Е.В. Сказин

14 декабря 1825 г.

Решение Северного общества организовать вооруженное восстание возникло в обстановке междуцарствия 1825 г. Неожиданная смерть Александра I, отречение Константина Павловича и предстоявшее вступление на престол Николая I создавали необычайно благоприятные условия для успешного выполнения поставленной Северным обществом задачи. Воспользоваться этими условиями; несмотря на явную неподготовленность общества к активной революционной деятельности, северяне сочли своим долгом.

События междуцарствия мало обследованы - многое остается до сего времени неясным, отдельные эпизоды нуждаются в детальном изучении. К сожалению, небольшие размеры настоящего очерка не позволяют нам рассмотреть все обстоятельства междуцарствия достаточно подробно, но установить главнейшие факты и указать их значение в ходе организационной работы Северного общества представляется нам необходимым.

Цесаревич Константин Павлович еще за несколько лет до смерти Александра I отказался от своего права на престол, уступив его в. кн. Николаю Павловичу. Официальной причиной отречения Константина была его женитьба на простой польской дворянке графине Грудзинской. Но помимо брака, представлявшего «неудобства в отношении наследования по престолу», большое значение имели и «неудобства», связанные с уголовными похождениями Константина в начале царствования Александра I.

Нужно, впрочем, сказать, что давление Александра I, стремившегося отстранить Константина от наследования престола, не вызвало с его стороны особенного сопротивления. Одно только воспоминание об убийстве отца заставляло его призадуматься над предстоявшей ему карьерой. Отречение Константина было окончательно оформлено манифестом 16 августа 1823 г., согласно которому наследником престола назначался Николай.

Манифест этот однако не был опубликован. Подлинник его был положен в Московском Успенском Соборе, а списки с него в Государственном Совете, Сенате и Синоде. Все четыре экземпляра хранились в запечатанных пакетах с собственноручной надписью Александра I - хранить до моего востребования, а в случае моей кончины, вскрыть прежде всякого другого действия. По словам генерала Толя, отказ Александра I от немедленного распубликования манифеста был вызван настоятельными просьбами Николая Павловича.

Рассказ этот представляется нам вполне достоверным - просьбы Николая имели большое основание. Сухой формалист, человек мелочный, жестокий, недалекий, но чрезвычайно самонадеянный и самолюбивый, Николай не пользовался любовью в «обществе». «Общество, т. е. та часть общества, мнение которой только и принималось во внимание Николаем - офицерство, дворянство, высшее чиновничество, - знало его хорошо и ни в коем случае не могло бы отнестись одобрительно, к назначению его наследником престола. Гвардейские солдаты успели узнать его как типичного аракчеевца.

Все это, принимая во внимание распространение тайных обществ (о «Союзе Благоденствия» правительство знало), «Семеновскую историю» и общее недовольство в широких кругах общества, вполне об'ясняет решение Александра I не публиковать манифеста, грозившего явиться новым основанием для распространения отрицательного отношения к «установленному веками» строю. Манифест таким образом оставался до самой смерти Александра I тайной, о которой знали родственники и немногие приближенные лица.

Глубокой осенью 1825 г. император Александр I находился на юге России. 19 ноября в Таганроге он внезапно скончался, о чем и было немедленно сообщено в Петербург и Варшаву.

Еще до получения этого известия, при первых сведениях об опасном положении Александра I, Николай Павлович созвал совещание, в мотором об'явил о своем праве наследовать престол. Присутствовавший на этом совещании петербургский генерал-губернатор граф М.А. Милорадович настаивал на провозглашении императором Константина Павловича. По словам декабриста С.П. Трубецкого, «совещание продолжалось до двух часов ночи. Великий князь доказывал сваи права, но граф Милорадович признать их не хотел и отказал в своем содействии. На том и разошлись». Свой отказ Милорадович мотивировал тем, что манифест не был опубликован, а потому не мажет иметь значения закона. С мнением Милорадовича Николай не мог не считаться, так как Милорадович, при враждебном отношении к Николаю гвардии, был фактическим хозяином положения.

