ни выходить в отставку, ни получать отпусков, ни быть переводимы в следующий чин. Полковник Тизенгаузен сам не мог отпустить его, но, чтобы дать ему случай попытать счастья через протекцию Муравьева, послал его из Бобруйска в Киев для принятия полкового жалованья. Жалованье уже было принято квартирмейстером и, донеся об этом Тизенгаузену, Бестужев из Киева направился в Васильков.

С. Муравьев, оставив его в Василькове, поехал в Житомир к генерал-лейтенанту Роту, подав предварительно просьбу Бестужева генералу Тихановскому по команде - командующему дивизией (22 декабря). В Житомир Сергей Муравьев поехал с братом Матвеем: он хотел воспользоваться поездкой, «дабы посетить на праздники Ал. и Ар. Муравьевых, по данным мною им еще в Лещине обещанию». Выехали они 24 декабря. На последней перед Житомиром станции братья встретили сенатского курьера, развозившего листы для присяги Николаю I. Он сообщил им первый о событии 14 декабря.

Можно представить себе волнение братьев. Оно усиливалось мыслью, что и Южное Общество, вероятно, открыто.

Сведения об этом носились в воздухе еще до ареста Пестеля. Обстоятельства уже начинали складываться так, что восстание становилось единственным выходом. За обедом у генерал-лейтенанта Рота еще раз подтвердилось сообщение сенатского курьера. Не имея еще никакого определенного решения, братья продолжают намеченный путь и приезжают в Траянов к Александру Муравьеву, который не был членом общества. Граф Шуазель только что получил из Петербурга письмо, где подробно описывалось  восстание 14 декабря. Вероятно, именно к этому визиту в Траянове и относятся слова Матвея Муравьева в его воспоминаниях: «Во время стола не было другого разговора, кроме как о петербургском событии: поминали о смерти графа Михаила Александровича Милорадовича». Осознавалась необходимость действовать.

Под предлогом необходимости спешить в Васильков для присяги, братья распрощались с Александром и отправились в Любар к Артамону, но определенного плана действий еще не было. Бестужев-Рюмин нагнал Муравьевых как раз в Любаре и сообщил про приказ об аресте и о погоне за ними жандармов. Дело было так: 25 декабря к командиру Черниговского полка Гебелю прискакали два жандармские офицера - поручик Несмеянов и прапорщик Скоков. Они передали ему секретное предписание начальника Главного Штаба I армии генерал-ад'ютанта барона Толя немедленно арестовать С. Муравьева-Апостола и опечатать его бумаги. Ни минуты не медля, Гебель с жандармами прискакал к квартире Муравьева, где в то время спал Бестужев-Рюмин и разжалованный в рядовые офицер-семеновец Башмаков. Бумаги, письма и книги Муравьева были забраны, и жандармы с Гебелем ушли, не сказав ни слова. Жандармы с Гебелем утром 26 поехали в Житомир разыскивать Муравьева.

Через несколько минут после обыска к изумленному Бестужеву-Рюмину вбежали четыре славянина, бывшие на балу. Приезд жандармов сразу дал им понять, что ударил час восстания и что надо на что-нибудь решаться. Что привезен приказ об аресте Муравьева, было всем очевидно после обыска. Сейчас же с бала славяне бросились собирать хотя несколько солдат, чтобы арестовать Гебеля, но был праздник, ночь, все солдаты разошлись по деревням. Решено было, что Бестужев-Рюмин сейчас же поедет, стремясь обогнать жандармов, к Муравьеву, чтобы предупредить его о грозящем аресте, а славяне все будут приготовлять к восстанию. Все было выполнено с такой скоростью, что Бестужев четвертью часа раньше Гебеля был на первой станции и нагнал Муравьева и Любаре.

Тем временем жандармы и Гебель, узнав в Житомире, что Муравьевы уехали, бросились по их следам в Любар по Бердичевской дороге, но никого не застали и там. У корчмы они с'ехались с жандармским поручиком Лангом: генерал-лейтенант Рот только что получил приказ об арестовании Бестужева-Рюмина и Ланг только что был в Бердичеве, где «хозяин квартиры» Бестужева сказал, что он уехал в Любар. Гебель сообщил Лангу, что там Бестужева нет, и все ищущие отправились в Бердичев, где узнали, что Муравьевы направились к местечку Паволочь. Тут жандармы решили разделиться: Ланг остался с Гебелелм, а Несмеянов и Скоков раз'ехались в разные стороны искать Муравьевых.

В Любаре, когда мысль Муравьевых и Бестужева лихорадочно работала в поисках планов действий, возникло даже намерение «скрыться» где нибудь, попросту, бежать от надвигающейся революционной грозы. Но эта мысль была отвергнута: «обдумав, что мы несомненно будем найдены, Муравьев решился действовать, надеясь на вспомоществование прочих членов общества». Из Любара Муравьевы вместе с Бестужевым направились через Бердичев на Паволочь. Дорогою отчаявшийся Матвей Муравьев предлагал всем застрелиться. Сергей колебался, а Бестужев-Рюмин, желая отклонить их от этой мысли, предлагал попытаться скрыться в лесах и застрелиться лишь в том случае, если они увидят, «что нет другого спасения». Определенного решения поднять восстание еще не было.

Гебель с Лангом узнал в Паволочах, что Муравьевы выехали на Фастов. Гонка продолжалась. По дороге из Паволочи на Фастов Гебель с Лангом остановились в селении Трилесах кормить лошадей. Они зашли на квартиру поручика Кузьмина, командовавшего 5 ротой Черниговского полка, который, как мы знаем, был в то время в Василькове, чтобы узнать, где Муравьевы. В квартире было темно. Гебель и Ланг зажгли огонь, вошли в квартиру и... увидели там Сергея Муравьева.

Он стоял среди комнаты, совсем одетый, хотя было уже 4 часа ночи. Матвей спал в соседней комнате на кровати. Расставив вокруг дома стражу, Гебель попросил Матвея одеться и затем прочел Муравьевым приказ об их аресте. Братья наружно приняли приказание спокойно. Пригласили Гебеля напиться чаю, «на что он охотно согласился».

Наступало утро. От денщика Кузьмина Гебель узнал, что Бестужев-Рюмин куда-то выехал накануне вечером и что Муравьевы наказывали ему непременно возвратиться в Трилесы на рассвете. Поэтому Гебель стал ждать возвращения Бестужева, желая захватить вместе всех.

Но он не знал, что в тот же вечер, когда уезжал Бестужев, С. Муравьев послал в Васильков к поручику Кузьмину записку, в которой просил Кузьмина приехать в Трилесы, никому не разглашая о присутствии там Муравьева. Кроме Кузьмина, приглашались еще барон Соловьев и Щепилло, но Сухинов не был приглашен.

