I. Восстание Черниговского полка
Из показаний С.И. Муравьева-Апостола
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYzLnVzZXJhcGkuY29tL2tUVVpyaDM0dlh5LWpMRGt5em9sWjNPZFJBTm1NZW9rRHQ5Z2VnL3NOVXg4SlJzR0ZZLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 199 об.
_______
«[...] Пробыв сутки в Житомире, где впервые услыхали мы о происшествии 14-го декабря в Петербурге, но глухо и без всяких подробностей, поехали в Троянов к Ал[ександру] Муравьеву, и у него узнали все обстоятельства сказанного происшествия из письма, полученного гр[афом] Шуазелем из Петербурга. Но дабы не дать, при тревоге нашей, никакого подозрения Ал[ександру] Муравьеву, и вместе с тем уведомить и А[ртамона] Муравьева о положении дел, мы объявили Александру Муравьеву, что затем едем к брату его в Любар, и сей час после обеда туда отправились (Предлог же поспешности нашей, сказанной нами Ал[ександру] Муравьеву, был тот, что полк Черниговской должен збираться для присяги, и что мне должно торопиться возвращением). Через час же, после прибытия нашего к Ар[тамону] Муравьеву, приехал туда же Бестужев с известием, что приезжали в Васильков забрать нас. В следствии сего и более, чтобы избавить А[ртамона] Муравьева от всякой ответственности, мы решились сейчас ехать от него, но без всякого положительного намерения начинать действие, что и сам А[ртамон] Муравьев должен припомнить. Поехали же мы на Бердичев, Паволочи, в полк, дабы, скрывшись там, узнать все обстоятельства изыскания нашего, и по сим известиям, решиться уже на что-нибудь. – Вот истинная повесть поездки моей с Братом к Ал[ександру] и Ар[тамону] Муравьевым. Что же касается до содействия полков (о коем я действительно говорил для ободрения солдат), то в рассуждении Ахтырского, мог я иметь какую надежду, по А[тамону] Муравьеву, в рассуждении же Александрийского я никакой иметь не мог, ибо Ал[ександр] Муравьев не только»
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTE2LnVzZXJhcGkuY29tLzFIM2pyNkNnMTZLak9nbGxieTV4REVmaThUd3dsRWVNSVFfNVV3LzNueVoxMHRYaFlRLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 200.
_______
«никогда не принадлежал обществу, но и не знал существования оного, и всегда был совершенно противных правил нашим, что не я один, но и все члены, бывшие в Лещине, должны засвидетельствовать.
На 31-й.
17-го Егерского полка подпоручика Вадковского призывал я в Васильков, потому что он был член общества, и действительно уговаривал его, чтобы, когда полк будет послан противу нас, он постарался произвести в нем возмущение, подобное нашему, на что он мне отвечал: что он, если бы и имел намерение нам содействовать, в полку не в силах ничего сделать.
На 32-й.
30-го декабря в Василькове говорил мне умерший поручик Кузьмин, что в Курском полку есть майор Крупеников, и что если это тот, которого он знает, то предполагает, что он не откажется содействовать нам; по сему разговору с Кузьминым, решился я, на всякий случай, написать к сему майору Крупеникову письмо, которое вручил я для отдачи вызвавшемуся добровольно на сию поездку прапорщику Мозалевскому, и дал ему четыре солдата, и четыре катихизиса для раздачи в Киеве.
На 33-й.
Катихизис, читанный перед Черниговским полком, большею частью моего сочинения, и Бестужев мало в оном участвовал.
На 34-й.
Четыре офицеры Черниговского полка, названные уже мною, бывшие членами Славянского общества, упрекали меня не за то, что я их не предупредил, а за то, почему я давно с ними не был откровенен, что они лутче приготовились бы.»
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTE2LnVzZXJhcGkuY29tL0lmam9aenFIcE1vQ2xLY1poR0tmcWpHaEZnYUkteWlxQTkyX1BRLzByOGh5cnN2ZEprLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 200 об.