Когда 27 ноября было получено известие о смерти Александра I, Милорадович лично сообщил об этом Николаю, предложив ему первому присягнуть Константину. Николай ничего лучшего, конечно, не мог сделать, как исполнить это предложение, тем более, что, не отличаясь особенной храбростью, он и сам побаивался провозгласить себя, согласно «завещанию» императором. При энергичном воздействии Милорадовича присягнул и Государственный Совет. Войска также были немедленно приведены к присяге, причем встретили ее с большим удовлетворением.

Роль Милорадовича во всех этих событиях весьма велика. В записках Р.М. Зотова имеются сведения о разговоре Милорадовича с кн. А.А. Шаховским в присутствии автора записок. Милорадович долго об'яснял свое поведение в день 27 ноября: «У кого 60.000 штыков в кармане, тот может смело говорить, - заключил Милорадович, ударив себя по карману. - Разные члены Совета пробовали мне говорить и то и другое, - но сам великий князь согласился на мое предложение, и присяга была произнесена». Н.К. Шильдер так комментирует эти слова: «Заявление Милорадовича не может быть признано пустым хвастовством. Действительно, по справедливому замечанию современника (С.П. Трубецкого), судьбами отечества в то время располагал один граф Милорадович».

В Варшаву известие о смерти Александра I пришло 25 ноября, т. е двумя днями раньше, чем в Петербург. Константин встретил известие о смерти брата с твердым, по-видимому, решением престола не принимать, и свой отказ от наследования престола подтвердил письмами на имя Николая Павловича и Марии Федоровны. С письмами этими был отправлен 26 ноября в. кн. Михаил Павлович, находившийся в то время в Варшаве.

До получения известия о присяге в Петербурге поведение Константина довольно ясно. Он был уверен, что в Петербурге, согласно манифесту 1823 года, будет провозглашен императором Николай, и ничего другого помимо подтверждения своего отречения он, конечно, не мог сделать. Но со времени приезда в Варшаву ад'ютанта Николая Павловича Лазарева с известием о принесении присяги Константину, поведение его становится явно двусмысленным. Лазареву приказали никуда не выходить и ни с кем не разговаривать, а на другой день отправили в Петербург с ответным письмом Константина. В этом письме, совершенно частного характера, Константин категорически отказывался приехать в Петербург, подтверждал свой отказ от престола и угрожал «удалиться еще далее, если все не устроится согласно вале покойного императора».

Константин не мог не знать, что единственным выходом из создавшегося положения было личное присутствие его в Петербурге. Во всяком случае, заменить его приезд в Петербург могло лишь издание манифеста от его имени, либо, если он не считал себя вправе выпустить его, оглашение какого-либо официального об'явления с подтверждением своего отречения. Не сделав ни того, ни другого, Константин фактически занял выжидательное положение, оставляя на валю обстоятельств дальнейший ход событий.

Дать вполне удовлетворительное и определенное об'яснение действиям Константина чрезвычайно трудно. Возможно, что он искренно не желал принимать престола, предоставляя Николаю распутывать все самостоятельно. Не лишено, однако, вероятия и другое предположение: Константин, получив известие о присяге в Петербурге и увидев из официального донесения и из частных писем, что присяга прошла с большим под'емом, даже одушевлением, стал раскаиваться в своем отказе от престола и во все время междуцарствия, колеблясь и не принимая категорического решения, ждал естественной развязки в виде какой-либо торжественной депутации из Петербурга, приезда Николая и т. д. Трудно установить действительные отношения Константина к вопросу о престолонаследии, но, во всяком случае, поведение его в дни междуцарствия было в высшей степени странным. Только лишь благодаря твердому характеру Николая и его огромному желанию стать императором междуцарствие окончилось вступлением его на престол.

Николай Павлович тотчас после событий 27 ноября переехал в Зимний Дворец. Во все время междуцарствия он деятельно переписывался с Константином, ожидая от него окончательного официального отречения от престола, удостоверявшего, что воля его после принесения ему присяги не изменилась. Константин, как мы знаем, необходимого Николаю вполне официального письма не присылал, и Николай, получив 12 декабря с фельд'егерем Белоусовым еще одно письмо Константина (от 8 декабря), совершенно частного свойства с наставлениями и советами, решил более не ждать и об'явить себя императором. Решение Николая было поддержано некоторыми придворными. Сперанский - составил манифест, к которому, вместо желаемого торжественного обращения Константина к народу, были приложены манифест 1823 г., письмо Константина об отречении от престола (14 января 1822 г.), ответ на него Александра I (2 февраля 1822 г.) и письма Константина к матери и Николаю от 26 ноября 1825 года.