В ночь на 29 декабря Кузьмин получил записку от Муравьева. Настроение его и других славян, бывших с ним неразлучно, было до крайности возбужденное. Они все время колебались - начать ли действовать без Муравьева или ждать от него известий, - и вдруг известия пришли. Сразу стало ясно, что момент действий настал. Мигом были оседланы лошади. Сухинов поехал с ними, хотя Муравьев и не звал его. Славяне подозревали, что может быть Гебель нагнал С. Муравьева в Трилесах и арестовал его. Единодушно решено было Муравьева освободить: он был необходим для начала восстания. Славяне, давно решившиеся действовать, были, как всегда, очень последовательны: они знали, что повлечет за собою освобождение Муравьева. Предполагая, что Гебель поедет с арестантом в Васильков, куда из Трилес вели две дороги - большая и проселочная - славяне, чтобы не пропустить его, разделились: Кузьмин и Щепилло поехали проселочной дорогою, а Соловьев и Сухинов - большой. Первыми приехали Кузьмин и Щепилло, вскоре - Сухинов и Соловьев. Это было на рассвете.

Сергей Муравьев рассказывает дальше, что Кузьмин, войдя в комнату, спросил у Матвея, - что делать. На это Матвей отвечал «ничего», а Сергей сказал: «Освободить нас». В эту минуту возвратился расставлявший часовых Гебель и набросился с криком на приехавших офицеров, как посмели они говорить с арестантом и отлучаться от своих рот. Кузьмин напомнил Гебелю, что он у себя на квартире, и все вместе отказались ему повиноваться. Гебель взволновался, у него зародились подозрения. Он послал поручика Ланга узнать, готовы ли лошади, но как только Ланг, отворяя дверь, хотел войти в избу, где были караульные солдаты, туда в то время вошли черниговские славяне, чтобы об'явить солдатам роты Кузьмина о восстании. «Успех был неимоверный: солдаты из'явили готовность во всем повиноваться своим офицерам».

Щепилло и Соловьев вышли в сени, отделявшие избу караульни от помещения арестованных и стали совещаться о начале предприятия. Увидя Ланга, направлявшегося к караульне, Щепилло, думая, что он подслушал их разговор, схватив солдатское ружье, стоящее у дверей, хотел пронзить Ланга со словами: «Этого первого надо убить». В это время в сенях был и Сухинов. Ланг успел спрятаться за дверь и держал ее до тех пор, пока Щепилло «не отстал от оной». Гебель отдавал в то время приказания солдатам в караульне на случай бегства Муравьевых и не успел еще кончить, как в кухню вошли все четыре славянина и потребовали у Гебеля отчета, за что арестован Муравьев. Тот отвечал, что это не их дело. Щепилло с криком: «Ты, варвар, хочешь погубить Муравьевых», схватил из рук одного газ стоявших там караульных ружье и «пробил Гебелю штыком грудь». Остальные три славянина также схватили ружья. Гебель кричал солдатам, чтобы их кололи, но те, уже подготовленные, не двинулись с места. Славяне бросились за Гебелем во двор и стали колоть его штыками.

Сергей Муравьев, услыша шум, разбил окно и выскочил на улицу вместе с братом. «Часовой, стоявший у окна сего, преклонив на меня штык, хотел было воспрепятствовать мне в том, но я закричал на него и вырвал у него ружье из рук». Налево от квартиры Муравьев увидел Гебеля в борьбе с Кузьминым и Щепиллою. Сергей нанес Гебелю штыком рану в живот. Гебель вырвался и побежал. Нагнавший его Щепилло переломил стволом ружья правую руку Гебеля между кистью и локтем и нанес несколько ударов и сильную рану штыком. Гебель в жару бросился на него, вышиб ружье и побежал к корчме. Раньше чем офицеры нагнали его, он вскочил в стоявшие около нее порожние крестьянские сани с парой лошадей, погнал их, истекая кровью.

Вдогонку за Гебелем был послан Сухинов и поворотил лошадей назад. Но встретившийся рядовой 5 мушкетерской роты Иванов, вскочив в сани и узнав от Ге6еля, кто он, привез его, по приказанию его, к корчме, несмотря на все запрещения и угрозы Сухинова, приказывавшего Иванову везти на ротный двор... Иванов доставил Гебеля в господский дом и оттуда степью в селение Снитинку в 1-ю гренадерскую роту к капитану Козлову. «Вероятно уже оттуда Гебель был перевезен к себе на квартиру в Васильково».

Теперь и для Сергея Муравьева стало ясно, что выхода нет и нельзя думать ни о бегстве, ни о самоубийстве: надо действовать.

С оттенком скрытой досады и с сильным искажением передает его брат Матвей в своих воспоминаниях: «Обстоятельства так сложились, что восстание непредвиденное, неприготовленное, было уже свершившимся фактом, вследствие грубого, безрассудного обхождения Гебеля с офицерами, уважения которых он не мог снискать. Солдаты ненавидели его, сочувствовали своим офицерам, питали к ним полное доверие, а тем более к Сергею Ивановичу. Они ему говорили, что готовы следовать за ним, куда бы он их ни повел. Офицеры, нарушившие закон военного повиновения, ожидали его решения. Покинуть их значило бы отказаться разделить с нити горькую долю, их ожидавшую, и якобы поэтому С. Муравьев и решился на восстание».

Сам Сергей приписывает огромное значение происшествию в Трилесах: «Происшествие в Трилесах решило все мои сомнения; видя ответственность, коей подвергли себя за меня четыре сии офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение и, отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5-ю роту и итти на Ковалевку, сам поехал вперед для сбора 2-ой Гренадерской роты. Соловьеву же и Щепилле приказал из Ковалевки ехать в свои роты и привести их в Васильков».

Таким образом, даже в своеобразной передаче Муравьевых - славяне остаются последней, непосредственной причиной действия. Ни радости, ни благодарности им за освобождение от ареста и возможность начать восстание у Муравьевых нет. Сергею Муравьеву действительно «ничего не оставалось», как стать во главе восстания. Итак, инициатива восстания Черниговского полка принадлежит славянам и первые организационные меры для проведения этого в жизнь (посылка Бестужева за Муравьевым и посылка Андреевича) приняты ими. Колебаний у них не было. С. Муравьев же с братом и Бестужев колебались даже после принятого в Любаре решения, думали о бегстве и самоубийстве.

До сих пор приходилось довольно подробно излагать события: необходимо было установить непосредственную причину восстания. В дальнейшем можно не останавливаться на подробностях и следить лишь за общими линиями дела.

Вечером 29 декабря 5 рота пришла в Ковалевку. Была сильная метель, и Муравьеву с солдатами пришлось там переночевать. Из Ковалевки Муравьев послал унтер-офицера Какаурова в Белую Церковь к подпоручику 17 егерского полка Вадковскому, уведомляя его, что все открыто, что восстание в Черниговском полку началось и что необходимо содействие 17 егерского полка; он просил Вадковского приехать для переговоров в Васильков, куда сам Муравьев выступил с двумя ротами - 5 мушкетерской и 2 гренадерской поутру 30 декабря. По дороге, в Мытнице, недалеко от Василькова его нагнал приехавший из Брусилова Бестужев. Появление восставших сильно взволновало жителей Василькова: они еще раньше узнали о возмущении. По приказанию приехавшего с конвоем того же 30 декабря (до прихода Муравьева, были всюду усилены караулы, а барон Соловьев и Щепилло взяты под арест). Заметим, что, начиная с Трилес, Сухинов ни на минуту не покидал Муравьева и в Васильков не поехал, а остался при нем в Ковалевке.

