На следующий день после 14 декабря: Николай I и его гвардия

О.В. Эдельман

В отечественной историографии сложилась давняя и устойчивая традиция видеть и оценивать последствия восстания 14 декабря почти исключительно через призму того, что происходило с участниками декабристского движения. В этой связи обсуждаются в первую очередь репрессии против декабристов, и, в более удаленном плане, общие принципы политики Николая I, «напуганного» декабрьским выступлением. Такая исследовательская оптика позволяет, действительно, видеть одну из важнейших сторон этого исторического момента. Но в то же время ряд аспектов остается без внимания. Ведь декабристы были не единственными участниками драмы, разыгравшейся на Сенатской площади. В ней участвовали молодой император, генералитет, верхушка государственного аппарата - и, несомненно, извлекли какие-то свои уроки, касающиеся не только общих принципов политики, но и гораздо более приземленных, ситуативных приемов управления. А статистами в этой драме выступила значительная часть состава императорской гвардии.

На Сенатской площади шел бой, были убитые и раненые. Затем одни оказались в крепости, другие получили награды. За  14-м декабря последовало противостояние самодержавной власти и узников - носителей либеральных идей. Эта во многих отношениях ставшая ключевой для последующей истории страны линия напряженности заслонила собою другие проблемы, также являвшиеся следствием 14 декабря, но быстро локализованные, оставшиеся латентными, не проявленными и потому имевшие значение лишь в рамках того исторического момента.

Исследователи декабризма неоднократно обращали внимание на тот факт, что, карая декабристов, многие из которых были отпрысками знатнейших аристократических фамилий, Николай I должен был предпринять шаги для привлечения высшего сословия на свою сторону, завоевания его симпатий. Представляется, однако, что в декабрьские дни 1825 года для только что вступившего на престол императора первоочередным вопросом было не расположение к нему аристократии, а гораздо более спешная и насущная проблема: отношения с гвардией.

Три восставших полка, неспокойно прошедшая присяга еще в нескольких, затянувшийся выход конной гвардии на помощь Николаю Павловичу, обнаружение участников заговора среди офицеров многих полков, наконец (быть может, в первую очередь) весьма двусмысленное поведение верхушки гвардейского командования в день восстания - новоиспеченному монарху тут было о чем беспокоиться. И, безусловно, он не мог себе позволить только лишь карательную политику. Положение требовало от Николая I уверенного, тонкого и тактичного маневра: выказать гвардии благодарность за поддержку, но не дать слабины и не допустить мысли, что царь от нее зависит; покарать мятежников, но не допустить, чтобы наказание раздражало излишней жесткостью; сделать милостивые жесты, но не допустить падения дисциплины. Николай Павлович с этой задачей справился довольно успешно.

Собственно, в общих чертах факты, на которые опирается данная статья, были давно известны и фигурировали в литературе. О наградах (правда, не полностью обо всех), полученных гвардейцами за подавление восстания на Сенатской площади, писали еще дореволюционные военные историки. В первую очередь следует назвать автора тщательно прописанной истории лейб-гвардии Московского полка Н.С. Пестрикова и Г.С. Габаева, труд которого об участии гвардии в декабристском восстании с 1920-х годов является основным по этой теме и по сию пору не утратил значения.

Причины, по которым я все же сочла полезным вернуться к этой проблеме, состоят в том, что по традиции писания полковых историй (в рамках которой оставался и Г.С. Габаев, специалист «старорежимной» формации, которому пришлось приспособляться к идеологическим условиям послереволюционных лет) полученные гвардейцами награды лишь перечислялись как пример монаршей милости к тому или иному полку или военнослужащему, но никогда не осмыслялись в более широких рамках, как часть мер, предпринятых Николаем I после восшествия на престол. Кроме того, работы Пестрикова и Габаева имеют один, общий для старой историографии, существенный недостаток: в них отсутствуют архивные ссылки, что порождает у современного исследователя определенное недоверие к их данным.

Обратившись к материалам, хранящимся ныне в Российском государственном военно-историческом архиве, я смогла удостовериться, что, во-первых, данные эти вполне обоснованны, и во-вторых, в части наград и мероприятий по гвардии они неполны. Настоящая статья имеет целью восполнить фактические лакуны и дать более-менее цельный обзор политики Николая I в отношении гвардии в столь сложные первые месяцы его царствования. Говоря о политике в отношении гвардии, я имею в виду меры, явившиеся непосредственным следствием восстания; рассмотрение иных, связанных с течением службы, распоряжений по гвардейскому корпусу за этот период предоставим специалистам по военной истории.