_______
«Приехав в с. Трилесы, имел я намерение скрыться в оном несколько дней, полагая, что ушел от всех поисков, тем паче что в Паволочах нанял я фурмана до Фастово, а в самой день приезда моего в Трилесы Бестужев на нем же поехал до Брусилова, для получения там сведений и чтобы проехать, буде возможно, в Новград-Волынск к Славянам, для извещения оных. Перед отъездом Бестужева, я взял с него обещание, что буде он в Брусилове увидит, что проезд до Новграда-Волынска затруднителен, то он возвратится к нам, а я обещал ему ждать его в Трилесах, не предпринимая ничего до возвращения его. – Вечером я написал записку в Васильков к поручику Кузьмину, прося его приехать ко мне и не говорить о прибытии моем никому совершенно, как разве Соловьеву и Щипилле, которые могут с ним приехать ко мне, если они в Василькове. – В ночь приехал в Трилесы подполковник Гебель с жандармским офицером и объявил мне и брату арест. В сем положении пробыли мы до света, когда вдруг наехал поручик Кузьмин с поручиком Сухиновым, и вслед за ними ш[табс-]капитан Соловьев и поручик Щипилла; Кузьмин, подошед к брату, спросил его, что делать, на что брат отвечал ему: ничего. А я на таковой же вопрос Кузьмина отвечал: избавить нас. – Вскоре после краткого сего разговора услышал я шум в передней комнате, и первое мое движение было выбить окно и выскочить на улицу, чтобы скрыться. Часовой, стоявший у окна сего, преклонив на меня штык, хотел было воспрепятствовать мне в том, но я закрычал на него и вырвал у него ружье из рук. В это время, налево от квартиры, увидел я Гебеля, борящегося с Кузьминым и Щипиллою, и подбежав туда, после первой минуты изумления, произведенного сим зрелищем, вскричал я: Полноте, господа. И тут подполковник Гебель, освободившись и нашед на дороге сани, сел в оные, чтобы»
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTEwLnVzZXJhcGkuY29tLzhFMXI4eUhSbU11S3h3dlBVMXlIOUk2b1QtZnhiUk1fQUJWVDdBL0FxVF8xR3o5QmprLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 201.
_______
«уехать, и мы побежали было, чтобы воротить его, дабы он заблаговременно не дал знать о сем происшествии, что Сухинов, сев верхом, и исполнил. – Происшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, к коей подвергли себя за меня четыре сии офицеры, я положил не отлагая времени, начать возмущение; и отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5-ую роту и идти на Ковалевку, сам поехал туда вперед для сбора 2-ой гранодерской роты. Соловьеву же и Щипилле приказал из Ковалевки ехать в свои роты и привести их в Васильков. К вечеру 5-ая рота пришла в Ковалевку, и я решился переночевать в оной, по причине дурной погоды и метелицы, и дабы дать время собраться и 2-ой гранодерской роте. Из Ковалевки посылал я вышеупомянутую записку 17-го егерского полка подпоручику Вадковскому через у[нтер-]о[фицера] Какаурова. На другой день, рано поутру, выступил я с ротами 2-ой гранодерской и 5-ой мушк[етерской], пришел с оными к Мытнице, на большой дороге, в 8-ми верстах от Василькова, велел людям зарядить ружья и подвинулся к городу (в Мытнице нашел Бестужева, возвратившегося из Брусилова и ожидающего нас). Вступил в Васильков часу в 5-м по полудни, без всякого сопротивления, велел взять на свою квартиру знамена и полковой ящик, уговаривал солдат 3-ей и 4-ой мушкет[ерских] рот быть с нами заодно; выпустил из-под ареста и поставил в ряды двух арестантов: Алексеева (за побег из 11-ой дивизии) и Переметьева (за неумышленное смертоубийство, им самим объявленное) и приказав занять въезды караулами, разпустил остальных людей на квартиры. (В это время приезжал ко мне Вадковской из Белой-Церкви) в течение ночи приводили ко мне Ушакова (чина не знаю) Гусарского Принца Оранского полка, проезжающего в полк, коего я велел, не задерживая, пропустить, и прапорщик Мозалевской, стоявший в карауле у Б. Церковского въезда, принес мне бумаги и 900 руб. денег, найденные им у двух арестованных жандармских офицеров. – Бумаги я сжег, а деньги»
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTE3LnVzZXJhcGkuY29tL09hSjJDckxtZGREUmQ1OHFiNmpqQVhqYmFlX3VhaURzQVA3aEp3L1lUUEY0bDhUYlBRLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 201 об.