В Василькове Муравьев провел окало суток: пришел туда утром 30 декабря, выступил в Мотовиловку 31 дек. Первый этап восстания, полный колебания, нерешительности, действий мало-осознанных и вызванных случайными обстоятельствами, кончился. Васильков был началом нового этапа. Здесь Муравьев увидел себя во главе пяти рот (не доставало 1 гренад. и 1 мушкет.), и здесь впервые пришлось вырабатывать сознательный план восстания. Тут-то окончательно выявились и определились противоречивые силы восстания, два боровшиеся в нем течения: южане во главе с Муравьевым и славяне во главе с Сухиновым.

Перед восстанием сразу стало две задачи: во-первых, внутренне спаять восстание, привлекать участников, держать в повиновении приткнувших, регулировать внутреннюю жизнь восстания, заботиться об его ресурсах, о провианте, деньгах, фураже. Вторая огромной важности задача - выработка плана действий. Кто решал обе задачи? Документы дают несомненные указания, что сам собой сложившийся военный совет, руководивший восстанием, состоял из трех братьев Муравьевых (в Васильков приехал еще Ипполит Муравьев, но, как незнакомый с положением дел, большой роли в этот совете не сыграл) и четырех офицеров - славян: И.И. Сухинова, А. Кузьмина, Щепиллы и бар. Соловьева.

Обе основные задачи, вставшие перед восставшими, решались по разному представителями обоих течений. Отсутствие внутреннего единства деятелей - главнейшая причина неудачи восстания. Разногласие прежде всего проявилось в создании планов дальнейших действий. Тактика Муравьева была выжидательной. Он все время ожидал присоединения новых восставших частей. Особенностью этого ожидания была надежда, что полки, высланные против него, к нему же и присоединятся. Он все время стремился узнать, кого же именно пошлют его усмирять. Эта особенность поставила его в ложное и в корне противоречивое положение бунтовщика, жаждущего встретиться с усмирителями бунта.

Необходимо подчеркнуть, что ставка Муравьева была на южных членов. Ом совершенно проиграл ее: поездка Бестужева-Рюмина кончается неудачей: очевидно, и в поддержке отказали и Кременчугский и Алексопольский полки. Еще ранее обманула надежда на Артамона Муравьева и ахтырских гусар. Вызванный запиской Вадковский дал обещание содействия (он работал в 17 гусарском полку) - этим вызвано движение полка на Белую Церковь, но, очевидно, не смог или не захотел выполнить своего обещания. Другие члены Южного общества изменяют во время восстания, почти все участники - офицеры, кроме славян, бегут. Настоящих попыток связаться со славянами, сосредоточенными вокруг Новгород-Волынска, нет. Рассчитывать на славян Муравьев мог всецело, и он это хорошо знал. Не хотел ли он сознательно обойтись без них? Медлительность Муравьева и выжидательная позиция резко не соответствовали настроению солдат, не говоря уже об офицерах. Чувствуется, что надежда на южных членов почему-то не оставляла Муравьева даже после явных признаков их нежелания действовать.

Славяне же имели план действий еще до момента освобождения ими Муравьева из-под ареста. Еще до того, как они узнали, что Муравьев в Трилесах, был выработан в Василькове план итти на Киев. По их мнению, сделать это необходимо было с предельной быстротой, упасть на Киев, «как снег на голову». А попытка занять Киев, по мнению славян, имела много шансов на успех и произвела бы огромное «влияние на умы». «В Киеве, - пишет Горбачевский, он (С. Муравьев) мог бы надеяться на присоединение Курского пехотного полка и даже других полков, стоявших в окрестностях города. Кроме того, артиллерийские офицеры, находившиеся при арсенале, вероятно, сдержали бы слово, данное ими Андреевичу». Этот план славяне усиленно развивали во время пребывания восставшего полка в Василькове.

Муравьев противился, возбуждение и недовольство солдат росло. Тогда Муравьев пошел на уступки, половинчатость которых восстанию ничего не дала: он послал из Василькова в Киев Мозалевского с четырьмя рядовыми, во-первых, для разведки, во-вторых, для передачи писем, приглашавших к восстанию. Записки Горбачевского сохранили память о трех письмах Муравьева: какому-то генералу, подполковнику (майору) Крупенникову и одному члену польского тайного общества. Два первые письма были отданы по назначению, третье же Мозалевский проглотил, когда был захвачен жандармами.

Следствие знает лишь одно письмо - к майору Крупенникову или Крупникову, передать которое не удалось, так как майор не был разыскан. Но чрезвычайно важно показание С. Муравьева, гласящее, что майора Курского полка Крупенникова указал Кузьмин и настоял, чтобы сам Муравьев написал к нему записку: «по сему разговору с Кузьминым решился я на всякий случай написать к сему майору Крупенникову письмо, которое вручил я для отдачи вызвавшемуся добровольно на сию поездку прапорщику Мозалевскому и дал ему четыре солдата и четыре катехизиса для раздачи в Киеве».

Чрезвычайно важен этот штрих - добровольный вызов Мозалевского. К делу восстания он был привлечен как раз оппозиционным «штабом» Муравьева. Он был болен и по болезни находился в Василькове, в полковом штабе, когда 30 декабря, в четвертом часы пополудни, Муравьев туда вступил. Щепилло, Кузьмин, Сухинов и Соловьев прислали к нему разжалованного из капитанов в рядовые Грохольского с просьбою присоединиться к восстанию, «почему я и пришел к ним». И далее, в развитии восстания, славяне все время поддерживают с ним связь и сообщают ему о всех важнейших решениях. Посылка Мозалевского - осколок плана славян двинуться на Киев. Мозалевский прибыл туда в ночь на новый год, как раз в тот момент, когда Киев только что узнавал о восстании Черниговского полка и готовился действовать. Если бы туда в этот момент явился не Мозалевский, а весь восставший полк, как предполагали славяне, дело могло бы получить совсем другой оборот.

Мозалевский был арестован около Киева, на возвратном пути оттуда к Муравьеву. Видя, что он не возвращается, и Муравьев и славяне поняли, что ставка на Киев безнадежно проиграна. Охлаждение между Муравьевым и славянами становилось все сильнее. Приходилось придумывать что-то другое. Здесь восторжествовала политика Муравьева - выжидание. Полк двинулся из Василькова в деревню Мотовиловку. Брусилов был целью движения.

Вторая задача - забота о внутренней спайке восстания, об управлении его внутренней жизнью - также решалась различно славянами и Муравьевым. Основной вопрос был такой: как поступать с нежелающими примкнуть к восстанию или с колеблющимися. Романтик-Муравьев решал вопрос очень благородно, но совсем не жизненно: тем, кто не желал примкнуть к восстанию, разрешалось уйти. Эту политику С. Муравьева обрисовывают и записки Горбачевского, и материал показаний, собранный аудиториатом. «Ротным же командирам, -показывает подпоручик Войнилович о пребывании С. Муравьева в Василькове, - между прочим, приказал Муравьев об'явить, что если они не пожелают следовать за ним, то могут остаться. Кроме того, было отдано распоряжение об'явить солдатам, что цесаревич Константин никогда не отрекался от царствования, «а письма о сем предмете фальшивые», удостоверяя, что прислан от его высочества из Варшавы польской офицер с тем, чтобы Муравьев прибыл с полком в Варшаву. О всем распоряжении в целом и о праве нежелающих ротных командиров уйти, если они не желают участвовать в восстании, изумленный Вульферт, как рассказывает Войнилович, потребовал письменного предписания, «которое он получил и, не прочтя оного от замешательства, возвратил ему обратно». Это же приказание было передано им капитану Козлову.