12 декабря, в 6 часов утра, т. е. до приезда Белоусова, Николай получил донесение о заговоре декабристов, повергшее его, по собственному признанию, в ужас. Начальник Главного Штаба, барон Дибич сообщал о доносах Шервуда и Майбороды и мероприятиях Александра, направленных к раскрытию заговора. В рапорте Дибича подробно описывались все обстоятельства предательства Шервуда и Майбороды и назывались имена заговорщиков (Вадковского, Пестеля, Рылеева, Никита Муравьева, Корниловича, Свистунова и др.). Тотчас по получении этого донесения Николай пригласил гр. Милорадовича и кн. А.Н. Голицына. После обсуждения сообщения Добича было решено принять особые меры предосторожности и в первую очередь арестовать находившихся в Петербурге заговорщиков из числа переименованных в донесении. Все это было поручено генерал-губернатору Милорадовичу.

В тот же день вечером, когда вопрос о вступлении Николая на престол был окончательно решен, будущий император получил второе донесение а заговоре. Подпоручик Я.И. Ростовцев, сослуживец Е.П. Оболенского и близкий друг многих участников заговора, явился к Николаю с письмом, в котором, сообщая, о таящемся «возмущении», готовом возникнуть при новой присяге, просил ело «именем славы отечества», преклонить Константина Павловича принять корону. Он предлагал ему с'ездить в Варшаву или добиться приезда Константина в Петербург для, того, чтобы он «всенародно на площади» провозгласил Николая «своим государем». Прочитав письмо, Николай позвал Ростовцева, ожидавшего в соседней комнате, обнял его и вступил с ним в «милостивую» беседу. Мы не знаем достоверно, о чем они говорили и назвал ли Ростовцев известных ему заговорщиков, но, во всяком случае, Николай получил точное уведомление а подготовляемом восстании, что имело для него огромное значение.

Донесение Ростовцева не только подтвердило правильность сведений, сообщенных Дибичем, но и указывало на несомненную опасность активного выступления тайного общества. Угроза восстания требовала срочных мер для его предупреждения, и прежде всего необходимо было немедленно арестовать указанных Дибичем заговорщиков. Но, как пишет Николай I в своих записках о 14 декабря, «из петербургских заговорщиков никого не оказалось на лицо; все были в отпуску, а именно: Свистунов, гр. Захар Чернышев и Никита Муравьев, что более еще утверждало справедливость подозрений, что они были в отсутствии для с'езда, как в этой записке (донесении Дибича) упоминалось. Гр. Милорадович должен был верить столь ясным уликам существования заговора и вероятному участию и других лиц, хотя об них не упоминалось; он обещал обратить внимание полиции, но все осталось в прежней без'ясности». Николай здесь не упоминает о результате розысков Рылеева, также указанного в донесении Дибича. Рылеев «в отпуску» не находился и, очевидно, подлежал аресту. Арест этот, как известно, не состоялся.

Николай в своих записках, написанных через 10 лет после восстания, с явным неудовольствием говорит а Милорадовиче, обещавшем «обратить внимание полиции» и ничего не сделавшем. В своем неудовольствии Николай был безусловно прав: поведение Милорадовича в последние дни междуцарствия, когда стало известным решение Николая занять престол, было весьма странным. Действительно, генерал-губернатор, имевший неограниченные полномочия, знавший, что Рылеев находится в Петербурге и что по его следам можно ликвидировать всю революционную организацию, получавший подробные сведения от полицейских агентов о собраниях у Рылеева, ничего не предпринимал для предупреждения восстания.

Роль «укрывателя» Милорадович, надо думать, играл вполне сознательно. Необычайное для генерал-губернатора отношение к революционерам можно об'яснить крайним недоброжелательством Милорадовича по отношению к Николаю и возможной уверенностью его в том, что заговорщики стремятся к возведению на престол Константина, при ограничении его власти конституцией (а Милорадович, при всей безалаберности своей, был искренним либералом). Каковы бы ни были в действительности мотивы, руководившие поведением Милорадовича, заслуга его перед декабристами; заслуга, неизвестная им и потому не оцененная, - представляется совершенно несомненной. Любопытно отметить, что еще в 1821 г. генерал Бенкендорф в своей записке о тайных обществах говорил о невозможности поручить дело наблюдения за заговорщиками гр. Милорадовичу, «который окружен людьми, участвующими в обществе или приверженных им».

