*  *  *

Славяне же действовали совершенно иначе, по-революционному. Держать всех восставших вместе, препятствовать измене и бегству, поддерживать высокую степень революционной спайки и напряжения - такова была их задача, каких бы жертв это ни стоило. И по всему ходу событий видно, с каким удивительным бесстрашием и самопожертвованием выполняют они эту роль. На первом месте среди них и тут приходится назвать И.И. Сухинова.

И.И. Сухинов - это основной стержень внутренней дисциплинарной спайки восстания. Эта роль его любопытно отразилась в показаниях всех колеблющихся, нерешительных или прямо изменивших делу восстания. Для всех этих лиц Сухинов - настоящее пугало. Вина их революционных действий сваливается на него. Он - главная причина их несчастий. И.И. Сухинов при вступлении в Васильков нес ответственнейшую роль командира авангарда и от его поведения и личной храбрости зависело очень многое. «В три часа пополудни, - пишет И.И. Горбачевский, - авангард С. Муравьева под командой Сухинова спокойно вошел в город, достиг городской площади без всякого сопротивления и не обнаружил никаких неприязненных расположений против жителей» - такова передача лица, всецело преданного восстанию.

А перепуганному до смерти штабс-капитану Маевскому, который был закручен восстанием позже, картина представлялась иною: «...между тем временем вторая Гренадерская и пятая Мушкетерская рота шли с Муравьевым уже в Васильков», показывает он... «при вступлении означенных рот Сухинов, идя впереди с толпою солдат с заряженными ружьями, в большом азарте буйствовал по городу».

Документы при сопоставлении показывают, что никаких особых «буйств», вроде бесчинных грабежей и т. п., не было, был обычный и даже несколько более спокойный, чем обычный ряд революционных мероприятий для захвата города восставшими. Но центральной фигурой вступления в Васильков в представлении Маевского остается с «азартом» действовавший Сухинов. И «он, Маевский, от испуга, что намерены были лишить его жизни за то, что приказал бить тревогу, ушел и, скрывшись в клуне, просидел там до ночи, и хотя искали его, но не нашли».

Подполковник Трухин, заместитель Гебеля по полку во время отлучки последнего для поисков С. Муравьева, тоже испытал на себе тяжелую руку Сухинова. Трухин встретил восставший полк при вступлении его в Васильков. Горбачевский передает, что «миролюбивый вид мятежников ободрил майора Трухина»; надеясь обезоружить их одними словами, он, в сопровождении нескольким солдат и барабанщика, подошел к авангарду и начал еще издалека приводить его в повиновение угрозами и обещаниями; но, когда он подошел поближе, его схватили Бестужев и Сухинов, которые, смеясь над его витийством, толкнули его в средину колонны. Мгновенно исчезло миролюбие солдат: они бросились с бешенством на ненавистного для них майора, сорвали с него эполеты, разорвали на нем в куски мундир, осыпали его ругательствами, насмешками и, наконец, побоями.

Сам Трухин передает дело несколько иначе: «эполеты сорвал с него Сухинов, бросил на землю и топтал их ногами, потом оторвали у него, Трухина, шпагу, взяли его в шайку бунтовщиков, где толкали его и вскоре отвели на гауптвахту под строгий арест, отколь даже без конвою по собственной надобности не выпускали его».

Ответственнейшее поручение Муравьева в начале пребывания в Василькове захватить знамена и полковой ящик, также выпадает на долю Сухинова: по словам Горбачевского, он пошел вместе с Мозалевским на квартиру Гебеля и, входя в дом, последний заметил, «что на левом фланге взвода, назначенного под знамена, не достает нескольких рядов; тут же услышал он в комнатах шум и крик. Он тотчас догадался, что солдаты, оставив ряды, ворвались во внутренность дома и предаются бесчинству. Догадки свои он сообщил Сухинову, который, обнажив саблю, бросился в комнаты и увидел перед собою толпу разъяренных солдат, готовых принести Гебеля в жертву их мщению. Они оскорбляли несчастную жену своего командира, а некоторые даже предполагали убить ее вместе с малолетними ее детьми.

Сначала Сухинов угрожал смертью тем, которые, забыв военную дисциплину, оставили ряды без приказания офицера, осмелились нарушить спокойствие бедной женщины... Но, видя, что его слова не производят никакого действия, он решился подтвердить оное делом и наказать немедленно первого виновного. Раздраженные солдаты вздумали обороняться, отводя штыками сабельные удары, и показывали явно, что даже готовы покуситься на жизнь своего любимого офицера. Сухинов, не теряя духа, бросился в штыки, осыпая сабельными ударами угрожавших ему убийц, и выгнал их из дома». Мозалевский поддерживал дисциплину у дверей дома. Мужество Сухинова сохранило дисциплину.