_______
«отдал для роздачи в роты. – Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1-ое идти на Киев, 2-ое идти на Белую Церковь, и 3-ие двинуться поспешнее к Житомиру и стараться соединиться с Славянами. Из сих трех планов я склонялся более на последний и первой, по сей самой причине, когда посылал я Мозалевского с письмом к майору Крупеникову, назначил ему приехать в Брусилов, ибо из Брусилова я мог одним переходом прийти в Киев, если б получил от Крупеникова удовлетворительный ответ, в противном же случае, я находился также в расстоянии одного перехода от Житомира. На другой день, 31-го декабря, выждав до полудни, чтоб дать приближиться 2-ой мушк[етерской] роте, я собрал роты в городе находящиеся; полковой священник после молебствия прочел Катихизис, сочиненный мною, и я двинулся с ротами, на Матовиловку по дороге к Брусилову, где были роты 1-ая гранод[ерская] и 1-ая мушк[етерская]. Приметив же, что прочтение Катихизиса произвело дурное впечатление на солдат, я решился снова действовать во имя Великого Князя Константина Павловича. Приближаясь к сумеркам в с. Матовиловке, нашел там собранные обе упомянутые роты без ротных командиров, уговаривал их пристать к нам. – Часть 1-ой мушк[етерской] роты согласилась, 1-ая же гранод[ерская] отказалась и пошла ночью в Белую-Церковь. Переночевав в Матовиловке с остальными ротами (2-ая мушк[етерская] прибыла на другой день поутру), я решился здесь передневать по случаю Нового Года, дабы не возбудить ропота в солдатах. На другой же день, т.е. 2-го января, не имея никаких известий о Мозалевском, и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда следственно мне идти не надобно, или в Брусилове, где стало быть, уже предварены о моем движении, и зная сколько первая встреча подействует на солдат, я решился двинуться на Белую-Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии. В том предположении дошел я до с. Пологи,»
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE1LnVzZXJhcGkuY29tL2F4ZklYaF9jcm1oOFhIUEJFY3lCUHpUbEhOTkJIVWhnRXFveElRL25KZm5QOFRpX29zLmpwZw[/img2]
Ответы С.И. Муравьёва-Апостола на вопросные пункты от 31 января 1826 г. о начале восстания Черниговского полка. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 395. Л. 202.
_______
«в 15-ти верстах от Белой-Церкви, где ночевал, ибо на сем переходе узнал от мужиков, что вся пехота, бывшая в местечке, выступила в г. Сквиру, и что там осталась одна рота для караула. Для большего удостоверения ночью посылал я верхом поручика Сухинова, с тремя солдатами, но они возвратились без всякого сведения, а поутру поручик Щипилло подтвердил ме сие известие, узнанное им посланным нарочным. Не имев уже никакой цели идти на Белую-Церковь, я решился поворотить на Трилесы и стараться приблизиться к Славянам, по первому моему предположению. На сем переходе, между деревнями Устимовкою и Королевкою, быв встречен отрядом генерала Гейсмара, я привел роты мною водимые в порядок, приказал солдатам не стрелять, а идти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми оставшимися офицерами, солдаты следовали нашему движению, пока попавшая мне в голову картечь не повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел батальон совершенно расстроенным, и был захвачен самыми солдатами, в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата, и остальных офицеров. – На все возмущение Черниговского полка самое большое влияние, и могу прибавить, единственное влияние имел я. Брат, будучи во фраке и не знав почти никого не только из солдат, но даже из офицеров, не мог мне много содействовать, равно и Бестужев, будучи только подпоручиком и чужого полка. Из Черниговских же офицеров самое большое участие находил я в четырех вышеназванных мною, прочие же все, хотя и большая часть оных последовала сначала (но не знали, что им делать) за ротами, но вскоре все разъехались, иные из Матовиловки, другие из Полог, так что при Королевке оставался один только подпоручик Быстрицкий.»
1. Из показания, данного С.И. Муравьевым-Апостолом во дворце В.В. Левашову 21 января 1826 г .
Общество Южное неоднократно намеревалось действовать, но всегда отлагало по недостаточным средствам. В 1823 году полк наш был в Бобруйской крепости. Тогда назначен был смотр дивизии государем. Мы решились - Швейковекий, Бестужев, Норов и я - начать действие. Положили овладеть государем и потом с дивизиею двинуться на Москву. Сие осталось без исполнения по недостаткам средств. В 1825 году при сборе корпуса в Лещине, когда был отнят полк у Швейковского, решились опять действовать. Совещание о сем было на квартире у Швейковского, где были Швейковский, Тизенгаузен, Муравьев Арт., Бестужев и я. Мы предложили Швейковскому начать действие, овладев корпусным командиром и начальником штаба, что было всеми принято. Бестужев должен был ехать уведомить о сем Южную управу.
При совещании сем Артамон Муравьев предложил ехать сам в Таганрог истребить государя; но ему сказали, что присутствие его нужно в полку. На другой день Швейковский упросил намерение взятое отложить, и мы для сего съехались к Артамону Муравьеву, где и было положено Бестужеву уже не ехать, а действие начинать при первом удобном случае, но никак не пропуская 1826 года. В продолжение же лагеря при открытии Славянского общества были из оного приготовлены несколько человек, для отправления в Таганрог для истребления государя, буде на то необходимость встретится. Всех сих лиц наверное я не знаю, но в числе оных были: Горбачевский, Бечасный, Пестов, Спиридов, о прочих может, наверное, сказать Бестужев.