Как известно, накануне воцарения командовавший гвардейской пехотной бригадой великий князь Николай Павлович был непопулярен среди гвардейцев из-за своих требовательности, мелочных придирок и формализма. На это, говоря об истоках ситуации междуцарствия, многократно указывали и современники, и исследователи. Но, пожалуй, одним из самых тонких и проницательных наблюдателей оказался декабрист В.И. Штейнгейль, заметивший, что тут дело было отнюдь не в промахах Николая Павловича, не потрудившегося завоевать симпатии подчиненных. «Вообще в это время вел. князь не имел приверженцев. Строгая справедливость (…) велит сказать, что нельзя ни укорять, ни винить в этом вел. князя. Покойный государь Александр был подозрителен, имея тоже к тому сильный повод. Приобресть любовь, особливо войск, было  бы во стороны вел. князя более, нежели политическою ошибкою».

После восстания Николай Павлович не мог не покарать мятежников. Но и слишком широкие репрессии были не в его интересах. Так же как не мог он наказывать тех, кто (хотя бы по видимости) действовали исключительно как приверженцы Константина Павловича.

19 декабря 1825 г. Николай I высочайшим манифестом объявил всех нижних чинов, участвовавших в восстании «как невольно к тому по заблуждению увлеченных» невиновными в государственном преступлении. Те рядовые, кто добровольно вернулся в свои казармы, были таким образом высочайше прощены и впоследствии отправлены заглаживать свой проступок на Кавказ, из них был сформирован лейб-гвардии Сводный полк. Солдаты, пытавшиеся при подавлении восстания оказать сопротивление и схваченные правительственными войсками, были сначала заключены в Петропавловскую крепость, а затем распределены по финляндским крепостям (Выборг, Кексгольм).

Об умонастроении и моральном состоянии этих солдат находившийся в Кексгольме подполковник Выборгского пехотного полка Розенштейн 13 февраля рапортовал командующему Отдельным Финляндским корпусом генералу А.А. Закревскому: «Из числа находящихся арестантов в лазарете, двое из оных были весьма трудны, болезнь походила род сумасшествия, которая уже прошла, оные самые рассказывали, что сие приключилось не от чего более как единственно от тоски. Некоторые из арестантов спрашивали наших солдат, что не знают ли оные, что с ними будут делать и почему их до сих пор не приводят к присяге на верность службы. Хотя и было позволено им с конвоем прохаживаться в крепости, но они только один раз ходили, и то не более как четверть часа . Вообще заметно в сих людях большое уныние, особенно в Морском Экипаже, о чем вашему превосходительству всеподданнейше донести честь имею».

Участь этих солдат разрешилась вскорости, они также были включены в состав л.-гв. Сводного полка и отправлены к нему партиями из крепостей. Полк выступил из Петербурга 26 февраля 1826 г., принял участие в двух летних кампаниях, вернулся в столицу 11 декабря 1827 г. и был упразднен, а люди вернулись в прежние полки. Несколько солдат дополнительно пострадали за участие в восстании. Рядовой л.-гв. Московского полка Иван Матвеев был лишен награды за 20-летнюю беспорочную службу - знака отличия Св. Анны.

В связи с этим в конце января 1826 г. командование Гвардейского корпуса распорядилось выяснить, нет ли еще среди рядовых провинившихся полков таких, кого следует лишить знаков отличия. Оказалось, что в л.-гв . Московском полку таковых больше нет, а среди лейб-гренадер - 6 человек и еще один уже умер от ран. Кроме того, один гвардейский солдат был переведен служить в армию. Быть может, таких случаев было больше, но в архивах военного ведомства обнаруживается лишь дело о переводе в армию в феврале 1826 г. рядового Лейб-Гренадерского полка Трофима Черваченко. Наказан он был по совокупности, не только за восстание, но и за дурное поведение: в 1824 г. его дважды пороли розгами за ослушание офицера и за кражу подметок у своего товарища по службе.

Под суд за 14 декабря были отданы лишь 8 рядовых его участников, причем судили их за совершенные попутно в ходе восстания преступления служебного порядка: оказание прямого неповиновения непосредственному начальству, порчу или потерю знамени и т. п. В отношении рядовых имели место два судных дела, по одному шли унтер-офицер лейб-гвардии Московского полка Александр Луцкий и рядовой того же полка Николай Поветкин, по другому - шестеро нижних чинов лейб-гвардии Гренадерского полка (унтер-офицер Трофим Федотов, барабанщик Федор Трофимов, рядовые Пантелей Долговязов, Данило Соловьев (Сысоев), Семен Рытов и Гаврила Мезенцов. Приговоры по обоим делам были вынесены уже после завершения процесса декабристов, в середине 1827 года, и восемь солдат после телесных наказаний отправились отбывать сибирскую каторгу.