Уже упомянутый штабс-капитан Маевский, по словам его, усиленно просил С. Муравьева «уволить» его. «На сие Муравьев согласился с тем, что, когда полк утром будет выступать, то, отойдя версту или более, под видом откомандировки его, Маевского, отпустить». Это слышал Щепилло и сейчас же попросил Маевского итти на квартиру Кузьмина, ночевать вместе (дело было уже в Мотовиловке).

Когда ночью Маевский вышел из комнаты, «Кузьмин, Соловьев, Щепилло и Сухинов начали один другому говорить, что никого выпускать не должно, и положили намерение, если только он, Маевский, отлучится, лишать его жизни, что слышала хозяйка дома и после рассказывала Маевскому». Здесь налицо самое резкое расхождение между внутренней тактикой С. Муравьева и славян. Ранее, в Василькове, после того, как Маевский вышел из «клуни», Кузьмин и Щепилло несколько раз приходили к нему на квартиру с пистолетами и Кузьмин говорил притом: «счастлив его бог, что его, Маевского, не застали; однако... не избегнет он наших рук, за ним послано искать».

Поручик Петин, командовавший 2-й гренадерской ротой Черниговского полка, жаловался, что никак не мог «отстать» от бунта, «потому что приверженцами его (Муравьева. - М.Н.) Сухиновым, Кузьминым и бароном Саловьевым был везде преследовал, которые, дабы увеличить шайку свою, наблюдали за ним, Петиным, неотступно, а он никак не мог до З генваря уклоняться от их партии».

Подпоручик Войнилович, призванный к восстанию, получил от Муравьева распоряжения относительно снабжения полка провиантом. Он отложил исполнение поручения, так как был поздний вечер, «а поутру на другой день», как показывает он сам, «в 7 часов пришел к нему, Войниловичу, на квартиру поручик Сухинов с заряженным пистолетом, угрожая, чтобы он, Войнилович, не оставался и шел за полком и не упущал бы никакого средства к выполнению предприятий Муравьева, в чем и требовал от него клятвы. Таким образом Сухинов, вынудив от него, Войниловчча, согласие, ушел от него».

После Муравьев позвал его к себе, велел ему принять провиант... Когда Войниловичу Муравьев дает ответственное поручение -приказать капитану Козлову привести 1 Гренадерскую роту туда же, где находится 1-я мушкетерская, то он пугает его Сухиновым, вероятно, зная, как заметна для окружающих роль его в качестве восстановителя дисциплины. Войнилович передает, что Муравьев говорил ему, «что если он осмелится не выполнить данного ему приказания, то посланы будут за ним поручик Сухинов и другие по разным дорогам, которые не преминут поймать и лишить его, Войниловича, жизни».

Многие ответственные распоряжения, в частности, тому же Войниловичу, Муравьев дает через Сухинова. Подпоручик Рыбаковский, услыхав тревогу при вступлении мятежников в Васильков, вышел из своей квартиры и едва только показался на улице, как «в то же время поручик Сухинов, вооруженный пистолетами, подойдя к нему с толпою солдат, требовал от него согласия на их сообщничество». Согласие это Рыбаковский дал, и был поставлен у Киевской заставы с приказанием никого не пропускать, останавливать проезжающих, отбирать у них бумаги и деньги и направлять к Муравьеву.

Подпоручик Кондырев, по его показанию, получил от Гебеля важнейшее поручение - заколоть барона Соловьева и Щепиллу,, если они покусятся освободить себя (они в тот момент сидели в Василькове под арестом). С. Муравьев еще только вступил в город. Кондырев для этого бросился на гауптвахту и «был схвачен Сухиновым». С него сорвали эполеты и шпагу и отвели на гауптвахту под арест. Сухинов и тут сыграл большую роль, помешав убить двух важнейших участников - руководителей движения. Общее заключение Кондырева то, что «насилия и угрозы более всех были оказываемы Кузьминым, Сухиновым и Щепиллой, в чем равномерно участвовал и Соловьев».