Николай, окончательно решивший провозгласить себя императором, начал деятельно готовиться к этому, назначив днем присяги 14 декабря. 13 декабря Николай призвал к себе Командира гвардейского корпуса генерала Воинова и, сообщив ему о своем решении, предложил в понедельник 14 декабря рано утром созвать во дворец всех генералов и полковых командиров корпуса для личного об'яснения обстоятельств восшествия своего на престол и сообщения инструкции по проведению присяги. Князю Лопухину, председателю Государственного Совета, Николай велел собрать Совет к 8 часам вечера 13 декабря. Настроение Николая никому вполне не доверявшего и со страхам ждавшего результатов своего «предприятия», лучше всего показывает письмо его к кн. П.М. Волконскому. Николай писал: «14 числа я буду государь или мертв; что во мне происходит, описать нельзя: вы, верно, надо мною сжалитесь - да, мы все несчастные, на нет несчастливее меня».

*  *  *

Известие о неожиданной смерти Александра I застало членов Северного общества врасплох, обнаружив полную неподготовленность организации к активному выступлению. Е.П. Оболенский показывал на следствии: «В день присяги бывшему императору Константину Павловичу собрались мы у Рылеева - Трубецкой, я, Николай и Александр Бестужевы, и, поздравляя друг друга с неожиданным для нас происшествием, мы сознались все в слабости наших сил и невозможности действовать сообразно цели нашей и расстались, не положив ничего решительного». В тот же день выяснилось, что весть о восшествии на престол Константина Павловича была встречена солдатами с удовлетворением и надеждою на скорые улучшения и реформы. Сведения об этом укрепили членов общества в решении не предпринимать конкретных шагов к организации в связи с кончиной Александра I восстания. «Полки присягнули единодушно, - рассказывал А.А. Бестужев на следствии, - прежде, нежели мы увидали друг друга. Все мы видели очень хорошо, что предпринимать что-либо, не имея никакой надежды на солдат, было бы безрассудно, а оттого даже и не думали возмущать их». Возвратясь от присяги Константину, А. Бестужев застал у себя Рылеева, который ему «сказал, что эта (т. е. присяга) доказывает, как мы ошибались, думая, что солдаты забыли Константина Павловича и что теперь должно ждать».

Неподготовленность общества к активной революционной деятельности, в связи с отношением солдатских масс к Константину Павловичу, вызвали «ликвидаторское» настроение среди северян. В первый день решили даже, «вместе с появлением нового императора, действия общества на время прекратить». Постановление это не думали, впрочем, немедленно проводить в жизнь, так как в тот же день появились первые известия о манифесте 1823 г. и о возможном подтверждении отречения со стороны Константина Павловича. По словам Рылеева, решение общества приняло условную форму: «в случае принятия короны государем цесаревичем об'явить общество уничтоженным и действовать сколь можно осторожнее». Таким образом, па мере выяснения положения, вопрос о ликвидации Северного общества терял свое основание и вскоре был совершенно оставлен.

Еще до того, как слухи об отречении Константина приняли вполне положительную форму, в обществе началась интенсивная организационная деятельность. Независимо от возможного отречения Константина, решили приготовиться на всякий случай.  Начались «решительные и каждодневные совещания», старались приготовить новых членов среди гвардейских офицеров и немедленно принимали тех, которых имели уже в виду. В первые же дни был избран диктатором кн. С.П. Трубецкой, с самого начала утверждавший, «что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные». Несколько членов общества предприняли даже попытку ведения агитации среди солдат, для того чтобы «приготовить дух войска для всякого случая, могшего представиться впоследствии». Между тем, слухи об отречении Константина становились все более и более настойчивыми и к 9-10 декабря передавались уже в виде безусловного утверждения. 12 декабря стало известным принятое Николаем I решение занять «праздный» престол. К назначенному на 14 декабря дню торжественного восшествия на престол Николая Северное общество и решило приурочить начала вооруженного восстания в Петербурге.