О том, как происходили аресты декабристов и солдат-участников восстания, существует обстоятельная литература и нет необходимости здесь к этому возвращаться. Что в то же время происходило в остальной - и основной - части гвардии?

Во второй половине декабря в штабе Гвардейского корпуса занимались тремя проблемами, порожденными 14 декабря: выясняли, где находится недостающий личный состав затронутых восстанием полков, готовили наградные списки, а также устанавливали размер материального ущерба.

Первые представления о награждении были поданы буквально на следующий день после событий на Сенатской площади. 15 декабря командовавший конногвардейцами генерал-майор А.Ф. Орлов и командир кавалергардов генерал-лейтенант Н.И. Депрерадович представили списки офицеров, бывших в строю, с указанием тех из них, кто отличился «в действиях против мятежников» и заслуживает награждения. Затем появились такие же списки и от прочих полков, стоявших на Сенатской на правительственной стороне. Списки эти, как положено, прошли по команде через штаб Гвардейского корпуса, сведения уточнялись и проверялись, но еще до окончания декабря поступили на высочайшее рассмотрение. Для офицеров предусматривались ордена или производство в следующий чин, а для особо отличившихся назначение во флигель-адъютанты.

Ордена и производства раздавались щедро, особенно кавалергардам и конногвардейцам (там ордена были даны всем командирам полков, дивизионов и эскадронов, старшим полковникам и полковым адъютантам), и, как отмечал Г.С. Габаев, «замечается некоторое несоответствие их с заслугами перед правительством»; он же указывал, что ни до, ни после того никогда не случалось столь массового назначения в свиту: появилось в общей сложности 20 новых генерал-адъютантов и 40 флигель-адъютантов. Назначения генерал-адъютантов состоялись быстро, до 25 декабря, 39 флигель-адъютантов - до 15 января. Последним, с отсрочкой в полгода, флигель-адъютантские эполеты получил Владимир Иванович Пестель, указ состоялся 14 июля 1826 г., на другой день после казни его брата.

Традиционно это трактуется в литературе как довольно циничный жест Николая I в адрес семейства Пестелей: казнив Павла Пестеля, он как бы такой ценой покупал лояльность его родни. Однако, при этом исследователи обращали внимание только на дату производства, но не на дату представления Владимира Пестеля. А представлен к производству он был 15 декабря, когда Николай Павлович еще не имел понятия ни о роли Павла Пестеля в тайном обществе, ни уж тем более не предполагал его казни.

Ситуация оказывается гораздо более сложной. Мало того, путанице способствует упоминание Владимира Пестеля и в еще одном высочайшем приказе, изданном 7 июля 1826 г. и содержавшем разом объявления высочайшего благоволении офицерам, хорошо себя показавшим во время обычных летних маневров под Красным Селом, а также перечень офицеров, прикосновенных к тайным обществам и в качестве наказания переводящихся в провинциальные полки и гарнизоны. Среди отмеченных монаршим благоволением значился командир дивизиона Кавалергардского полка полковник Пестель 3-й.

Вероятно, назначение Владимира Пестеля во флигель-адъютанты было отложено до окончания следствия над декабристами, поскольку Николай I боялся попасть впросак: в тех обстоятельствах он вполне имел шанс обнаружить, что новоиспеченный флигель-адъютант тоже принадлежит к числу заговорщиков. Ведь пока готовились наградные документы, арестованный П.И. Пестель был не только привезен в Петербург, но и давал уже показания, и все более очевидной становилась его активнейшая роль в Южном обществе. Дружба двух братьев была известна, у следствия имелись сведения о причастности В.И. Пестеля к ранним декабристским организациям, к тому же его однополчане, например, И.А. Анненков, хотя и были на Сенатской площади на своих местах в рядах полка, но также оказались среди виновных. Неудивительно, что Николай не стал спешить с назначением Владимира Пестеля в свиту, а указ о назначении, последовавший 14 июля, был не столько его «покупкой», сколько гласным и демонстративным объявлением о его невиновности.

Кроме того, это был также жест, адресованный и другим родственникам осужденных декабристов. Он означал, что император не собирается преследовать или ущемлять их за родственные связи с государственными преступниками. А Владимиру Пестелю (как и другим в его положении) давали понять, что преданность особе государя и верноподданнические обязательства должны стоять выше чувств к преступному брату.

В наградных списках нет подробного описания того, как именно отличился Владимир Пестель 14 декабря, сказано только, что он «14 числа был послан с эскадроном в казармы Морского Экипажа и потом во всю ночь делал разъезды». В столь же общих выражениях описаны были и заслуги других офицеров.