Артамон Муравьев один вооружался против отсрочки действия и но окончании лагеря приезжал ко мне в Васильков опять с предложением начинать; иначе, говорил, что он один в Таганрог отправится. Мы его остановили, говоря, что как уже решено не пропущать будущего года, то удобнее дождаться назначенного смотра трех корпусов. После сего общество осталось некоторое время без действия, и тогда узнали о смерти государя.
Мы ожидали уведомления из Северного общества, дабы согласовать наши действия. Перед отъездом Трубецкого из Киева в Петербург он обязался нас о всем уведомлять. В прошедшем декабре 25 числа, быв в Житомире, я видел гр. Мошинского, у коего спрашивал, что их общество теперь будет делать? Он мне отвечал, что они слишком слабы, чтоб действовать одним, и что будут соображаться с нами. Из Житомира был я в Троянове у Александра Муравьева, где, чрез письмо из Петербурга к г. Шуазейлю, узнал о происшествии 14 числа.
Предузнав судьбу, меня ожидающую, но желая вместе скрыть чувства мои от Александра, я объявил ему, что далее остаться не могу, поеду в полк, но прежде посещу Артамона. В Любаре по приезде моем вскоре прибыл Бестужев с известием, что приехали меня арестовать и бумаги уже взяли. Тогда решились мы прежде бежать; но после отправились в полк с намерением, оной собрав, начать действовать. Поехали мы чрез Бердичев, Паволочи в Трилесы, где стояла 5 рота. Здесь надеялся я скрыться, доколе не получу известия о моем преследовании. Для сего Бестужев отправился к Житомиру, но в Брусилове нашел жандармов, меня ищущих, почему и воротился. Я же вечером послал записку поручику Кузьмину в Васильков, вызывая его вместе с Соловьевым и Щепилло в Трилесы. Призывал их для того, чтоб по известиям, которые они мне привезут, послать по-ротно собрать оные.
В ожидании их среди ночи полковник Гебель сыскал меня, против чаяния моего, и объявил мне и брату об аресте. Он тут остался до утра. На рассвете приехали ко мне вышеозначенные лица, и еще Сухинов, которого я не приглашал. Кузьмин успел спросить у брата, что ему делать? на что брат отвечал: ничего; а я на тот же вопрос сказал: избавить нас. - Вслед засим услышал я крик в сенях; я вышиб окошко, выскочил на улицу, где нашел часового, хотящего меня остановить; но я на него закричал и вырвал из рук ружье.
Я побег тогда на шум и нашел Гебеля, борющегося против офицеров; я им сказал его оставить, чем он воспользовался, сел было в сани, но, боясь, чтоб он обстоятельства сего не разгласил, я его велел воротить, а потом он поехал на панский двор. Тогда я велел поручику Кузьмину, собрав 5 роту, итти на 2 гренадерскую, куда я сам наперед поехал и где с обеими сими ротами в деревне Ковалевке ночевал. Тогда же я послал унтер-офицера Какаурова с письмом в Белую Церковь к подпоручику 17 егерского полка Вадковскому, уведомляя его, что общество открыто, что я с полком действую и чтоб он содействовал мне с 17 егерским. Он на другой день сам приехал ко мне и объявил, что средства действовать с своим полком не имеет, после сего поехал назад.
Из Ковалевки пошел я в Васильков, где нашел все роты, кроме второй, 1 гренадерской и 1 мушкатерской. Здесь мы еще переночевали. Я взял к себе знамена и казенный ящик; арестантов из гауптвахты выпустил и поставил в ряды. На другой день поутру полк выстроился на площади; священник, коему, дабы склонить на сие, дал 200 рублей, отслужил молебен, прочел катехизис, мною сочиненный, и тогда мы пошли на Мотовиловку, дабы соединиться с первой мушкатерской и 1 гренадерской ротами, но они к нам не пристали и пошли ночью же в Белую Церковь. Здесь я для нового года передневал.
2 числа пошел к Белой Церкви и ночевал в деревне Пологах, где, узнав, что 17 егерский полк уже выступил, решился итти на Волынь, по направлению Трилес. Не доходя до оного, был встречен отрядом под командою ген. Гейсмара. После нескольких выстрелов картечью по нас батальон бросил ружья и сдался. Меня взяли мои люди и привели к эскадронному командиру гусарскому.
2. Ответы на вопросы от 10 января 1826 г. при штабе 1 армии в Могилеве.
На вопрос 1.
Декабря 24 дня прошлого года, я, отпросившись у полкового командира, отправился в г. Житомир для испрошения, буде возможно, отпуска Бестужеву-Рюмину, который только что получил известие о кончине матери. Из Житомира же я поехал в Троянов и Любар для посещения братьев. Впрочем, я с упомянутыми братьями моими не имел никаких ни дел, ни совещаний.