Прапорщик князь Мещерский, бывший в Василькове, показывает, что также услышал ввечеру 30 декабря тревогу и выехал верхом посмотреть, что делается в городе. «Вдруг поручик Сухинов с толпою солдат, окружа его, князя Мещерского, и, приставляя к груди его пистолет, говорили, чтобы он согласился быть участником их». По мнению Мещерского, Муравьев тогда еще в город не вступил, а пришел немного позже. К Муравьеву же «представил» Мещерского тот же Сухинов.

Когда Мозалевский арестовывает у заставы поручика Несмеянова и прапорщика Апостола-Кегича, он отправляет их сначала на квартиру к Сухинову, Щепилле, Кузьмину и Соловьеву (они так и жили все вместе), где его допрашивают и привлекают к мятежу, а лишь затем посылают Несмеянова на гауптвахту, а Кегича отпускают на его квартиру.

Даже нижние чины 5-й мушкетерской роты показали, что, по приходе в Васильков, были помещены в одном доме с Соловьевым, Кузьминым, Сухиновым (очевидно, и Щепилло) «и никуда не выпущали при строгом за том наблюдении этих офицеров». Даже еврей Арум Лейба Эпельбейм, получивший приказ от Муравьева доставить немедленно деньги за продаваемый ему, Аруму, провиант, жаловался на славян... «испугавшись, он, Арум Лейба, вышел в другую комнату, где бывшие офицеры Щепилло и Сухинов тоже грозили ему, Аруму; из них Щепилло, показывая ему два пистолета, сказал, что он будет застрелян, если не даст денег»...

Вероятно, трения между славянами и С. Муравьевым обозначились еще в первое время пребывания в Василькове. Сам Муравьев признается в показании, что трения вообще существовали: «четыре офицера Черниговского палка, названные уже мною, бывшие членами славянского общества, упрекали меня не за то, что я их не предупредил, а за то, почему я давно с ними не был откровенен, что они лучше приготовились бы».

Совершенно исключительна была роль Сухинова при выступлении восставшего полка из Василькова. «Деятельность и бдительность сего последнего оправдали вполне доверенность Муравьева и его товарищей», замечает Горбачевский. Момент был ответственный: среди солдат замечались нарушения дисциплины, желание пограбить. Некоторые притворялись пьяными, чтобы отстать от полка и предаться бесчинствам. Бдительность Сухинова и строгие меры пресечения беспорядков восстановили дисциплину.

Ночь с 30 на 31 декабря была проведена восставшими в Василькове. С. Муравьев вечером отдал приказ всем ротам собраться на площади около 12 часов дня. По запискам, славяне всю ночь не спали, готовились к походу, вели деятельную агитацию среди солдат, причем заботливость, их предусмотрительность и ясное, практическое отношение к делу налицо: «Каждый занимался своим делом, забывая опасность; деятельность и усердие членов общества были беспримерны: они старались одушевить солдат новым мужеством и поддержать бодрость их духа. Чтобы успешнее действовать на них, они всеми силами старались обеспечить их продовольствием. Сами солдаты в приготовлении к походу показывали не менее ревности: ружья, патроны и вся амуниция были осмотрены с величайшим тщанием, га все недостатки были исправлены».

Но деятельности С. Муравьева в эту ответственную ночь мы не видим. Поведение его странно. Горбачевский пишет: «Посреди общей деятельности один С. Муравьев не принимал участия в приготовлениях: он оставался уединенным, писал целую ночь, но куда и к кому - никто, даже из близких ему, не мог указать». По утверждению П.Е. Щеголева, С. Муравьев в ту ночь давал окончательную формулировку своему «Катехизису», агитационному творению, которому никакой роли в восстании не было суждено сыграть.

В письме к майору Крупенникову Муравьев предлагал ему направиться со вверенными ему воинскими частями в Брусилов. Мозалевский должен был вернуться туда же из Киева. Это ясно показывает, что в результате борьбы двух планов, Муравьевского выжидательного, с расчетом на Южное Общество, и славянского - захвата Киева, был принят компромисс: в Киев на разведку был послан Мозалевский, с приглашением прибыть в Брусилов, а на следующий день решено было выступить из Василькова в Мотовиловку, в надежде соединиться там с ротами Черниговского полка, еще не присоединившимися к восстанию. Мотовиловка же лежала по дороге в Брусилов. Компромиссность эту подчеркивает и Муравьев, говоря, что он сразу склонялся и на Брусилов, и на Киев. Из Брусилова (в случае удовлетворительного ответа Крупенникова) был один переход на Киев, «в противном случае я находился также в расстоянии одного перехода от Житомира».