По-видимому, ничего особенного они и не сделали, находились на своих местах, выполняли приказы, на площади попадали под пули. Конногвардейцы и кавалергарды ходили в атаки на каре восставших, атаки по единодушному признанию свидетелей были вялые (официально это объяснялось тем, что лошади не были перекованы на зимние подковы с шипами и отчаянно скользили, был сильный гололед), ликвидировать восстание они не смогли. Кроме того, как известно, конногвардейцы пришли на площадь поздно, А.Ф. Орлову стоило труда вывести их из казарм, где они до неприличия долго собирались.

Можно предположить поэтому, что широкая раздача наград была вызвана не столько заслугами этих двух привилегированных гвардейских кавалерийских полков, сколько именно необходимостью для власти раздать награды. Тем самым Николай I создавал видимость того, что гвардия поддержала его более решительно и безусловно, чем то было на самом деле; привязывал к себе офицеров; и даже, наградив сверх реальных заслуг, в некотором роде делал их обязанными себе, заставлял забыть, что сам только что крайне нуждался в их поддержке.

Среди награжденных особо стоит отметить тех, кто, оказавшись рядом с восставшими, пытался им помешать. Например, поручик лейб-гвардии Московского полка граф Ал. К. Ливен удержал солдат своей роты от участия в восстании, не выпустил их и казарм и хотел остановить и другие роты, при том что, по показаниям нескольких солдат и рапорту командующего 1-й гвардейской пехотной бригадой генерала Исленьева, в полковом дворе А.А. Бестужев грозил Ливену пистолетом. Бестужев, впрочем, отрицал, что стрелял по Ливену.

Рядовой того же л.-гв. Московского полка Харлам Григорьев спас при начале восстания бригадного командира генерал-майора В.Н. Шеншина. Как известно, Шеншин и полковой командир генерал-майор П.А. Фредерикс останавливали взбунтовавшихся солдат, выбегавших из казарм во двор и оттуда отправившихся на Сенатскую площадь. Чтобы не дать полковому и бригадному командирам пресечь восстание в самом начале, декабрист, штабс-капитан и командир роты этого полка кн. Д.А. Щепин-Ростовский ударами сабли изранил их обоих. Фредерикса он мог зарубить насмерть, если бы не вмешательство солдата Харлама Григорьева.

«Когда штабс-капитан князь Щепин-Ростовский ударом сабли поверг на землю бригадного командира генерал-адъютанта Шеншина и продолжал наносить ему удары, в то время г[осподин] бригадный командир защищался ногами и придя уже в совершенное ослабление, не мог более защищаться, тогда Щепин-Ростовский занес саблю поперек корпуса его в намерении нанести сильнейший удар, но роты его высочества стрелок Харлам Григорьев, увидев и бросясь на помощь его, поставил ружье и тем оборонил от смертельного удара. Генерал-адъютант Шеншин просил его императорское высочество довести сей похвальный поступок стрелка Григорьева до высочайшего его императорского величества сведения. Вследствие чего по личному докладу о сем его императорского высочества государь император высочайше повелеть соизволил: произвесть рядового сего в унтер-офицеры, дать ему медаль за спасение человечества и денежное награждение». Харлам Григорьев получил и унтер-офицерский чин, и медаль «За спасение человечества», а денежная награда выразилась в 500 рублях.

Более скромный поступок, но также снискавший награду, совершил унтер-офицер Гвардейского Экипажа Хорошилов: «Когда его высочество, подъехав к Гвардейскому Экипажу, изволил увещевать людей, - унтер-офицер сего экипажа Василий Хорошилов в то же время, отделясь от прочих, явился к его высочеству». Хорошилов мог бы таким образом дать пример, и Михаилу Павловичу удалось бы увести часть солдат с площади. Но они за Хорошиловым не последовали. А Хорошилов получил в награду 150 рублей.

Вообще, офицеров награждали преимущественно орденами и чинами, а рядовых - деньгами. Все рядовые солдаты, стоявшие 14 декабря на караулах на Главной гауптвахте и в губернских присутственных местах, получили в награду по 5 рублей, унтер-офицеры - по 10 рублей; находившиеся на Петровской (Сенатской) площади - рядовые по 50, унтер-офицеры по 100 рублей, у казарм Московского полка - рядовые по 50, унтер-офицеры по 300 рублей (всего на эти награждения было ассигновано 4425 руб.).

Все рядовые, бывшие 14 декабря в строю в рядах правительственных войск и в городовых караулах, их было 14 118 человек, получили по 2 рубля деньгами каждый. Кроме того, каждому из них был выдан дополнительный паек - по 2 чарки водки и по 2 фунта рыбы. Нижним чинам частей, вызванных в день восстания из-за города, дано по 1 рублю, 1 чарке водки и 1 фунту рыбы. Причем военный министр генерал-адъютант А.И. Татищев сообщил 25 декабря командующему гвардейским корпусом высочайшее повеление, чтобы деньги было розданы солдатам «сегодня же», на это было отпущено 36836 рублей ассигнациями.