На вопрос 2.
Приехавши в Любар, я был извещен Бестужевым-Рюминым, приехавшим туда, что приезжали в г. Васильков брать мои бумаги и меня, а потому, не желая навлечь неприятности брату моему и больной жене его, я решился, не отлагая времени, ехать в полк, что сейчас и исполнил, проезжая чрез м. Бердичев в Паволочи и оттудова в Трилесы. В Трилесах же я решился остановиться потому, что уверен был - в сем селении меня не отыщут, тем более что фурман, нанятый мною в Паволочах, был ряжен для (sіс!) м. Фастова; из с. Трилес же он отправился вместе с Бестужевым-Рюминым в м. Брусилов, потому что я полагал, что так как Бестужева-Рюмина не велено арестовать, то он безопасно может туда проехать и получить сведения; сам же я расположился ночевать в Трилесах, уведомив о прибытии моем поручика Кузьмина и прося его приехать ко мне. Просил же я его приехать ко мне, чтобы получить известие о том, что происходит в Василькове, но, повторяю я, без всякого намерения противу подполковника Гебеля, ибо я уверен был, что след мой пропал.
В половине ночи явился на ту квартиру подполковник Гебель с жандармским офицером, и он оставался до утра, а в самое то время, когда прибыл Кузьмин, Щепилло с бароном Соловьевым и Сухиновым, которые, узнав чрез Кузьмина, что я в Трилесах, приехали осведомиться о том, что со мною делается. Сии г.г., вошедши в комнату, нашли меня арестованным, и когда Кузьмин подошел к брату, лежащему в другой комнате, с вопросом, что ему делать? он ему отвечал: ничего; а я на тот же самый вопрос отвечал: избавить нас.
Я же никакого приказания не отдавал снять часовых потому, что солдаты меня не послушались бы, и именно вот почему. Офицеры принуждены были напасть на подполковника Гебеля; что солдаты их не послушались бы, в доказательство того может служить, - когда я услышал шум и выбил окошко с тем, чтобы бежать, то часовой, у окошка стоявший, обернулся ко мне со штыком и только тогда отошел, когда я стал кричать на него. Я вырвал у него ружье, и с сим-то ружьем я побежал вперед, но не с тем, чтобы наносить раны и обиды кому бы то ни было.
Я честию клянусь, что ни одной раны не нанес подполковнику Гебелю, также не ходил искать его и по селению с заряженными пистолетами, а когда он, сев в сани, было уехал, то воротили его назад, чтобы он заблаговременно не дал знать о сем происшествии. Вслед же за сим, дав приказание поручику Кузьмину собрать 5 мушкатерскую роту, сам поехал во 2 гренадерскую роту. Прочее все так, кроме того, что я никогда не позволял солдатам делать по городу буйства и грабительства, напротив, строгое на счет оного приказание было отдано.
На вопрос 10.
В это время в беспрестанном движении мне было некогда наблюдать дух в ротах по особенности, но, повторяю я, строго мною было смотрено, чтобы никто не позволял себе ни буйства, ни грабежа и неистовства всякого рода.
На вопрос 11.
По происшествию возмущения Черниговского полка, я возмутил его сам один, потому никаких фамилий чиновников военного звания или частных лиц назвать не могу.
На вопрос 12.
Когда прибыл в с. Трилесы подполковник Гебель для арестования меня и брата моего, то я не только никакого не отдавал приказания солдатам, находящимся в карауле 13-ти человекам, но не знаю даже, когда их привели; а перед отъездом моим в с. Ковалевку я дал 25 рублей Алексею Григорьеву за то, что он остановил часового, который кинулся ко мне с ружьем, а насчет того, чтобы колоть Гебеля, о том мною ни слова не было говорено.
На вопрос 13. Насчет собрания 5 мушкатерской роты отдавал приказание поручику Кузьмину, а если что и приказывал фельдфебелю Шутову, того не упомню.
На вопрос 14.
Разжалованные: Грохольский и Ракуза находились при полку и шли с своими ротами, а если они употреблялись в должности какие, то не упомню; я же, с моей стороны, никакого ни обещания, ни награды им не делал; насчет же Башмакова - с самого отъезда моего из г. Василькова я его не видал.
На вопрос 15.
Я прежде возмущения Черниговского полка и во время самого бунта не имел никаких особенных видов на полки пехотные, егерские и кавалерийские, вблизи расположенные, и не мог знать, последует ли кто из них моему предприятию; тайные же сношения на возмущение в день приближения моего ни с одним полком не имел.
На вопрос 16.