2

Славяне же действовали совершенно иначе, по-революционному. Держать всех восставших вместе, препятствовать измене и бегству, поддерживать высокую степень революционной спайки и напряжения - такова была их задача, каких бы жертв это ни стоило. И по всему ходу событий видно, с каким удивительным бесстрашием и самопожертвованием выполняют они эту роль. На первом месте среди них и тут приходится назвать И.И. Сухинова.

И.И. Сухинов - это основной стержень внутренней дисциплинарной спайки восстания. Эта роль его любопытно отразилась в показаниях всех колеблющихся, нерешительных или прямо изменивших делу восстания. Для всех этих лиц Сухинов - настоящее пугало. Вина их революционных действий сваливается на него. Он - главная причина их несчастий. И.И. Сухинов при вступлении в Васильков нес ответственнейшую роль командира авангарда и от его поведения и личной храбрости зависело очень многое. «В три часа пополудни, - пишет И.И. Горбачевский, - авангард С. Муравьева под командой Сухинова спокойно вошел в город, достиг городской площади без всякого сопротивления и не обнаружил никаких неприязненных расположений против жителей» - такова передача лица, всецело преданного восстанию.

А перепуганному до смерти штабс-капитану Маевскому, который был закручен восстанием позже, картина представлялась иною: «...между тем временем вторая Гренадерская и пятая Мушкетерская рота шли с Муравьевым уже в Васильков», показывает он... «при вступлении означенных рот Сухинов, идя впереди с толпою солдат с заряженными ружьями, в большом азарте буйствовал по городу».

Документы при сопоставлении показывают, что никаких особых «буйств», вроде бесчинных грабежей и т. п., не было, был обычный и даже несколько более спокойный, чем обычный ряд революционных мероприятий для захвата города восставшими. Но центральной фигурой вступления в Васильков в представлении Маевского остается с «азартом» действовавший Сухинов. И «он, Маевский, от испуга, что намерены были лишить его жизни за то, что приказал бить тревогу, ушел и, скрывшись в клуне, просидел там до ночи, и хотя искали его, но не нашли».

Подполковник Трухин, заместитель Гебеля по полку во время отлучки последнего для поисков С. Муравьева, тоже испытал на себе тяжелую руку Сухинова. Трухин встретил восставший полк при вступлении его в Васильков. Горбачевский передает, что «миролюбивый вид мятежников ободрил майора Трухина»; надеясь обезоружить их одними словами, он, в сопровождении нескольким солдат и барабанщика, подошел к авангарду и начал еще издалека приводить его в повиновение угрозами и обещаниями; но, когда он подошел поближе, его схватили Бестужев и Сухинов, которые, смеясь над его витийством, толкнули его в средину колонны. Мгновенно исчезло миролюбие солдат: они бросились с бешенством на ненавистного для них майора, сорвали с него эполеты, разорвали на нем в куски мундир, осыпали его ругательствами, насмешками и, наконец, побоями.

Сам Трухин передает дело несколько иначе: «эполеты сорвал с него Сухинов, бросил на землю и топтал их ногами, потом оторвали у него, Трухина, шпагу, взяли его в шайку бунтовщиков, где толкали его и вскоре отвели на гауптвахту под строгий арест, отколь даже без конвою по собственной надобности не выпускали его».

Ответственнейшее поручение Муравьева в начале пребывания в Василькове захватить знамена и полковой ящик, также выпадает на долю Сухинова: по словам Горбачевского, он пошел вместе с Мозалевским на квартиру Гебеля и, входя в дом, последний заметил, «что на левом фланге взвода, назначенного под знамена, не достает нескольких рядов; тут же услышал он в комнатах шум и крик. Он тотчас догадался, что солдаты, оставив ряды, ворвались во внутренность дома и предаются бесчинству. Догадки свои он сообщил Сухинову, который, обнажив саблю, бросился в комнаты и увидел перед собою толпу раз'яренных солдат, готовых принести Гебеля в жертву их мщению. Они оскорбляли несчастную жену своего командира, а некоторые даже предполагали убить ее вместе с малолетними ее детьми.

Сначала Сухинов угрожал смертью тем, которые, забыв военную дисциплину, оставили ряды без приказания офицера, осмелились нарушить спокойствие бедной женщины... Но, видя, что его слова не производят никакого действия, он решился подтвердить оное делом и наказать немедленно первого виновного. Раздраженные солдаты вздумали обороняться, отводя штыками сабельные удары, и показывали явно, что даже готовы покуситься на жизнь своего любимого офицера. Сухинов, не теряя духа, бросился в штыки, осыпая сабельными ударами угрожавших ему убийц, и выгнал их из дома». Мозалевский поддерживал дисциплину у дверей дома. Мужество Сухинова сохранило дисциплину.

Уже упомянутый штабс-капитан Маевский, по словам его, усиленно просил С. Муравьева «уволить» его. «На сие Муравьев согласился с тем, что, когда полк утром будет выступать, то, отойдя версту или более, под видом откомандировки его, Маевского, отпустить». Это слышал Щепилло и сейчас же попросил Маевского итти на квартиру Кузьмина, ночевать вместе (дело было уже в Мотовиловке). Когда ночью Маевский вышел из комнаты, «Кузьмин, Соловьев, Щепилло и Сухинов начали один другому говорить, что никого выпускать не должно, и положили намерение, если только он, Маевский, отлучится, лишать его жизни, что слышала хозяйка дома и после рассказывала Маевскому». Здесь налицо самое резкое расхождение между внутренней тактикой С. Муравьева и славян. Ранее, в Василькове, после того, как Маевский вышел из «клуни», Кузьмин и Щепилло несколько раз приходили к нему на квартиру с пистолетами и Кузьмин говорил притом: «счастлив его бог, что его, Маевского, не застали; однако... не избегнет он наших рук, за ним послано искать».

Поручик Петин, командовавший 2-й гренадерской ротой Черниговского полка, жаловался, что никак не мог «отстать» от бунта, «потому что приверженцами его (Муравьева. - М.Н.) Сухиновым, Кузьминым и бароном Саловьевым был везде преследовал, которые, дабы увеличить шайку свою, наблюдали за ним, Петиным, неотступно, а он никак не мог до З генваря уклоняться от их партии».