Благодарностью Николая Павловича был отмечен л.-гв. Конно-пионерный эскадрон и находившийся в одном дивизионе с ним 1-й Конно-пионерный (не гвардейский) эскадрон. По высочайшему повелению, отличившиеся рядовые дивизиона должны был получить по 30 рублей, унтер-офицеры по 40 руб., фельдфебель - 50 руб., всего для этого ассигновалось 1710 руб.

Что касается первой пришедшей на помощь Николаю части, л.-гв . Саперного батальона, то  там все бывшие 14 и  15 декабря в строю офицеры были премированы годовым жалованьем. А рядовому составу л.-гв. Конного полка новым государем был повышен оклад жалованья, их сравняли с самым привилегированным в этом отношении полком - Кавалергардским.

Особые денежные выплаты получили солдаты, раненые в ходе восстания. Размер сумм колебался от 25 до 300 рублей в зависимости от тяжести ранения, величины определялись круглые - 25, 50, 100, 200, 300 рублей. Самую крупную награду за ранение - 500 рублей - получил рядовой л.-гв. Конного полка Карп Хватов, раненый пулей в плечо и лишившийся руки; также ему была назначена пожизненная пенсия в 500 рублей в год. Равного размера пенсию определили и вдове убитого в тот день конногвардейского унтер-офицера Антипина.

Среди награжденных раненых были два солдата-московца - унтер-офицер Иван Моисеев (Мосеев) и гренадер Красовский, «ранены мятежником князем Щепиным-Ростовским за то, что не отдавали знамя, первый саблею в голову, а последний в живот с выпадением сальника». Они, как пострадавшие от мятежников, также были награждены достаточно крупной суммой - по 300 руб. каждому, несмотря на то, что Щепин-Ростовский на первом допросе, снятом генералом В.В. Левашовым, сообщил, что раненый им Красовский объявил ему: «В<аше> с<иятельство>, вы ошиблись; я за Им<ператора> Констан<тина>» и отправился вместе с восставшими.

Примечательно, что впоследствии были отмечены и лечившие раненых лекаря. Штаб-лекарь л.-гв. Московского полка Финдейзен получил орден Св. Анны 3-й степени за усердное лечение раненых и смотрение за полковым госпиталем, особенно же за «деланное пособие в совершенном излечении рядового оного полка, получившего во время случившегося 14 декабря происшествия от рук того л.-гв. Московского полка князя Щепина-Ростовского [ранение] саблею, которою распорол всю внутренность брюха». Вылечил от такой раны Финдейзен, очевидно, Андрея Красовского.

Такую же награду, орден Св. Анны 3-й степени, Николай I определил и штаб-лекарю Кавалергардского полка Сильванскому, который 14 декабря «неотлучно находился при полку, подавал помощь раненым, и когда командир л.-гв. Гренадерского полка полковник Стюрлер был ранен мятежниками, то он первый из лекарей подал ему тут же на месте помощь». К тому же Сильванский исполнял обязанности уехавшего с Александром I в Таганрог старшего полкового лекаря Рейнгольда, а лазарет Кавалергардского полка был одним из мест, куда свозили раненых во время восстания.

Перечисленным весь список награжденных за ликвидацию «происшествия» 14 декабря не исчерпывается. Не только бывшие в строю офицеры и солдаты, раненые, лекаря, полковые адъютанты - награды удостоился даже квартирмейстер л.-гв. Павловского полка Панов, получил по высочайшему приказу 800 руб. ассигнациями за то, что не дожидаясь приказа, привез в полк хлеба и выполнял свои квартирмейстерские обязанности.

Очевидно, что Николай I намеренно раздавал награды сколь возможно щедро. Но, вместе с тем, нельзя было и допустить девальвации этих наград. Поэтому, когда речь шла о награждении не по должности, а за какие-либо поступки, случаи эти так или иначе проверялись. Самую обстоятельную из известных нам проверок такого рода повлекло заявление фейерверкера Белорусова. Фейерверкер кронштадтского артиллерийского гарнизона Белорусов объявил по команде, что именно он опознал и помог задержать переодетого Н.А. Бестужева, пытавшегося спрятаться в Кронштадте после восстания . Белорусов рассчитывал на награду. Получив через генерал-фельдцейхмейстера в. кн. Михаила Павловича записку о Белорусове, руководство Главного штаба прежде всего озаботилось проверкой, действительно ли Белорусов заслуживает награды.