Мною заблаговременно никто из нижних чинов, фельдфебелей, унтер-офицеров и из прежде бывших семеновских солдат в заговор введены не были, и я не употреблял на сей предмет ни офицеров, ни моих собственных людей, и в том намерении мною деньги не были раздаваемы, и я не посылал никого к другим полкам при назначении для возмущения, которое случилось от моего арестования и от обстоятельств, в прежних пунктах объясненных.
3. Из ответов на дополнительные вопросы от 11 января 1826 г.
На вопрос 20.
К заставе г. Василькова действительно был наряжен в караул прапорщик Мозалевский, который ночью арестовал двух жандармских офицеров с бумагами и деньгами, из коих бумаги были брошены, а деньги розданы по-ротно; на другой же день Мозалевского посылал я с четырьмя рядовыми в Киев для узнания, что там делается; погонов же я у нижних чинов не порол. Даны ли были им при сем случае катехизисы, я не упомню, ибо они могли быть даны другим кем-либо, а не мною; я же сам не давал. Что же касается до письма Курского полка майору Крупникову, то объявляю, что, действительно, оно дано было, а (sіс!) не с тем, чтобы он шел на сборное место в м. Брусилов, а для того только, чтобы уведомить его о моем намерении и узнать его мнение, ибо я до сих пор не был с ним знаком и не знаю его, Крупникова; писал же я к нему потому, что говорил мне об нем поручик Кузьмин, как о человеке, которого он знает, и сие одно на всякий случай побудило меня писать упомянутое письмо к нему.
4. Из ответов на вопросные пункты от 31 января 1826 г.
На 35 вопрос.
Приехав в с. Трилесы, имел я намерение скрыться в оном несколько дней, полагая, что ушел от всех поисков, тем паче, что в Паволочах нанял я фурмана до Фастова, а в самый день приезда моего в Трилесы Бестужев на нем же поехал до Брусилова для получения там сведений и чтобы проехать, буде возможно, в Новгород-Волынск к Славянам, для извещения оных. Перед отъездом Бестужева я взял с него обещание, что, буде он в Брусилове увидит, что проезд до Новгорода-Волынска затруднителен, то он возвратится к нам, а я обещал ему ждать его в Трилесах, не предпринимая ничего до его возвращения. Вечером я написал записку в Васильков к поручику Кузьмину, прося его приехать ко мне и не говорить о прибытии моем никому совершенно, как разве Соловьеву и Щепилле, которые могут с ним приехать ко мне, если они в Василькове.
В ночь приехал в Трилесы подполковник Гебель с жандармским офицером и объявил мне и брату арест. В сем положении пробыли мы до света, когда вдруг наехал поручик Кузьмин с поручиком Сухиновым и вслед за ними ш.-капитан Соловьев и поручик Щепилло. Кузьмин, подошед к брату, спросил его, что делать? на что брат отвечал ему: ничего; а я на таковой же вопрос Кузьмина отвечал: избавить нас. Вскоре после краткого сего разговора услышал я шум в передней комнате, и первое мое движение было выбить окно и выскочить на улицу, чтобы скрыться. Часовой, стоявший у окна сего, преклонив на меня штык, хотел было воспрепятствовать мне в том, но я закричал на него и вырвал у него ружье из рук.
В это время налево от квартиры увидел я Гебеля, борющегося с Кузьминым и Щепиллою и, подбежав туда, после первой минуты изумления, произведенного сим зрелищем, вскричал я: «полно-те, господа!» И тут подполковник Гебель, освободившись и нашед на дороге сани, сел в оные, чтобы уехать, и мы побежали было, чтобы воротить его, дабы он заблаговременно не дал знать о сем происшествии, что Сухинов, сев верхом, и исполнил. Происшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, к коей подвергли себя за меня четыре сии офицеры, я положил, не отлагая времени, начать возмущение; и, отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5 роту и итти на Ковалевку, сам поехал туда вперед для сбора 2 гренадерской роты. Соловьеву же и Щепилле приказал из Ковалевки ехать в свои роты и привести их в Васильков.
К вечеру 5 рота пришла в Ковалевку, и я решился переночевать в оной по причине дурной погоды и мятелицы и дабы дать время собраться и 2 гренадерской роте. Из Ковалевки посылал я вышеупомянутую записку 17 егерского полка подпоручику Вадковскомѵ через унтер-офицера Какаурова. На другой день рано поутру выступил я с ротами 2 гренадерской и 5 мушкатерской, пришел с оными к Мытнице, на большой дороге, в 8-ми верстах от Василькова, велел людям зарядить ружья и подвинуться к городу (в Мытнице нашел я Бестужева, возвратившегося из Брусилова и ожидавшего нас).