Ценнейшие показания о смысле похода в Брусилов дал Мозалевский. При приглашении последовать в Брусилов ему сказано было, что там «собраны будут Алексопольский и Кременчугский пехотные, Ахтырский и Александрийский гусарские полки, которые, равно и другие полки, бунтуются, и из Брусилова пойдут к Житомиру, где будто бы собрана уже и 8-ая пехотная дивизия».

Когда рота Кузьмина просилась из Василькова на ротный двор в Трилесы «для забрания своих вещей», то он, Кузьмин, дав на роту 200 рублей ассигнациями, говорил: «не идите: мы ни в чем нуждаться не будем, сходит только в Брусилов и Житомир, а потом возвратится опять в Васильков». Достаточно вспомнить, что на Алексопольский полк имел влияние Повало-Швейковский, а во главе Ахтырского стоял Артамон Муравьев, чтобы понять, что Брусилов был новой ставкой С. Муравьева на членов Южного общества.

Всем известно, что по сборе рот в Василькове 31 декабря был отслужен «молебен» и прочтен перед полком священником Кейзером сочиненный Муравьевым катехизис. Сам Муравьев пишет; что катехизис на солдат произвел плохое впечатление, и он вынужден был для поднятия их духа опять прибегнуть к имени цесаревича Константина. Вероятно, это показание С. Муравьева вполне соответствует действительности. Катехизис Муравьева был труден для понимания среднего рядового той поры. Вспомним, что славяне, в том числе Горбачевский, высказывались против этого агитационного приема. Тем замечательнее свидетельство прапорщика Апостола-Кегича, что Сухинов, Кузьмин, барон Соловьев и Щепилло «часто читали солдатам катехизис, говорили им о вольности»...

Без сомнения, это частое чтение есть толкование его солдатам, объяснение непонятных мест и заодно развитие политических мыслей, прикрытых религиозной формой. Кроме указания на необходимость вольности, солдатам внушалось, что царя быть не должно и что вся армия - в движении. Прапорщик Белелюбский показывает, что солдатам говорилось, «что они идут за веру и свободу, внушая им не признавать царя, а быть только им послушными». Агитацию эту, по его же показанию, вели не только славяне и Сергей Муравьев, а даже его братья, в последнем позволительно усомниться. Тот же Белелюбский показывает, что «сообщники Муравьева, в том числе и барон Соловьев, во время возмущения внушали солдатам, что они идут за веру и царя Константина».

В село Мотовиловку С. Муравьев пришел в сумерки 31 декабря. Несмотря на уговоры, 1-ая Гренадерская рота к нему не присоединилась, но часть 1-й мушкетерской согласилась. Как показывал капитан Козлов, уговоры продолжались довольно долго, но не подействовали. Тогда Муравьев дал приказ разойтись по квартирам, но нижние чины якобы ответили: «готовы тут померзнуть, а по квартирам не пойдет».

В Мотовилове продолжалась политика ожидания. На следующий день, «по случаю нового года», объявлена была дневка, и день был потерян. Дело, конечно, было не в новом годе: просто С. Муравьев, во-первых, ждал Мозалевского, но тот так и не явился, во-вторых - ждал вероятного присоединения частей, руководимых южанами. С этим вяжется еще показание некоторых, что разжалованный Башмаков был послан в Кременчугский и Алексопольский полки. В записках Горбачевского говорится, что Муравьев принимал все меры, чтобы не упало настроение солдат: «На дневке С. Муравьев осматривал все караулы, был во всех ротах, разговаривал с солдатами, ободрял их и более всего заботился об их нуждах».

Особенно важно отношение крестьян к восставшему полку, которое превзошло все ожидания: мотовиловские крестьяне принадлежали скупой богачке графине Браницкой. Сохранились два свидетельства об их положении: один англичанин - турист, вероятно, не имевший времени с ними ознакомиться как следует, говорит, что крестьяне ее не показались ему более несчастными, чем крестьяне соседних владельцев, но ген. Докудовский совсем иначе говорил о бедственном положении этих крестьян.

Они с радостью, как пишет Горбачевский, принимали солдат на постой (роты, по приказанию Муравьева, были размещены на частных квартирах), в то время, как вообще-то эта повинность была одной из наиболее ненавистных для крестьян. Они заботились о солдатах, снабжали их всём в избытке, видя в них не постояльцев, а защитников.