Дежурный генерал А.Н. Потапов (сам член Следственного комитета по делу декабристов) обратился к возглавлявшему Следственный комитет военному министру А.И. Татищеву, с тем, чтобы от Н.А. Бестужева потребовали подробных показаний об обстоятельствах его ареста (возможно, возникло подозрение, что Белорусов мог быть с ним в сговоре, но затем выдал его властям). В Кронштадте же местной полицией было произведено целое следствие, допрошены все домочадцы и квартиранты Белорусова (Н.А. Бестужев был арестован в их доме, где попросил ночлега), затребованы рапорты местных полицейских чинов. Результатом этого разбирательства стали два дела - одно хранится в архиве Следственного Комитета, второе - в фонде Канцелярии дежурного генерала Главного штаба. Удостоверившись в обстоятельствах, Николай I распорядился выдать Белорусову единовременно сто рублей.

Между тем, командование гвардии столкнулось в результате восстания 14 декабря не только с необходимостью проводить аресты и возможностью представлять к наградам. Прежде всего, требовалось элементарно выяснить положение дел, и в первую очередь - где находится личный состав восставших полков. Сколько солдат осталось в казармах (то есть сохранило повиновение командованию), сколько ушло на Сенатскую площадь, кто из них вернулся к вечеру в казармы, а кто отсутствует и где они находятся; число убитых и раненых; наконец, материальный ущерб, нанесенный восстанием - все это надо было установить. Занимался сбором сведений штаб Отдельного гвардейского корпуса, туда стекалась информация из полков. В архивном фонде штаба хранятся два дела на этот счет, до сих пор не публиковавшихся и практически не использовавшихся в декабристоведении.

Известно, что после картечных выстрелов на Сенатской площади солдаты восставших полков разбежались, часть их вернулась в свои казармы, часть была арестована и отправлена в Петропавловскую крепость; наконец, некоторые оказались в госпиталях или убитыми. Но проблема была в том, чтобы свести воедино и сопоставить списки по всем этим категориям. 15 декабря в трех гвардейских полках, Московском, Гренадерском и Морском Экипаже, знали лишь, сколько людей находится в казармах. Остальные числились неявившимися. Большинство из них находилось в крепости или госпиталях, но полковое начальство еще не получило их списков.

Таким образом, 15 декабря от полков в Штаб гвардейского корпуса сообщалось: из л.-гв. Гренадерского - что накануне ушло из казарм унтер-офицеров 91, музыкантов 52, рядовых 1100, вечером больше половины вернулись в казармы, в том числе 11 ранеными, не вернулись 55 унтер-офицеров, 27 музыкантов и 493 рядовых, сведений об убитых пока не было; в Гвардейском Экипаже числили убитыми 3 рядовых и одного музыканта, ранеными 25 рядовых и одного унтер-офицера, не явившихся - 8 унтер-офицеров, 71 рядового и лейтенанта М.К. Кюхельбекера.

На следующий день, 16 декабря, поступили сведения из л.-гв. Московского полка: «В полку убитых не имеется, сколько же убито со стороны мятежников, полку неизвестно, о раненых же при сем препровождается именной список». Раненых числилось - генерал Фредерикс, полковник Хвощинский, унтер-офицер Иван Мосеев и гренадер Андрей Красовский, т. е. все раненые на полковом дворе Д.А. Щепиным-Ростовским. Кроме того, в полк явились трое раненых рядовых, бывших в рядах восставших. На 15-16 декабря в полку числилось в отлучке 350 человек рядовых, 27 унтер-офицеров, 4 музыкантов и 1 нестроевой чин. В полках понимали, несомненно, что не вернувшиеся в казармы люди скорее всего находятся в крепости. Но точных списков пока не имели.

Тем временем были получены сведения от коменданта Петропавловской крепости, пересчитавшего своих арестантов. Приходили и рапорты от госпиталей о находящихся там раненых солдатах. 17 декабря в Штабе гвардейского корпуса составили первый сводный список, в котором заметно много неясностей и противоречий. Видимо, занимавшийся этой работой полковник гвардейского штаба Зуйков быстро осознал, что, оперируя общими цифрами о количестве рядовых, унтер-офицеров и музыкантов каждого полка, добиться ясности не удастся, поэтому 19 декабря из полков были представлены первые варианты поименных списков солдат, по ротам. С этого момента учет и поиск велся уже не по общему количеству людей, но поименно.