Вся обстановка междуцарствия складывалась в пользу декабристов. Внезапная смерть Александра I, отречение Константина Павловича, с именем которого связывались чаяния солдатских масс, и предстоявшая присяга ненавистному крепостнику Николаю I создавали подходящую революционную атмосферу. Основным моментом, благоприятствовавшим декабристам, было отречение Константина. Как мы знаем, только после того, как стало выясняться, что Константин престола не принимает, декабристы решили приступить к организации выступления.

Вырабатывая общий план восстания, декабристы исходили из следующего основного положения: революция должна быть военной - «народ», т. е. вся та часть общества, которая не была вооружена и не входила в состав армии, активного участия в перевороте не должна принимать. Солдаты и офицеры, представляющие единственную организованную общественную группу, должны взять на себя свержение самодержавного строя и установление нового режима. Только при соблюдении этого условия декабристы мыслили возможность удачного и максимально безболезненного осуществления переворота. Никаких «беспорядков» не должно быть, ни одной лишней капли крови не должно пролиться. Все должно быть совершено в строгом порядке, по заранее составленному плану. Это категорическое желание избежать всего того, чем сопровождалась великая французская революция, имеет глубокие корни не только в социальном происхождении декабристов, но и во всей сущности декабризма. Основной чертой декабристов было то, что они являлись заговорщиками, притом заговорщиками военными, сходными с испанскими революционерами 20-х годов XIX века. Рылеев и Трубецкой, так же как и Риего м Квирога в Испании, представляли наилучшей и действительнейшей революционной тактикой тактику военного восстания. Не из боязни «народа», но ради блага народа, он отстранялся от участия в революции. Неорганизованное выступление народных масс, по мнению декабристов, должно было неминуемо привести к междоусобице и в конечном итоге к реакции. Восстание 14 декабря являлось реализацией всех этих оснований декабризма. Не учтя этого, мы не поймем революционной тактики 14 декабря.

Организационная работа, особенно интенсивная с 9-10 декабря, когда создалась полная уверенность в том, что Константин свое отречение решил подтвердить и поэтому престол переходит к Николаю, велась, главным образом, в трех направлениях: привлечение к заговору офицеров, находившихся в Петербурге, выяснение количества боевых сил и выработка военного плана восстания. Всей этой работой руководил Трубецкой, совместно с Рылеевым и Оболенским.

Офицеры, на которых можно было рассчитывать приглашались на отдельные полковые собрания, а затем, наиболее надежные из них, и на общие собрания у Рылеева и Оболенского. Собрания протекали очень бурно и в последние дни продолжались почти круглые сутки. Основным вопросом, обсуждавшийся на совещаниях, было выявление частей гвардейского корпуса, на которые можно было рассчитывать декабристам. Предполагалось, что не присягнут Николаю полки: Измайловский, Финляндский, Егерский, Гренадерский, Московский, Гвардейский Экипаж и Конная Артиллерия. На участии этих частей строился военный план, выработанный Трубецким.

Согласно плану Трубецкого, восстание должно начаться утром, 14 декабря, во время приведения отдельных полков гвардии к присяге Николаю I. Офицеры и солдаты должны отказаться присягать, настаивая на том, что присяга ложная. Константин не отрекся от престола и т. д. Этот предлог, придавая всему восстанию как бы законную форму (верность присяге!), должен привлечь к восстанию наиболее отсталую и политически неразвитую часть солдатских масс. Офицеры при этом должны тут же сообщать солдатам о всех преимуществах Константина: им будет сокращен срок службы, будут даны всяческие льготы, облегчения и прочее.

Подняв таким образом один полк, офицеры-заговорщики должны вести его к соседнему полку, который и стараться присоединить к восставшему ранее. Восстание следует начать в Гвардейском Экипаже. Экипаж немедленно должен идти к Измайловскому полку, а затем к Московскому. Гренадерский и Финляндский полки направляются прямо на Сенатскую площадь, куда собираются и все остальные части. Здесь концентрируются восставшие войска и выявляется цель восстания путем об'явления манифеста об учреждении временного правительства и созыве учредительного собрания.