Крестьянам было растолковано, за что идут декабристы, и, конечно, сказано о воле. «Да поможет тебе бог, добрый наш полковник, избавитель наш», говорили они. «С. Муравьев тронут был до слез, благодарил крестьян, говорил им, что он радостно умрет за малейшее для них облегчение, что солдаты и офицеры готовы за них жертвовать собою и не требуют от них никакой награды, кроме их любви, которую постараются заслужить».

Этот новый год - последний в его жизни - Муравьев, как говорит Горбачевский, считал счастливейшим из всех. Но Муравьев не попытался установить непосредственной связи восстания с крестьянами - это было слишком далеко от его представления о военной революции. 1 января в Мотовиловку пришел подпоручик Быстрицкий со 2-й мушкетерской ротой. Это было единственное присоединение, которого дождался Муравьев.

30 декабря, до прихода Муравьева в Васильков, Гебель отдал приказание Быстрицкому привести эту роту из Германовки, что тот и выполнил. В Василькове он узнал о всем происшедшем от разжалованного в рядовые Грохольского, - С. Муравьев нарочно оставил его там на случай, если кто-нибудь подойдет туда и будет справляться о пути восставших.

По приказанию Муравьева, рота была сдана Соловьеву. Быстрицкий - один из немногих офицеров, приставший во время восстания и до конца не изменивший. Один из членов Общества Соединенных Славян полагает, что Быстрицкий еще ранее принадлежал к этому обществу, но большинство членов это отрицало. По свидетельству Горбачевского, склонить роту Быстрицкому помог уважаемый ею унтер-офицер Аврамов, решительно и твердо поддержавший присоединение к Муравьеву и объявивший, что он и вся рота знают цель его.

В Мотовиловке отношения между славянами и Муравьевым еще более обострились по вопросу о тактике, нарастало раздражение и у солдат. 2-я рота, пришедшая с Быстрицким в особо приподнятом настроении, выявила и обострила солдатское недовольство. Унтер Кучков, как говорит Горбачевский, при всей роте спросил Соловьева, куда хочет Муравьев итти и в каком месте соединятся они с другими полками.

Соловьев назвал Житомир и сказал, что полки присоединятся по пути. Кучков возразил с радостью, которая выражала некоторое нетерпение: «Что нам медлить, зачем еще дневка, лучше бы без отдыха итти на Житомир». Солдаты одобряли слова Кучкова. Проницательность и опытность старого служивого внушили ему сие здравое размышление. Соловьев чувствовал всю справедливость сего замечания, но, желая успокоить солдат, хладнокровно сказал: «Полковник лучше вас знает, что делать. Надобно подождать, а тем временем проведать, какие полки идут против нас».

Солдатское недовольство слилось с недовольством славян. В Мотовиловке произошел резкий кризис революционного настроения. Когда 2 января роты были на сборном месте, их унылое и подавленное настроение испугало славян. Они бросились к Муравьеву, прося принять меры, приободрить солдат. Еще раз С. Муравьев сыграл роль символа революции, революционного знамени. Особенно тяжело действовало на солдат, что офицеры все разбежались, предали дело. Твердая речь Муравьева, говорившего, что не надо обращать внимание на бегство подлых людей, якобы приободрило солдат. Восставший полк двинулся па направлению к Белой Церкви.

Почему? В своих записках Горбачевский недоумевает, почему С. Муравьев кружился вокруг Василькова, и не знает, имело ли это какую-либо цель. Сейчас вопрос этот ясен. Все движение Муравьева состоит из начатых и брошенных планов, осколков маршрутов. Движение из Василькова в Мотовиловку понятно, как осколок движения на Брусилов. План этот, очевидно, брошен Муравьевым после того, как ни дневка, ни ночь с 1 на 2 января не дали никаких результатов: никто не присоединился. Очевидно, особая надежда была на Вадковского, возможно, что после мотовиловской дневки она одна и осталась у Муравьева. В надежде на присоединение 17 егерского полка, Муравьев начинает двигаться к Белой Церкви. Это была последняя и опять проигранная ставка его на члена Южного Общества.

Это движение к Белой Церкви приобретает уже совершенно новый оттенок бегства от предполагаемого преследования. Основание для этого дает показание С. Муравьева: он полагал, что Мозалевский арестован или в Киеве, или в Брусилове, куда он мог бы попасть помимо Муравьева, если бы поручение, ему данное, было бы выполнено удачно. Если же он арестован в Брусилове, то стало быть там уже приняты меры против Муравьева и есть готовые напасть на него войска. Поэтому «я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии».