Подпоручик Войнилович, призванный к восстанию, получил от Муравьева распоряжения относительно снабжения полка провиантом. Он отложил исполнение поручения, так как был поздний вечер, «а поутру на другой день», как показывает он сам, «в 7 часов пришел к нему, Войниловичу, на квартиру поручик Сухинов с заряженным пистолетом, угрожая, чтобы он, Войнилович, не оставался и шел за полком и не упущал бы никакого средства к выполнению предприятий Муравьева, в чем и требовал от него клятвы. Таким образом Сухинов, вынудив от него, Войниловчча, согласие, ушел от него». После Муравьев позвал его к себе, велел ему принять провиант... Когда Войниловичу Муравьев дает ответственное поручение -приказать капитану Козлову привести 1 Гренадерскую роту туда же, где находится 1-я мушкетерская, то он пугает его Сухиновым, вероятно, зная, как заметна для окружающих роль его в качестве восстановителя дисциплины. Войнилович передает, что Муравьев говорил ему, «что если он осмелится не выполнить данного ему приказания, то посланы будут за ним поручик Сухинов и другие по разным дорогам, которые не преминут поймать и лишить его, Войниловича, жизни».

Многие ответственные распоряжения, в частности, тому же Войниловичу, Муравьев дает через Сухинова. Подпоручик Рыбаковский, услыхав тревогу при вступлении мятежников в Васильков, вышел из своей квартиры и едва только показался на улице, как «в то же время поручик Сухинов, вооруженный пистолетами, подойдя к нему с толпою солдат, требовал от него согласия на их сообщничество». Согласие это Рыбаковский дал, и был поставлен у Киевской заставы с приказанием никого не пропускать, останавливать проезжающих, отбирать у них бумаги и деньги и направлять к Муравьеву.

Подпоручик Кондырев, по его показанию, получил от Гебеля важнейшее поручение - заколоть барона Соловьева и Щепиллу,, если они покусятся освободить себя (они в тот момент сидели в Василькове под арестом). С. Муравьев еще только вступил в город. Кондырев для этого бросился на гауптвахту и «был схвачен Сухиновым». С него сорвали эполеты и шпагу и отвели на гауптвахту под арест. Сухинов и тут сыграл большую роль, помешав убить двух важнейших участников - руководителей движения. Общее заключение Кондырева то, что «насилия и угрозы более всех были оказываемы Кузьминым, Сухиновым и Щепиллой, в чем равномерно участвовал и Соловьев».

Прапорщик князь Мещерский, бывший в Василькове, показывает, что также услышал ввечеру 30 декабря тревогу и выехал верхом посмотреть, что делается в городе. «Вдруг поручик Сухинов с толпою солдат, окружа его, князя Мещерского, и, приставляя к груди его пистолет, говорили, чтобы он согласился быть участником их». По мнению Мещерского, Муравьев тогда еще в город не вступил, а пришел немного позже. К Муравьеву же «представил» Мещерского тот же Сухинов.

Когда Мозалевский арестовывает у заставы поручика Несмеянова и прапорщика Апостола-Кегича, он отправляет их сначала на квартиру к Сухинову, Щепилле, Кузьмину и Соловьеву (они так и жили все вместе), где его допрашивают и привлекают к мятежу, а лишь затем посылают Несмеянова на гауптвахту, а Кегича отпускают на его квартиру.

Даже нижние чины 5-й мушкетерской роты показали, что, по приходе в Васильков, были помещены в одном доме с Соловьевым, Кузьминым, Сухиновым (очевидно, и Щепилло) «и никуда не выпущали при строгом за том наблюдении этих офицеров». Даже еврей Арум Лейба Эпельбейм, получивший приказ от Муравьева доставить немедленно деньги за продаваемый ему, Аруму, провиант, жаловался на славян... «испугавшись, он, Арум Лейба, вышел в другую комнату, где бывшие офицеры Щепилло и Сухинов тоже грозили ему, Аруму; из них Щепилло, показывая ему два пистолета, сказал, что он будет застрелян, если не даст денег»...

Вероятно, трения между славянами и С. Муравьевым обозначились еще в первое время пребывания в Василькове. Сам Муравьев признается в показании, что трения вообще существовали: «четыре офицера Черниговского палка, названные уже мною, бывшие членами славянского общества, упрекали меня не за то, что я их не предупредил, а за то, почему я давно с ними не был откровенен, что они лучше приготовились бы». Совершенно исключительна была роль Сухинова при выступлении восставшего полка из Василькова. «Деятельность и бдительность сего последнего оправдали вполне доверенность Муравьева и его товарищей», замечает Горбачевский. Момент был ответственный: среди солдат замечались нарушения дисциплины, желание пограбить. Некоторые притворялись пьяными, чтобы отстать от полка и предаться бесчинствам. Бдительность Сухинова и строгие меры пресечения беспорядков восстановили дисциплину.

Ночь с 30 на 31 декабря была проведена восставшими в Василькове. С. Муравьев вечером отдал приказ всем ротам собраться на площади около 12 часов дня. По запискам, славяне всю ночь не спали, готовились к походу, вели деятельную агитацию среди солдат, причем заботливость, их предусмотрительность и ясное, практическое отношение к делу налицо: «Каждый занимался своим делом, забывая опасность; деятельность и усердие членов общества были беспримерны: они старались одушевить солдат новым мужеством и поддержать бодрость их духа. Чтобы успешнее действовать на них, они всеми силами старались обеспечить их продовольствием. Сами солдаты в приготовлении к походу показывали не менее ревности: ружья, патроны и вся амуниция были осмотрены с величайшим тщанием, га все недостатки были исправлены».

Но деятельности С. Муравьева в эту ответственную ночь мы не видим. Поведение его странно. Горбачевский пишет: «Посреди общей деятельности один С. Муравьев не принимал участия в приготовлениях: он оставался уединенным, писал целую ночь, но куда и к кому - никто, даже из близких ему, не мог указать». По утверждению П.Е. Щеголева, С. Муравьев в ту ночь давал окончательную формулировку своему «Катехизису», агитационному творению, которому никакой роли в восстании не было суждено сыграть.

В письме к майору Крупенникову Муравьев предлагал ему направиться со вверенными ему воинскими частями в Брусилов. Мозалевский должен был вернуться туда же из Киева. Это ясно показывает, что в результате борьбы двух планов, Муравьевского выжидательного, с расчетом на Южное Общество, и славянского - захвата Киева, был принят компромисс: в Киев на разведку был послан Мозалевский, с приглашением прибыть в Брусилов, а на следующий день решено было выступить из Василькова в Мотовиловку, в надежде соединиться там с ротами Черниговского полка, еще не присоединившимися к восстанию. Мотовиловка же лежала по дороге в Брусилов. Компромиссность эту подчеркивает и Муравьев, говоря, что он сразу склонялся и на Брусилов, и на Киев. Из Брусилова (в случае удовлетворительного ответа Крупенникова) был один переход на Киев, «в противном случае я находился также в расстоянии одного перехода от Житомира».