Составленный Трубецким манифест определял политическую программу восстания. Первым пунктом манифеста было «уничтожение бывшего правления», вторым - учреждение временного правления. Затем провозглашались свобода печати и «равенство всех сословий пред законом», уничтожалось право собственности на людей. Вводился гласный суд присяжных и выборное начало при замещении должностей в волостных, уездных, губернских и областных правлениях, об'являлось сокращение срока военной службы для нижних чинов, что должно было последовать по уравнению воинском повинности между всеми сословиями и т. д. Манифест этот должен был быть издан от имени Сената немедленно после переворота.

План восстания, предложенный Трубецким, обсуждался на совещаниях с Рылеевым и Оболенским. Принимая план в целом, Рылеев, однако, настаивал на там, что все без исключения полки, для экономии времени, должны идти прямо на Сенатскую площадь. Категорически возражая против этого и упорно отстаивая свое тактическое предположение, как безусловно необходимую меру, «без которой ничего нельзя будет сделать», Трубецкой в конце концов, по-видимому, уступил Рылееву - по крайней мере, когда вечером 13 декабря Рылеев говорил при нем лейтенанту Арбузову, что он рано утром придет к нему в экипаж и они выступят «прямо на площадь, Трубецкой «на сии слова уже не возражал».

Как и все распоряжения Трубецкого, последняя окончательная инструкция была передана через Рылеева. «Офицерам разных полков, принадлежавших обществу, - говорит Рылеев в своих показаниях, - я передавал план Трубецкого и приказание не допускать солдат к присяге, стараться увлечь их за собой на Сенатскую площадь и там ожидать приказания кн. Трубецкого. Наставления же как поступать на площади я давать не мог, ибо это зависело от обстоятельств и от князя Трубецкого».

Таким образом остроумное тактическое предположение Трубецкого о начальном периоде операции было отвергнуто, и 14 декабря восставшими не осуществлялось. Вспоминая об этом на следствии, Трубецкой не мог скрыть своего раздражения на оппозицию Рылеева в этом вопросе. Раздражение Трубецкого, как военного тактика, нам должно быть вполне понятно: нельзя сомневаться в том, что если бы, согласно плану Трубецкого, Гвардейский Экипаж не выступил непосредственно на Сенатскую площадь, а отправился к Измайловскому полку, солдаты которого отказались присягать, но не решались самостоятельно выступить, декабристы имели бы в своем распоряжении еще одну крупную боевую единицу, что значительно изменило бы соотношение сил в день 14 декабря.

При выработке плана естественно возникал вопрос и о занятии крепости и дворца. В этом вопросе мнения также разделились. Крепость, например, Трубецкой решил не занимать, считая, что «сие слишком разделит силы» и вообще не находя в этом нужды. Также было отвергнуто и предложение начать выступление ночью, так как поднять солдат до об'явления им высшим начальством приказания присягнуть Николаю - считалось невозможным.

Необходимо заметить, что Трубецкой, детально разрабатывавший военный план восстания, являлся не столько общим руководителем-диктатором, сколько начальником штаба. Не учитывая революционной обстановки, строго разделяя участников заговора на «севещательных» и «несовещательных», не считаясь с тем, что начинается гражданская война, Трубецкой, при всех своих несомненных военных достоинствах, оказался плохим революционером. В полной мере это обнаружилось 14 декабря, когда он не явился на площадь, оставив восставшие войска на произвол обстоятельств.

Декабристы чувствовали эту нереволюционность своего военного вождя и поэтому ряд существенных вопросов они обсуждали без него и помимо него. Таковым было, по-видимому, обсуждение вопроса о цареубийстве и назначении Каковского для выполнения этого акта, предположение занять дворец и т. д. Все это вносило в подготовку восстания некоторую дезорганизацию, сыгравшую известную роль в день 14 декабря. Многие основные революционно-тактические вопросы остались нерешенными в окончательной форме, многие оставались совершенно открытыми. Здесь, прежде всего, сказался недостаточный срок для подготовки выступления (всего несколько дней), но несомненно сказались и общие дефекты организации Северного общества.