К ночи со 2 на 3 января полк дошел до местечка Пологи, которое, по определению С. Муравьева, находилось в 15 верстах от Белой Церкви. Здесь получил он потрясающее известие: 17 егерский полк незадолго до того вышел из Белой Церкви и двинулся на г. Сквиру. Надежда на Вадковского была потеряна, последняя ставка на Южное Общество бита. Обо всем этом Муравьев узнал от мужиков в деревне Пологах.

Для большей достоверности ночью Сухинов настоял на разведке и взялся ее провести. Он брал на себя еще одно дело чрезвычайной важности и ответственности. По показаниям Муравьева, Сухинов не узнал ничего существенного; в показаниях самого Сухинова вопрос о рекогносцировке пропущен по причинам понятным, но это дает некоторые основания предполагать, что рекогносцировка не осталась безрезультатной: очевидно, Сухинов, стремился ее от следствия скрыть.

В записках Горбачевского об этой рекогносцировке даны подробнейшие сведения. «При наступлении вечера Сухинов взял несколько надежных солдат и, составив из них конный отряд, отправился к Белой Церкви. За 1 1/2 версты от сего местечка он встретил казаков графини Браницкой, посланных для разведывания и охранения ее имения от так называемых бунтовщиков.

Сухинов воспользовался встречею. Под'ехав на довольно близкое расстояние к казачьему отряду, он обнажил саблю и бросился на них с громким криком: «вперед!». Испуганные нечаянным и смелым нападением, казаки рассеялись: один из них, пойманный самим Сухиновым, хотел было сопротивляться, но Сухинов ударом сабли сшиб его с лошади и начал расспрашивать. Хотя, по-видимому, казак чистосердечно говорил, что 17-й егерский полк уже другой день как вышел из Белой Церкви неизвестно куда, но Сухинов, желая удостовериться в истине сего показания, сам подъехал к местечку и старался узнать от некоторых жителей все, касающееся до выхода сего полка.

Ответы жителей, с которыми говорил Сухинов, подтвердили сказанное казаком. В самом деле, полковой командир, арестовав Вадковского, в ту же ночь выступил с полком из Белой Церкви в противоположную сторону от Василькова, не сказав никому, куда идет». Как оказалось, полк отправился в Сквиру.

Ночь в Пологах была одной из самых тревожных ночей во время восстания. Все посты были заняты славянами: на них стояли: Сухинов, Кузьмин, Щепилло и Соловьев. Рушились все планы. Далеко, около Новоград-Волынска были славяне, еще не обманувшие надежд. Приходилось вернуться к плану, много раз предпринимавшемуся, но ни разу не доведенному до конца - итти на Житомир, чтобы соединиться с ними.

Любопытно отметить, что делал брат С. Муравьева, Матвей, в эту тревожную ночь, когда Сухинов хотя в рекогносцировке дал выход своему революционному пылу и страсти действовать. На чистых листах евангелия, присланного Матвею в крепость мачехой, он занес свои воспоминания о страшных днях восстания, перепутаны, между прочим, даты событий, которые Горбачевский, не очевидец, совершенно точно передает через многие годы сибирской каторги. «2 (суббота)», заносит Матвей в этот своеобразный дневник: «Мы ночуем в Пологах. Вечером у меня продолжительный разговор с Ипполитом о судьбе человека». Но, вероятно, о судьбе тысячи крестьян - рядовых, поверивших им и пошедших за ними, братья не говорили.

Если руководители восстания, как то показывают изложенные выше факты, делились на две партии - Муравьевых и славян, - то в первой партии Матвей играл особо отрицательную роль. «...Матвей, - пишет Горбачевский, - много вредил ему (С. Муравьеву). Не имея ни твердости в характере, ни желания жертвовать всем для достижения цели, этот человек с своею детской боязнью, своими опасениями смущал С. Муравьева и отнимал у него твердость духа.

После каждого разговора с братом С. Муравьев впадал в глубокую задумчивость и даже терялся совершенно. Славяне видели это, волновались, старались «не оставлять Матвея наедине с братом и даже хотели просить С. Муравьева, чтобы он удалил его от полка. Он дорогою упрекал С. Муравьева в неумеренной жестокости с Гебелем до того, что С. Муравьев хотел в Василькове итти и просить у него прощения, но офицеры его не допустили. По его же совету С. Муравьев выпустил из-под ареста майора Трухина и жандармских офицеров. При первых выстрелах он спрятался в обозе. Вообще поведение было таково, что офицеры раскаивались, что из уважения к С. Муравьеву не настояли на том, чтобы удалить его от отряда».