Ценнейшие показания о смысле похода в Брусилов дал Мозалевский. При приглашении последовать в Брусилов ему сказано было, что там «собраны будут Алексопольский и Кременчугский пехотные, Ахтырский и Александрийский гусарские полки, которые, равно и другие полки, бунтуются, и из Брусилова пойдут к Житомиру, где будто бы собрана уже и 8-ая пехотная дивизия». Когда рота Кузьмина просилась из Василькова на ротный двор в Трилесы «для забрания своих вещей», то он, Кузьмин, дав на роту 200 рублей ассигнациями, говорил: «не идите: мы ни в чем нуждаться не будем, сходит только в Брусилов и Житомир, а потом возвратится опять в Васильков». Достаточно вспомнить, что на Алексопольский полк имел влияние Повало-Швейковский, а во главе Ахтырского стоял Артамон Муравьев, чтобы понять, что Брусилов был новой ставкой С. Муравьева на членов Южного общества.

Всем известно, что по сборе рот в Василькове 31 декабря был отслужен «молебен» и прочтен перед полком священником Кейзером сочиненный Муравьевым катехизис. Сам Муравьев пишет; что катехизис на солдат произвел плохое впечатление, и он вынужден был для поднятия их духа опять прибегнуть к имени цесаревича Константина. Вероятно, это показание С. Муравьева вполне соответствует действительности. Катехизис Муравьева был труден для понимания среднего рядового той поры. Вспомним, что славяне, в том числе Горбачевский, высказывались против этого агитационного приема. Тем замечательнее свидетельство прапорщика Апостола-Кегича, что Сухинов, Кузьмин, барон Соловьев и Щепилло «часто читали солдатам катехизис, говорили им о вольности»...

Без сомнения, это частое чтение есть толкование его солдатам, об'яснение непонятных мест и заодно развитие политических мыслей, прикрытых религиозной формой. Кроме указания на необходимость вольности, солдатам внушалось, что царя быть не должно и что вся армия - в движении. Прапорщик Белелюбский показывает, что солдатам говорилось, «что они идут за веру и свободу, внушая им не признавать царя, а быть только им послушными». Агитацию эту, по его же показанию, вели не только славяне и Сергей Муравьев, а даже его братья, в последнем позволительно усомниться. Тот же Белелюбский показывает, что «сообщники Муравьева, в том числе и барон Соловьев, во время возмущения внушали солдатам, что они идут за веру и царя Константина».

В село Мотовиловку С. Муравьев пришел в сумерки 31 декабря. Несмотря на уговоры, 1-ая Гренадерская рота к нему не присоединилась, но часть 1-й мушкетерской согласилась. Как показывал капитан Козлов, уговоры продолжались довольно долго, но не подействовали. Тогда Муравьев дал приказ разойтись по квартирам, но нижние чины якобы ответили: «готовы тут померзнуть, а по квартирам не пойдет».

В Мотовилове продолжалась политика ожидания. На следующий день, «по случаю нового года», об'явлена была дневка, и день был потерян. Дело, конечно, было не в новом годе: просто С. Муравьев, во-первых, ждал Мозалевского, но тот так и не явился, во-вторых - ждал вероятного присоединения частей, руководимых южанами. С этим вяжется еще показание некоторых, что разжалованный Башмаков был послан в Кременчугский и Алексопольский полки. В записках Горбачевского говорится, что Муравьев принимал все меры, чтобы не упало настроение солдат: «На дневке С. Муравьев осматривал все караулы, был во всех ротах, разговаривал с солдатами, ободрял их и более всего заботился об их нуждах».

Особенно важно отношение крестьян к восставшему полку, которое превзошло все ожидания: мотовиловские крестьяне принадлежали скупой богачке графине Браницкой. Сохранились два свидетельства об их положении: один англичанин - турист, вероятно, не имевший времени с ними ознакомиться как следует, говорит, что крестьяне ее не показались ему более несчастными, чем крестьяне соседних владельцев, но ген. Докудовский совсем иначе говорил о бедственном положении этих крестьян. Они с радостью, как пишет Горбачевский, принимали солдат на постой (роты, по приказанию Муравьева, были размещены на частных квартирах), в то время, как вообще-то эта повинность была одной из наиболее ненавистных для крестьян. Они заботились о солдатах, снабжали их всём в избытке, видя в них не постояльцев, а защитников. Крестьянам было растолковано, за что идут декабристы, и, конечно, сказано о воле. «Да поможет тебе бог, добрый наш полковник, избавитель наш», говорили они. «С. Муравьев тронут был до слез, благодарил крестьян, говорил им, что он радостно умрет за малейшее для них облегчение, что солдаты и офицеры готовы за них жертвовать собою и не требуют от них никакой награды, кроме их любви, которую постараются заслужить».

Этот новый год - последний в его жизни - Муравьев, как говорит Горбачевский, считал счастливейшим из всех. Но Муравьев не попытался установить непосредственной связи восстания с крестьянами - это было слишком далеко от его представления о военной революции. 1 января в Мотовиловку пришел подпоручик Быстрицкий со 2-й мушкетерской ротой. Это было единственное присоединение, которого дождался Муравьев. 30 декабря, до прихода Муравьева в Васильков, Гебель отдал приказание Быстрицкому привести эту роту из Германовки, что тот и выполнил. В Василькове он узнал о всем происшедшем от разжалованного в рядовые Грохольского, - С. Муравьев нарочно оставил его там на случай, если кто-нибудь подойдет туда и будет справляться о пути восставших. По приказанию Муравьева, рота была сдана Соловьеву. Быстрицкий - один из немногих офицеров, приставший во время восстания и до конца не изменивший. Один из членов Общества Соединенных Славян полагает, что Быстрицкий еще ранее принадлежал к этому обществу, но большинство членов это отрицало. По свидетельству Горбачевского, склонить роту Быстрицкому помог уважаемый ею унтер-офицер Аврамов, решительно и твердо поддержавший присоединение к Муравьеву и об'явивший, что он и вся рота знают цель его.

В Мотовиловке отношения между славянами и Муравьевым еще более обострились по вопросу о тактике, нарастало раздражение и у солдат. 2-я рота, пришедшая с Быстрицким в особо приподнятом настроении, выявила и обострила солдатское недовольство. Унтер Кучков, как говорит Горбачевский, при всей роте спросил Соловьева, куда хочет Муравьев итти и в каком месте соединятся они с другими полками. Соловьев назвал Житомир и сказал, что полки присоединятся по пути. Кучков возразил с радостью, которая выражала некоторое нетерпение: «Что нам медлить, зачем еще дневка, лучше бы без отдыха итти на Житомир». Солдаты одобряли слова Кучкова. Проницательность и опытность старого служивого внушили ему сие здравое размышление. Соловьев чувствовал всю справедливость сего замечания, но, желая успокоить солдат, хладнокровно сказал: «Полковник лучше вас знает, что делать. Надобно подождать, а тем временем проведать, какие полки идут против нас».

Солдатское недовольство слилось с недовольством славян. В Мотовиловке произошел резкий кризис революционного настроения. Когда 2 января роты были на сборном месте, их унылое и подавленное настроение испугало славян. Они бросились к Муравьеву, прося принять меры, приободрить солдат. Еще раз С. Муравьев сыграл роль символа революции, революционного знамени. Особенно тяжело действовало на солдат, что офицеры все разбежались, предали дело. Твердая речь Муравьева, говорившего, что не надо обращать внимание на бегство подлых людей, якобы приободрило солдат. Восставший палк двинулся па направлению к Белой Церкви.