Вступив в Васильков часу в 5-м пополудни без всякого сопротивления, велел взять на свою квартиру знамена и полковой ящик, уговаривал солдат 3 и 4 мушкатерских рот быть с нами заодно; выпустил из-под ареста и поставил в ряды двух арестантов, Алексеева (за побег из 11 дивизии) и Переметьева (за неумышленное смертоубийство, им самим объявленное), и приказал занять въезды караулами; распустил остальных людей на квартиры (в это время приезжал ко мне Вадковский из Белой Церкви). В течение ночи приводили ко мне Ушакова (чина не знаю), гусарского принца Оранского полка, проезжающего в полк, коего я велел, не задерживая, пропустить, и прапорщик Мозалевский, стоявший в карауле у Б.-Церковского въезда, принес мне бумаги и 900 руб. денег, найденные им у двух арестованных жандармских офицеров. Бумаги я сжег, а деньги отдал для роздачи в роты.
Из Василькова я мог действовать трояким образом: 1-е - итти на Киев, 2-е - итти на Белую Церковь и 3-е - двинуться поспешнее к Житомиру и стараться соединиться с Славянами. Из сих трех планов я склонялся более на последний и на первый, по сей самой причине, когда посылал я Мозалевского с письмом к майору Крупенникову, назначил ему приехать в Брусилов, ибо из Брусилова я мог одним переходом прийти в Киев, если б получил от Крупенникова удовлетворительный ответ; в противном же случае я находился также в расстоянии одного перехода от Житомира. На другой день, 31 декабря, выждав до полудни, чтобы дать приблизиться 2 мушкатерской роте, я собрал роты, в городе находящиеся.
Полковой священник после молебствия прочел катехизис, сочиненный мною, и я вернулся с ротами на Мотовиловку по дороге к Брусилову, где были роты 1 гренадерская и 1 мушкатерская. Приметив же, что прочтение катехизиса произвело дурное впечатление на солдат, я решился снова действовать во имя великого князя Константина Павловича. Приближась к сумеркам в с. Мотовиловке (sіс!), нашел там собранные обе упомянутые роты без ротных командиров, уговаривал их пристать к нам. Часть 1 мушкатерской роты согласилась, 1 же гренадерская отказалась и пошла ночью в Белую Церковь. Переночевав в Мотовиловке с остальными ротами (2 мушкатерская прибыла на другой день поутру), я решился здесь передневать, по случаю нового года, дабы не возбудить ропота в солдатах.
На другой же день, т. е. 2 генваря, не имея никаких известий о Мозалевском и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда, следственно, мне итти не надобно, или в Брусилове, где, стало быть, уже предварены р моем движении, и зная, сколько первая встреча подействует на солдат, я решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии; в том предположении дошел я до с. Пологи, в 15-ти верстах от Белой Церкви, где ночевал, ибо на сем переходе узнал от мужиков, что вся пехота, бывшая в местечке, выступила в г. Сквиру и что там осталась одна рота для караула. Для большого удостоверения ночью посылал я верхом поручика Сухинова с тремя солдатами, но они возвратились без всякого сведения, а поутру поручик Щепилло подтвердил мне сие известие, узнанное им посланным нарочным.
Не имев уже никакой цели итти на Белую Церковь, я решился поворотить на Трилесы и стараться приблизиться к Славянам, по первому моему предположению. На сем переходе, между деревнями Устимовкою и Королевною, быв встречен отрядом генерала Гейсмара, я привел роты, мною водимые, в порядок, приказал солдатам не стрелять, а итти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми остававшимися офицерами. Солдаты следовали нашему движению, пока попавшая мне в голову картечь не повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел батальон совершенно расстроенным и был захвачен самими солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их. Захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров.
На все возмущение Черниговского полка самое большое влияние, и, могу прибавить, единственное влияние, имел я. Брат, будучи во фраке и не знав почти никого не только из солдат, но даже из офицеров, не мог мне много содействовать, равно и Бестужев, будучи только подпоручиком и Чужого полка. Из Черниговских же офицеров самое большое участие находил я в четырех вышеназванных мною. Прочие же все, хотя и большая часть оных последовали сначала (но не зная, что им делать) за ротами; но вскоре все разъехались, иные из Мотовиловки, другие из Полог, так что при Королевке оставался один только подпоручик Быстрицкий.
5. Из показаний 5 апреля 1826 г.
Утверждая в 29 пункте моих ответов, что возмущение Черниговского полка последовало от предшествовавших ему обстоятельств, но прежде не имел я решительного к тому намерения, я не разумел, что обстоятельства сии родили вдруг во мне мысль о возмущении, до того никогда в голове у меня не бывшей, а хотел только выразить, что обстоятельства сии уничтожили сомнения мои и колебания.