В ночь, проведенную в Пологах, план действия был еще раз изменен, и движение на Белую Церковь опять осталось осколком замысла. «Не имев уже никакой цели итти в Белую Церковь, - показывает С. Муравьев, - я решился поворотить на Трилесы и стараться приближаться к славянам, по первому моему предположению». По-видимому, терпение солдат истощилось, нарастало их негодование, совпадавшее с настроением славян. Но все же оставалась какая-то надежда. Путь опять лежал через Ковалевку и Трилесы: движение замыкалось, приходило к исходной точке, вертелось как в заколдованном кругу. Но ему все же не пришлось замкнуться.

Путь на Трилесы лежал через деревню Ковалевку, а к последней вели две дороги: одна степью, по совершенно открытому месту, вторая - через деревни: в этом месте, как видно на карте нашего времени, сливаются семь деревень, идущих полукругом: Устимовка, Ковалевка, Поленичинцы, Червоная, Кишинцы, Полиповка и Королевна. Из последней-то и предполагалось свершить переход в Трилесы. Сухинов настаивал, что необходимо итти в Ковалевку из Ковалевки через деревни.

Он уже предчувствовал опасность и с минуты на минуту ждал нападения. А в случае же нападения отряд мог бы, как пишет Горбачевский, - идя через деревни, - «защищаться против гусар стрелками, тем более, что тогда артиллерия не вредила бы ему картечью» (нападающий отряд не решился бы сжечь селения). Кроме того, возможно было бы переменить направление и послать несколько рот в обход нападающим. С. Муравьев (антагонизм между ним и славянами возрастал) отверг то предложение и пошел степью.

Внезапно - в первый раз во время своих скитаний - полк, увидел вооруженный отряд конно-артиллерийской роты. Моментально воскресло первоначальное предположение Миравьева, что посланный против них отряд к ним же и присоединится. «Всеобщая радость», пишет Матвей в своих воспоминаниях: «Конно-артиллерийскою ротою начальствовал полковник Пыхачев, член тайного Союза».

«По приходе в Ковалевку, - показывает Сухинов, - Муравьев, узнав о приближении к ним кавалерии и артиллерии, начал еще более ободрять всех солдат, говоря, что они будто бы следовали к ним для присоединения и что присоединится также к ним и Драгунская дивизия». Настроение солдат моментально поднялось, они опять поверили С. Миравьеву. В высшей степени напряглось ожидание.

В рапорте поручика Лишина ген.-лейт. Гогелю приведены даже «подлинные» слова С. Муравьева, с которыми он обратился к восставшим: «Ребята! вы видите перед собою войска, которые с нами соединятся - и в то время наше намерение исполнится». Позже, вероятно, распространилось легендарное сообщение, что ген.-лейт. Рот подослал Муравьеву вахмистра с ложным сообщением, что против него посланы преданные восстанию войска, что Муравьев якобы целовал его, дал 25 р. и пр.

Раздался залп. В рядах восставших упали убитые и раненые. Отряд генерала Гейсмара, второй из посланных против восставших генерал-лейтенантом Ротом, стрелял картечью. В последний раз план Муравьева был проверен и последний раз его ставка на преданность южан была бита. В последний раз, невольно, конечно, он обманул солдат. Отряд не присоединялся к восставшим - отряд стрелял картечью.

«Можно ли было полагать, - несколько наивно вопрошает Горбачевский, - что средством к разбитию Черниговского полка будет употреблена конная артиллерийская рота, в которой не только командир, но и все без исключения офицеры принадлежали к Южному тайному обществу». Через тридцать пять лет после восстания (в 1860 году) Матвей Муравьев узнал, что полковник Пыхачев был арестован накануне того дня, когда рота его выступила против Черниговского полка.