14 декабря, рано утром, еще задолго до присяги в полках, все участники заговора были на ногах. Трубецкой в семь часов утра был уже у  Рылеева, с которым совещался о предстоящем выступлении. Вслед затем Рылеев с И. Пущиным посетили Трубецкого, начавшего по-видимому колебаться, но все-таки обещавшего быть на площади. У Трубецкого Рылеев и Пущин узнали, что л.-гв. Конный полк уже присягнул. Тотчас же они отправились в Московские полк, а оттуда в казармы Гвардейского Экипажа. Якубович, которому было поручено руководить выступлением Гвардейского Экипажа, был в экипаже еще ночью. Палицын два раза ездил в казармы л.-гв. Гренадерского полка и в Гвардейский Экипаж. В. Кюхельбекер был в экипаже и в Московском полку. Наконец, в Гвардейском Экипаже были Каковский и братья П. и Н. Бестужевы. Все остальные заговорщики усиленно готовились к выступлению в своих полках.

Присяга происходила во всех полках в разное время, с 9 до 11 часов утра. Как и ожидали заговорщики, приведение к присяге почти ни в одном полку не прошла спокойно. Солдаты волновались и с трудом, после долгих убеждений, соглашались присягать Николаю. Настроение солдат старались использовать офицеры-заговорщики. В конной артиллерии целый ряд офицеров, близких заговору, отказался присягать. Они были тотчас же арестованы и «отделены в особую комнату». Тем не менее, не теряя надежды увлечь солдат, они, «насильственным образом отворив двери и с шумом выйдя оттоль, кричали: «ребята! измена! вас обманывают, Константин Павлович не отказывается, ура, Константин!» Их приказали снова схватить. Тогда один из офицеров, прапорщик Малиновский, «обнажив саблю, ударил одного часового в лицо», и все они бежали из казарм. Часть из них явилась к Пущину, который, однако, заявил им, что «без людей в них нет надобности».

В Кавалергардском полку присяга окончилась благополучно, вследствие бездеятельности и нерешительности офицеров-декабристов. Больших усилий стоило приведение к присяге л.-гв. Конного полка. В Преображенском полку избежать волнений, по словам Трубецкого, удалось обещанием всяких льгот и раздачей большой суммы денег из артельной кассы. Как и ожидали декабристы, серьезное волнение возникло и в Измайловском полку. Офицеры этого полка, участвовавшие в заговоре, накануне присяги вели усиленную агитацию среди нижних чинов и, когда полк был построен для приведения к присяге, они громко стали убеждать солдат не присягать Николаю и, взяв боевые патроны, идти на Сенатскую площадь. Солдаты, однако, не решились выступить. Неудача чрезвычайно поразила офицеров - один из них, капитан И.И. Богданович, в тот же день лишил себя жизни.

Московский полк выступил перед присягой. Гренадерский полк присягнул Николаю, но, несмотря на это, присоединился к восставшим. Гвардейский Экипаж восстал во время приведения к присяге и тоже присоединился к революционным войскам.

К 9 часам в казармах Московского полка собрались офицеры-заговорщики. Наскоро обсудив план выступления, решили, не дожидаясь сбора солдат для присяги, начать восстание. В 10-м часу Щепин-Ростовский и М. Бестужев выступили перед солдатами 6-й роты, убеждая солдат отказаться от присяги Николаю. Затем они отправились в 3-ю роту, где также требовали отказа от присяги. В это время приехал А. Бестужев. Вся группа участников заговора - А. и М. Бестужевы, Щепин-Ростовский, Волков, Броке и др. - снова отправилась в казармы. Они посетили 2, 3, 5 и 6 роты и всюду выступали с агитационными речами. Закончив предварительную подготовку солдат, офицеры собрались в фельдфебельской комнате б-й роты. Здесь было устроено совещание, после которого, солдатам был отдан приказ одеваться, захватить боевые патроны и готовиться к выходу.

Офицеры разошлись по ротам и начали выводить их на ротные дворики казармы. Здесь солдаты были построены. Затем, по приказу М. Бестужева и Щепина-Ростовского, 3 и 6 роты зарядили ружья, взяли их на руку и с криком «ура» побежали на большой полковой двор. Вслед за ними направились, вместе с А. Бестужевым, 2 и 5 роты. Уже выбежав за ворота, заметили, что нет знамени. Щепин-Ростовский с частью солдат немедленно воротился назад. Как раз в это время, по приказанию полкового командира, предполагавшего приступить к присяге, на двор вышли гренадеры со знаменами. Восставшие бросились на них и после недолгой схватки отняли знамена, сломав при этом древко одного из них. С развевающимися знаменами солдаты снова бросились к выходу.