Почему? В своих записках Горбачевский недоумевает, почему С. Муравьев кружился вокруг Василькова, и не знает, имело ли это какую-либо цель. Сейчас вопрос этот ясен. Все движение Муравьева состоит из начатых и брошенных планов, осколков маршрутов. Движение из Василькова в Мотовиловку понятно, как осколок движения на Брусилов. План этот, очевидно, брошен Муравьевым после того, как ни дневка, ни ночь с 1 на 2 января не дали никаких результатов: никто не присоединился. Очевидно, особая надежда была на Вадковского, возможно, что после мотовиловской дневки она одна и осталась у Муравьева. В надежде на присоединение 17 егерского полка, Муравьев начинает двигаться к Белой Церкви. Это была последняя и опять проигранная ставка его на члена Южного Общества.

Это движение к Белой Церкви приобретает уже совершенно новый оттенок бегства от предполагаемого преследования. Основание для этого дает показание С. Муравьева: он полагал, что Мозалевский арестован или в Киеве, или в Брусилове, куда он мог бы попасть помимо Муравьева, если бы поручение, ему данное, было бы выполнено удачно. Если же он арестован в Брусилове, то стало быть там уже приняты меры против Муравьева и есть готовые напасть на него войска. Поэтому «я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии». К ночи со 2 на 3 января полк дошел до местечка Пологи, которое, по определению С. Муравьева, находилось в 15 верстах от Белой Церкви. Здесь получил он потрясающее известие: 17 егерский полк незадолго до того вышел из Белой Церкви и двинулся на г. Сквиру. Надежда на Вадковского была потеряна, последняя ставка на Южное Общество бита. Обо всем этом Муравьев узнал от мужиков в деревне Пологах.

Для большей достоверности ночью Сухинов настоял на разведке и взялся ее провести. Он брал на себя еще одно дело чрезвычайной важности и ответственности. По показаниям Муравьева, Сухинов не узнал ничего существенного; в показаниях самого Сухинова вопрос о рекогносцировке пропущен по причинам понятным, но это дает некоторые основания предполагать, что рекогносцировка не осталась безрезультатной: очевидно, Сухинов, стремился ее от следствия скрыть. В записках Горбачевского об этой рекогносцировке даны подробнейшие сведения. «При наступлении вечера Сухинов взял несколько надежных солдат и, составив из них конный отряд, отправился к Белой Церкви. За 1 1/2 версты от сего местечка он встретил казаков графини Браницкой, посланных для разведывания и охранения ее имения от так называемых бунтовщиков.

Сухинов воспользовался встречею. Под'ехав на довольно близкое расстояние к казачьему отряду, он обнажил саблю и бросился на них с громким криком: «вперед!». Испуганные нечаянным и смелым нападением, казаки рассеялись: один из них, пойманный самим Сухиновым, хотел было сопротивляться, но Сухинов ударом сабли сшиб его с лошади и начал расспрашивать. Хотя, по-видимому, казак чистосердечно говорил, что 17-й егерский полк уже другой день как вышел из Белой Церкви неизвестно куда, но Сухинов, желая удостовериться в истине сего показания, сам под'ехал к местечку и старался узнать от некоторых жителей все, касающееся до выхода сего полка. Ответы жителей, с которыми говорил Сухинов, подтвердили сказанное казаком. В самом деле, полковой командир, арестовав Вадковского, в ту же ночь выступил с полком из Белой Церкви в противоположную сторону от Василькова, не сказав никому, куда идет». Как оказалось, полк отправился в Сквиру.

Ночь в Пологах была одной из самых тревожных ночей во время восстания. Все посты были заняты славянами: на них стояли: Сухинов, Кузьмин, Щепилло и Соловьев. Рушились все планы. Далеко, около Новоград-Волынска были славяне, еще не обманувшие надежд. Приходилось вернуться к плану, много раз предпринимавшемуся, но ни разу не доведенному до конца - итти на Житомир, чтобы соединиться с ними.

Любопытно отметить, что делал брат С. Муравьева, Матвей, в эту тревожную ночь, когда Сухинов хотя в рекогносцировке дал выход своему революционному пылу и страсти действовать. На чистых листах евангелия, присланного Матвею в крепость мачехой, он занес свои воспоминания о страшных днях восстания, перепутаны, между прочим, даты событий, которые Горбачевский, не очевидец, совершенно точно передает через многие годы сибирской каторги. «2 (суббота)», заносит Матвей в этот своеобразный дневник: «Мы ночуем в Пологах. Вечером у меня продолжительный разговор с Ипполитом о судьбе человека». Но, вероятно, о судьбе тысячи крестьян - рядовых, поверивших им и пошедших за ними, братья не говорили.

Если руководители восстания, как то показывают изложенные выше факты, делились на две партии - Муравьевых и славян, - то в первой партии Матвей играл особо отрицательную роль. «...Матвей, - пишет Горбачевский, - много вредил ему (С. Муравьеву). Не имея ни твердости в характере, ни желания жертвовать всем для достижения цели, этот человек с своею детской боязнью, своими опасениями смущал С. Муравьева и отнимал у него твердость духа. После каждого разговора с братом С. Муравьев впадал в глубокую задумчивость и даже терялся совершенно. Славяне видели это, волновались, старались «не оставлять Матвея наедине с братом и даже хотели просить С. Муравьева, чтобы он удалил его от полка. Он дорогою упрекал С. Муравьева в неумеренной жестокости с Гебелем до того, что С. Муравьев хотел в Василькове итти и просить у него прощения, но офицеры его не допустили. По его же совету С. Муравьев выпустил из-под ареста майора Трухина и жандармских офицеров. При первых выстрелах он спрятался в обозе. Вообще поведение было таково, что офицеры раскаивались, что из уважения к С. Муравьеву не настояли на том, чтобы удалить его от отряда».

В ночь, проведенную в Пологах, план действия был еще раз изменен, и движение на Белую Церковь опять осталось осколком замысла. «Не имев уже никакой цели итти в Белую Церковь, - показывает С. Муравьев, - я решился поворотить на Трилесы и стараться приближаться к славянам, по первому моему предположению». По-видимому, терпение солдат истощилось, нарастало их негодование, совпадавшее с настроением славян. Но все же оставалась какая-то надежда. Путь опять лежал через Ковалевку и Трилесы: движение замыкалось, приходило к исходной точке, вертелось как в заколдованном кругу. Но ему все же не пришлось замкнуться.

Путь на Трилесы лежал через деревню Ковалевку, а к последней вели две дороги: одна степью, по совершенно открытому месту, вторая - через деревни: в этом месте, как видно на карте нашего времени, сливаются семь деревень, идущих полукругом: Устимовка, Ковалевка, Поленичинцы, Червоная, Кишинцы, Полиповка и Королевна. Из последней-то и предполагалось свершить переход в Трилесы. Сухинов настаивал, что необходимо итти в Ковалевку из Ковалевки через деревни. Он уже предчувствовал опасность и с минуты на минуту ждал нападения. А в случае же нападения отряд мог бы, как пишет Горбачевский, - идя через деревни, - «защищаться против гусар стрелками, тем более, что тогда артиллерия не вредила бы ему картечью» (нападающий отряд не решился бы сжечь селения). Кроме того, возможно было бы переменить направление и послать несколько рот в обход нападающим. С. Муравьев (антагонизм между ним и славянами возрастал) отверг то предложение и пошел степью.