Здесь же, на поле битвы, сразу, взрывом, разрешились все противоречия, так долго и так трагично боровшиеся во внутренней жизни восстания. У Щепиллы все разрешила смерть. Раненый Кузьмин застрелился через несколько часов после поражения. Упрямый разночинец Сухинов - единственный из всех не пожелал заплатить своей головой за дворянский романтизм и бежал: солдаты помогли ему перебраться через глубокий снег оврага, и Сухинов, «видя невозможность остановить и собрать рассеянных солдат», пустился к деревне Поленичинцам. С ним вместе бежали некоторые солдаты. Нескладно, но метко объясняет его поведение одна фраза аудиториатского доклада, излагающая его показания: «но по первому выстрелу из орудия, он, Суханов, видя совсем несогласное сказанному Муравьевым, бросился с некоторыми нижними чинами бежать».

Сергей Муравьев был тяжело ранен в голову картечью. Кровь ручьем текла по его лицу. Не помня себя, он направлялся к обозу, отвечая на все вопросы подбежавшего Соловьева: «Где мой брат? Где мой брат?». В эту минуту взорвалось солдатское возмущение. К нему приблизился один рядовой первой мушкетерской роты. Отчаяние изображалось на его лице; вид Муравьева привел его в исступление; ругательные слова полились из дрожащих от ярости уст его.

«Обманщик! - вскричал он, наконец, и с этим словом хотел заколоть С. Муравьева штыком»... Соловьев защитил Муравьева. Тогда солдат, сделав несколько шагов назад... прицелился в Соловьева, грозя застрелить его, если он не откроет С. Муравьева. Соловьев схватил на земле лежавшее ружье и сделал наступательное движение» ... Солдат удалился, «не сказав ни слова».

С. Муравьев говорит, что, придя в себя, он «нашел баталион совершенно расстроенным и был захвачен самими солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захвативши меня, солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров». «Брата», т. е. Матвея, так как Ипполит по одной версии, застрелился, думая, что Сергей убит, по другой - сам был убит во время пальбы.

Так кончилось странное восстание Черниговского полка. Тяжелая борьба внутренних противоречий, которую мы пытались обрисовать в общих чертах, погубила его. Если бы славянская «фракция» взял верхи приняла руководство восстанием, судьба его могла бы быть совершенно иною. Во всяком случае, восставшие дороже продали бы свой замысел и свою жизнь. Основная черта восстания - ожидание. Это не восстание в том смысле, в каком мы теперь понимаем это слово, - это скорее бродячий вооруженный лагерь, в первом своем периоде, до Мотовиловки, ждущей подкрепления, а после Мотовиловки - ищущий его.

Две борющиеся внутренние силы характерно символизируют восстание: дворянин Муравьев и разночинец Сухинов. Не будем бросать камнем в Муравьева. Его личное благородство га бескорыстные намерения неоспоримы, но и то и другое вместе не делает революции. Может быть Горбачевский прав, говоря, что Муравьева подвела вера в благородство людей. Он не мог себе представить, как можно не исполнить данного слова, и все ждал южан на помощь. Как личность, он безупречно чист, как революционер - плох. Не такие люди делают революцию, и многое изменилось бы, если бы на месте его оказался Сухинов. Но они шли рядом, соперничая, - а «в одну телегу впречь не можно коня и трепетную лань».

Вывод из всего ясен. Восстание Черниговского полка - дело соединенных славян. Они решили, что оно будет, они начали его, они положили все силы на его внутреннюю спайку, они много поработали над смелыми планами, которых Муравьев не захотел провести в жизнь, они долго и тщетно боролись с «партией» Муравьева, они выполняли во время восстания труднейшие замыслы. Кузьмин и Щепилло заплатили за все жизнью, Соловьев разделил со всеми каторжную сибирскую участь, а самый главный - Сухинов - бежал.

Известие о подавлении восстания, аресты, допросы, суд - все это совершенно убило революционное настроение декабристов. И тем ярче хочется подчеркнуть исключение - соединенных славян. Даже средний, ничем не выдающийся подпоручик П. Мозган призывал рядового Бородина и говорил, «что полковник Муравьев, возмутивший Черниговский полк, взят», но он, прибавил Мозган, «погорячился, а мы еще подождем». Спиридов горько жалел о проигранном деле, досадуя, что Муравьев «начал безвременно и об оном не известил».

Мысль о новом восстании декабристов, хотя бы в Сибири не покидала Сухинова. Она становилась все настоятельнее уже во время его мучительного перехода на каторгу, росла и ширилась в 3ерентуйском руднике. Он организовал заговор среди каторжан в мае 1826 г., но накануне восстания нашелся предатель. Сухинов повесился в тюрьме перед казнью. В нем умер последний хранитель замысла  вооруженного восстания, до конца горевший желанием провести его в жизнь.