На списках осталось множество рабочих помет, сделанных рукой полковника Зуйкова. Он отмечал, что тот или иной солдат обнаружился в крепости, уточнял имена, в конце каждого ротного списка подводил итог, затем своей рукой написал ведомость о числе нижних чинов в крепости и госпиталях. Но уже 20–21 декабря он составил обновленную версию - «Ведомость о числе людей, не явившихся в полки Гвардейского корпуса после 14 декабря, где сколько из них оказалось и затем сколько недосчитывается по представленным спискам».

Теперь выходило следующее: не явившихся в казармы было московцев 385, лейб-гренадер 276, гвардейских моряков 92, всего 753 . Из них в крепости оказались 667 человек, в госпиталях 48, убито и умерло от ран 5, «затем действительно недосчитывается» 33 человека. Зуйков составил именной перечень этих, действительно отсутствовавших, солдат. В нем, впрочем, значится не 33, а 35 человек.

Вскоре около 10 имен были сделаны приписки, что люди нашлись в крепости, куда были привезены с разных гауптвахт несколько дней спустя после восстания (отчего и возникла неразбериха), один умер в Придворном госпитале (а не в военных, сведения из которых поступили в штаб Гвардейского корпуса), двое оказались налицо при полку. В итоге недоставало 25 человек. На них 22 декабря из полков были затребованы подробные сведения из формулярных списков: откуда родом, холост или женат, где проживает семья. 24 декабря командующий Гвардейским корпусом препроводил списки пропавших солдат со всеми этими сведениями к петербургскому военному генерал-губернатору П.В. Голенищеву-Кутузову, прося «сделать зависящее с вашей стороны распоряжение к поимке их по приметам, в списке означенным». Таким образом, гвардейское командование искало этих солдат среди живых, а не среди мертвых.

Представляется, что в штабе Гвардейского корпуса были близки к истине, полагая этих солдат беглыми, ведь есть и показания участников восстания, и свидетельства очевидцев, что солдаты, разбегаясь, бросали оружие, амуницию, снимали с себя обмундирование и переодевались в гражданскую одежду. Среди собранного на улицах Петербурга полкового имущества, действительно, были предметы форменной одежды, в том числе солдатские штаны; и если еще можно предположить, что те или иные детали костюма бежавшие в панике солдаты просто теряли (рукавицы, ремни, шапки), то про штаны этого никак не подумать нельзя. Однако, документов, проясняющих судьбу пропавших без вести солдат, в делах штаба Гвардейского корпуса не обнаружено. Неясно, нашли ли кого-то из них впоследствии.

Разбросанное по  улицам столицы полковое казенное имущество было еще одним пунктом головной боли гвардейского начальства. Дней десять после восстания его собирала повсюду полиция. Речь шла не только о казенной амуниции, но и о весьма значительном количестве оружия. По подписанной 30 декабря 1825 г. исполняющим обязанности столичного военного губернатора П.В. Голенищевым-Кутузовым ведомости полковым вещам, собранным в 1-й и Васильевской частях Петербурга, ружей значилось 225 (из них «более 38» были заряжены), тесаков 16246, и это не полные данные.

Собранные вещи свозили в полицейские части, на караулы и гауптвахты, передавали в столичный ордонансгауз, в дежурство Гвардейского корпуса, туда являлись представители полков и разбирали вещи . Сюжет этот не заслуживал бы особого внимания (хотя, безусловно, перечни потерянных и брошенных бежавшими солдатами предметов дополняют ярким штрихом историю восстания 14 декабря) , если бы не встал вопрос о возмещении нанесенного восстанием материального ущерба.

Процесс составления списков утраченного и поврежденного казенного имущества во всех трех полках занял много времени, существует несколько вариантов таких перечней.

Наконец, 29 марта 1826 г. в штабе Гвардейского корпуса появилась итоговая сводная ведомость. На следующий день командующий корпусом генерал-адъютант А.Л. Воинов сообщил командующему гвардейской пехотой генерал-адъютанту К.И. Бистрому, что представленные перечни вызывают у него большое сомнение: там видны явные несуразности, например, странно, что утраченных ружейных замков числится больше, чем утраченных ружей, и т. д. Да и общее число утерянных вещей показалось Воинову подозрительно большим, он дал Бистрому распоряжение разобраться в этом вопросе.

По-видимому, высшее гвардейское начальство заподозрило, что полковники пытаются под видом ущерба от восстания списать все свои накопившиеся недостачи. 17 апреля К.И. Бистром получил рапорт от командира л.-гв. Московского полка Фредерикса, который утверждал, что преувеличений в ведомостях нет, напротив, утраченных 14 декабря вещей оказывается даже больше, чем показано в ведомости. В этом же рапорте Фредерикс предлагал все материальные убытки взыскать с ротных командиров, виновных в восстании. Идея эта была принята, стало быть, убытки должны были быть вменены декабристам. Полки продолжали утрясать ведомости и уточнять размер ущерба.