Что справедливо; ибо я до того действовал таким образом, чтобы, вследствие решительно принятого нами намерения в Лещине, начать возмущение в 1826 году, при сборе войск, что может засвидетельствовать Арт. Муравьев, который, быв у меня в Василькове в ноябре месяце прошлого года, предлагал мне начать с полком, не отлагая времени, и коего я уговаривал оставить сие намерение, доказывая ему выгоду начинания при сборе войск и летом. И потому я спрашиваю: если б я имел намерение начать возмущение до 1826 года, не воспользовался ли бы я сим Арт. Муравьева предложением?
К тому же все действия мои доказывают, что я имел в виду начало возмущения в 1826 году, при сборе войск, как-то: приготовление к возмущению семеновских солдат, которое на восстание Черниговского полка не могло иметь никакого влияния, ибо в оном ни одного Семеновского солдата не находится; преданность же ко мне Черниговских солдат, особенно же моего батальона, засвидетельствованная братом Матвеем и Бестужевым, совершенно справедливо, ничего не доказывает, ибо я со времени вступления моего в полк стал оную приобретать. Показание подполковника Поджио и кн. Барятинского, кроме того, что тот и другой, не быв никогда свидетелями моих неусыпных стараний приготовить войска к начатию действий, могут, следственно, основать оное на одних слухах, - ничего также не доказывает.
Приведенные Арт. Муравьевым слова мои при отъезде от него х), совершенно справедливо, ничего не доказывают так же, кроме наклонности моей к начатию возмущения, ибо, если б я имел твердое и решительное на то намерение, я бы, отъезжая от него, не сказал, что живого не возьмут, а сказал бы, что такого-то числа я буду в полку, такого-то я начну и ожидаю от тебя содействия, давно предложенного тобою. О приезде к нему, Арт. Муравьеву, Андреевича с предложением присоединиться к Черниговскому полку слышу в первой раз, и я уверен что Андреевич сам сознается, что не имел на сей счет поручения ни от Бестужева, ни от меня.
От Пестеля же ни в декабре месяце, ни прежде, ни после не получал нарочного для удержания меня от начинания действия, как показывают Давыдов и Волконский. Показание же Горбачевского, Спиридова, Тютчева, Лисовского и других о приглашении будто бы Бестужевым к ним через отставного Борисова поднять оружие в пользу начатого возмущения вовсе несправедливо, и вот тому доказательства.
Когда я поехал в Житомир, Бестужев не мог уведомить сказанных членов о возмущении, на которое не было еще никакого намерения с нашей стороны. Когда же мы опять соединились в Любаре, у Арт. Муравьева, мы уже неразлучно оставались вместе, кроме поездки из Трилес в Брусилов в намерении, с его стороны, пробраться, буде возможно, до Славян. На счет сей поездки замечу я:
1) если бы Бестужев уведомил уже Славян не о начатом, а о намереваемом только будто бы возмущении, нужно ли было бы ему стараться пробраться к ним, с опасностью быть схваченным? К сему прибавлю, что я подтверждаю опять сделанное мною показание, что, при отъезде его в Брусилов, я взял с него обещание, что, если он встретит слишком много затруднения к достижению до Славян, он возвратится к нам, а я, с своей стороны, обещал ему ничего не предпринимать до возвращения его;
2) если бы возмущение Черниговского полка принадлежало к плану, давно нами умышляемого то не проще ли было Бестужеву ехать к Славянам от Арт. Муравьева, что от Любара мог он сделать легко и без всякой опасности, а мне возвратиться к полку одному.
После же безуспешного покушения его доехать к Славянам и возвращения к нам мы, как я выше сего сказал, оставались вместе неразлучно до самого конца, и я наверное свидетельствую, что он не имел ни свидания, ни переписки с означенным Борисовым (каковое обстоятельство не могло бы укрыться ни от меня, ни от брата Матвея, ни от других, бывших с нами почти неразлучно во все продолжение возмущения).
Из всего выше сказанного следует, что Бестужев до начатия возмущения не сообщал о нем к Славянам, ибо не было еще решительного на то намерения нашего; во время же начатого возмущения, как показывают Славянские члены, он не имел ни свидания, ни переписки с Борисовым, что он, Бестужев, ни мне, ни брату Матвею и никому никогда не говорил о сем Борисове ни до возмущения, ни во время оного, и потому, не опровергая показания единогласного четырех вышереченных членов, я могу утвердительно сказать, что отставной Борисов сам от себя выдумал привезенное им будто бы от Бестужева приглашение, в чем Комитет легко удостовериться может.