Внезапно - в первый раз во время своих скитаний - полк, увидел вооруженный отряд конно-артиллерийской роты. Моментально воскресло первоначальное предположение Миравьева, что посланный против них отряд к ним же и присоединится. «Всеобщая радость», пишет Матвей в своих воспоминаниях: «Конно-артиллерийскою ротою начальствовал полковник Пыхачев, член тайного Союза». «По приходе в Ковалевку, - показывает Сухинов, - Муравьев, узнав о приближении к ним кавалерии и артиллерии, начал еще более ободрять всех солдат, говоря, что они будто бы следовали к ним для присоединения и что присоединится также к ним и Драгунская дивизия». Настроение солдат моментально поднялось, они опять поверили С. Миравьеву. В высшей степени напряглось ожидание. В рапорте поручика Лишина ген.-лейт. Гогелю приведены даже «подлинные» слова С. Муравьева, с которыми он обратился к восставшим: «Ребята! вы видите перед собою войска, которые с нами соединятся - и в то время наше намерение исполнится». Позже, вероятно, распространилось легендарное сообщение, что ген.-лейт. Рот подослал Муравьеву вахмистра с ложным сообщением, что против него посланы преданные восстанию войска, что Муравьев якобы целовал его, дал 25 р. и пр.

Раздался залп. В рядах восставших упали убитые и раненые. Отряд генерала Гейсмара, второй из посланных против восставших генерал-лейтенантом Ротом, стрелял картечью. В последний раз план Муравьева был проверен и последний раз его ставка на преданность южан была бита. В последний раз, невольно, конечно, он обманул солдат. Отряд не присоединялся к восставшим - отряд стрелял картечью. «Можно ли было полагать, - несколько наивно вопрошает Горбачевский, - что средством к разбитию Черниговского полка будет употреблена конная артиллерийская рота, в которой не только командир, но и все без исключения офицеры принадлежали к Южному тайному обществу». Через тридцать пять лет после восстания (в 1860 году) Матвей Муравьев узнал, что полковник Пыхачев был арестован накануне того дня, когда рота его выступила против Черниговского полка.

Здесь же, на поле битвы, сразу, взрывом, разрешились все противоречия, так долго и так трагично боровшиеся во внутренней жизни восстания. У Щепиллы все разрешила смерть. Раненый Кузьмин застрелился через несколько часов после поражения. Упрямый разночинец Сухинов - единственный из всех не пожелал заплатить своей головой за дворянский романтизм и бежал: солдаты помогли ему перебраться через глубокий снег оврага, и Сухинов, «видя невозможность остановить и собрать рассеянных солдат», пустился к деревне Поленичинцам. С ним вместе бежали некоторые солдаты. Нескладно, но метко об'ясняет его поведение одна фраза аудиториатского доклада, излагающая его показания: «но по первому выстрелу из орудия, он, Суханов, видя совсем несогласное сказанному Муравьевым, бросился с некоторыми нижними чинами бежать».

Сергей Муравьев был тяжело ранен в голову картечью. Кровь ручьем текла по его лицу. Не помня себя, он направлялся к обозу, отвечая на все вопросы подбежавшего Соловьева: «Где мой брат? Где мой брат?». В эту минуту взорвалось солдатское возмущение. К нему приблизился один рядовой первой мушкетерской роты. Отчаяние изображалось на его лице; вид Муравьева привел его в исступление; ругательные слова полились из дрожащих от ярости уст его. «Обманщик! - вскричал он, наконец, и с этим словом хотел заколоть С. Муравьева штыком»... Соловьев защитил Муравьева. Тогда солдат, сделав несколько шагов назад... прицелился в Соловьева, грозя застрелить его, если он не откроет С. Муравьева. Соловьев схватил на земле лежавшее ружье и сделал наступательное движение» ... Солдат удалился, «не сказав ни слова».

С. Муравьев говорит, что, придя в себя, он «нашел баталион совершенно расстроенным и был захвачен самими солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захвативши меня, солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров». «Брата», т. е. Матвея, так как Ипполит по одной версии, застрелился, думая, что Сергей убит, по другой - сам был убит во время пальбы.

Так кончилось странное восстание Черниговского полка. Тяжелая борьба внутренних противоречий, которую мы пытались обрисовать в общих чертах, погубила его. Если бы славянская «фракция» взял верхи приняла руководство восстанием, судьба его могла бы быть совершенно иною. Во всяком случае, восставшие дороже продали бы свой замысел и свою жизнь. Основная черта восстания - ожидание. Это не восстание в том смысле, в каком мы теперь понимаем это слово, - это скорее бродячий вооруженный лагерь, в первом своем периоде, до Мотовиловки, ждущей подкрепления, а после Мотовиловки - ищущий его. Две борющиеся внутренние силы характерно символизируют восстание: дворянин Муравьев и разночинец Сухинов. Не будем бросать камнем в Муравьева. Его личное благородство га бескорыстные намерения неоспоримы, но и то и другое вместе не делает революции. Может быть Горбачевский прав, говоря, что Муравьева подвела вера в благородство людей. Он не мог себе представить, как можно не исполнить данного слова, и все ждал южан на помощь. Как личность, он безупречно чист, как революционер - плох. Не такие люди делают революцию, и многое изменилось бы, если бы на месте его оказался Сухинов. Но они шли рядом, соперничая, - а «в одну телегу впречь не можно коня и трепетную лань».

Вывод из всего ясен. Восстание Черниговского полка - дело соединенных славян. Они решили, что оно будет, они начали его, они положили все силы на его внутреннюю спайку, они много поработали над смелыми планами, которых Муравьев не захотел провести в жизнь, они долго и тщетно боролись с «партией» Муравьева, они выполняли во время восстания труднейшие замыслы. Кузьмин и Щепилло заплатили за все жизнью, Соловьев разделил со всеми каторжную сибирскую участь, а самый главный - Сухинов - бежал.

Известие о подавлении восстания, аресты, допросы, суд - все это совершенно убило революционное настроение декабристов. И тем ярче хочется подчеркнуть исключение - соединенных славян. Даже средний, ничем не выдающийся подпоручик П. Мозган призывал рядового Бородина и говорил, «что полковник Муравьев, возмутивший Черниговский полк, взят», но он, прибавил Мозган, «погорячился, а мы еще подождем». Спиридов горько жалел о проигранном деле, досадуя, что Муравьев «начал безвременно и об оном не известил». Мысль о новом восстании декабристов, хотя бы в Сибири не покидала Сухинова. Она становилась все настоятельнее уже во время его мучительного перехода на каторгу, росла и ширилась в 3ерентуйском руднике. Он организовал заговор среди каторжан в мае 1826 г., но накануне восстания нашелся предатель. Сухинов повесился в тюрьме перед казнью. В нем умер последний хранитель замысла  вооруженного восстания, до конца горевший желанием провести его в жизнь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Бунт декабристов» » М.В. Нечкина. «Восстание Черниговского полка».