Вслед за Московским, лейб-Гренадерский полк и Гвардейский экипаж также подали объяснения, из которых следовало, что количество утраченных вещей заявлено обоснованно. Была выведена общая по трем полка оценка утраченного казенного имущества. Сумма, которая должна была быть взыскана с декабристов, составила 12 213 руб. 93 коп.

Но на этом переписка об определении действительного количества и реальной стоимости утерянного имущества не закончилась, она тянулась еще год. Видимо, верховное командование все же считало полковые списки дутыми. Во всяком случае, 22 марта 1827 г. К.И. Бистром вновь писал вел. кн. Михаилу Павловичу, защищая полковых командиров. Он объяснял, что столь значительная потеря вещей связана с тем, что восставшие солдаты, убегая с Сенатской площади, прятались, переодевались и бросали свои форменные вещи и оружие, и никаких приписок со стороны полковых командиров, по его мнению, здесь нет. Однако, - продолжал Бистром, - дело уже решено начальником Главного штаба И.И. Дибичем.

На предложение взыскать стоимость утраченного имущества с зачинщиков восстания опытный службист Дибич возразил, что такого размера потери имущества произошли не из-за мятежников, а потому, что полки не приняли своевременно должных мер по сбору оружия и вещей. Они предпочли дожидаться, когда это проделает полиция, проявив тем самым нерадивость. Кроме того, Дибич напомнил об изданном уже 22 августа 1826 г. высочайшем манифесте, согласно которому все оставшиеся за декабристами казенные денежные претензии по их прежней службе наследникам их прощались, а полкам суммы компенсировались из казны. По мнению начальника Главного штаба, претензии гвардейских полков должны быть подведены под этот манифест.

Представляется, что распоряжение Дибича не могло не быть согласовано с императором. А Николай I из соображений политических вряд ли был в восторге от идеи взыскать указанные суммы с зачинщиков восстания. Более того, он уже сделал несколько важных жестов в противоположном направлении, и манифест 22 августа был в их числе. Сами декабристы, как известно, приговором лишались всех прав состояния, их имения переходили к наследникам, как если бы они умерли. Таким образом, взыскание казенных долгов обратилось бы также на наследников, родственников декабристов.

Со стороны Николая I аннулирование казенных долгов осужденных было не только жестом, призванным демонстрировать монаршее великодушие, но и актом простой справедливости. Денежное и имущественное хозяйство полка того времени представляло собой настолько сложную и запутанную систему, полковые командиры имели вполне легальное право вести дела полка отчасти на коммерческой основе (скажем, купив припасы по одной цене, при колебании цен сыграть на этом, перепродать их и купить другие с выгодой для полковых сумм; пустить в продажу старых лошадей и формально выслужившие свой срок вещи и т.д.). Поэтому внезапный арест полкового командира (что и произошло с некоторыми декабристами) в большом числе случаев мог обнаружить денежную недостачу просто потому, что деньги в тот момент находились где-то в обороте.

Если прибавить к этому весьма путаную систему учета и отчетности, ясно, что до конца распутать финансовые обстоятельства полка после ареста командира было столь же сложно, как и арестованному полковнику, сидя в крепости, оправдаться: оставайся он при своей должности, он бы изыскал возможность привести денежные дела в порядок. Николай I, по-видимому, решил строго дозировать кары и не пугать без необходимости всех в армии полковых командиров. Они должны были уяснить: мелкие комбинации с казенными суммами - это одно, участие в политическом комплоте - совсем другое.

С другой стороны, после осуждения декабристов Николай I распорядился навести справки об имущественном положении их родственников, и в случае, если те с осуждением родственника лишились кормильца, или же находятся в тяжелом положении из-за расстройства имений, оказать им помощь. Целому ряду семей (как правило, престарелым матерям, сестрам) было назначено казенное пособие в виде пенсии. Причем в число получивших его вошла, к примеру, мать Д.А. Щепина-Ростовского. Это также должно было улучшить образ нового императора в глазах дворянского сословия. И на этом фоне взыскание с виновников 14 декабря казенных претензий было бы неуместно.

Восстанавливая отношения с  гвардией после своего воцарения, Николай I избрал достаточно гибкую и тонкую тактику, вопреки сложившемуся о нем прежде мнению как о командире мелочном и придирчивом (или, быть может, как раз это мнение он имел в виду и старался скорректировать). Он эффектно дозировал суровые кары и щедрые раздачи наград и милостей, демонстрировал справедливость и великодушие. И эта политика оказалась вполне успешной: более проблем с неповиновением гвардии на протяжении его царствования не случалось.