Между тем, на двор выбежали полковой командир Фредерикс, бригадный командир Шеншин, полковник Хвощинский и другие офицеры. Щепин-Ростовский бросился на них с саблею в руках. Первым упал Фредерикс с разрубленной головой. Шеншин был сильным ударом брошен на землю, после чего Щепин-Ростовский нанес ему несколько ран саблею. Полковнику Хвощинскому, пытавшемуся остановить солдат в воротах, Щепин нанес три тяжелых ранения. Кое-как построившись на улице, московцы под командою Щепина-Ростовского направились в спешном порядке на Сенатскую площадь.

Гвардейский Экипаж выступил несколько позже. Присяга в экипаже была назначена к 10 часам (к тому времени ждали бригадного командира генерала Шипова). Весь экипаж был построен на дворе. Шипов, присутствовавший при приведении к присяге двух других полков, прибыл с некоторым опозданием. Командир экипажа Качалов предупредил его о замеченном им волнении среди офицеров и матросов. Не показывая своего беспокойства, Шипов приступил к присяге. Ответив на официальное приветствие экипажа, Шипов обратился к нему с речью, в которой подробно рассказал об отречении Константина и обстоятельствах восшествия на престол Николая. Речь была выслушана «в тишине и молчании».

Раздалась команда «на караул» и началось чтение манифеста. Тут долго сдерживаемое возбужденное состояние офицеров и матросов, наконец, прорвалось. Раздались голоса: «отставить, отставить». Чтение манифеста было прекращено. Шипов вызвал из строя ротных командиров. На вопрос его: «что это значит, отчего такое ослушание», лейтенанты Арбузов, Бодиско, Кюхельбекер и Вишневский заявили, что присягать Николаю экипаж не будет до тех пор, тока сам Константин не освободит их от принесенной ему присяги. После тщетных убеждений Шипов пригласил ротных командиров во внутреннее помещение и, еще раз показав им, «какое тяжкое они навлекают на себя обвинение, противясь принятию присяги, и какие от того могут быть бедственные для них последствия», арестовал их и приказал назначить других ротных командиров.

В это время во двор казармы прибежали Николай Бестужев и Вильгельм Кюхельбекер. Сообщение о начавшемся восстании вызвало энтузиазм возбужденного экипажа. Послышались выстрелы со стороны Сенатской площади, еще более взволновавшие матросов. Раздались крики: «ребята, это наших бьют!». Братья Беляевы, Дивов и другие офицеры бросились освобождать арестованных ротных командиров. Все усилия Качалова и некоторых офицеров успокоить экипаж и привести его в повиновение были безрезультатны. Экипаж, во главе с Н. Бестужевым, бросился к воротам и, выстроившись на улице, направился на площадь. Появление экипажа на площади было встречено горячими приветствиями собравшихся здесь революционных войск.

Вследствие неорганизованности, стихийности выступления, была допущена ошибка огромной важности - Гвардейский Экипаж выступил на площадь без боевых патронов. Выстраиваясь перед присягой на дворе казарм, матросы, не имея определенного плана выступления, вышли без патрон. Только взвод, бывший при знамени, имел боевые патроны. Обстоятельство это сыграло крупную роль во время военных действий на площади.

Утром 14 декабря в казармах Гренадерского полка были налицо две роты 1 батальона и весь 2 батальон. 3 батальон, как и во всех других полках, был расквартирован за городом, а остальные две роты 1 батальона занимали караулы в Петропавловской крепости. Присяга в полку прошла в общем благополучно. Неудачная попытка подпоручика Кожевникова возбудить солдат во время приведения полка к присяге окончилась его арестом. Поддержать Кожевникова никто не решился. Солдаты разошлись по ротным помещениям, а офицеры отправились во дворец на торжественное молебствие. В казармах оставались полковой командир и несколько дежурных и случайно задержавшихся офицеров.

В это время приехали с площади несколько офицеров, сообщившие Сутгофу о начавшемся восстании. Товарищи просили его сделать все от него зависящее для присоединения Гренадерского полка к восставшим. Сутгоф немедленно отправился в помещение своей роты, приказал одеваться, зарядить ружья и выходить на полковой плац. Не рассчитывая, по-видимому, на присоединение других рот, Сутгоф повел свою роту по направлению к Сенатской площади. Узнав о выступлении роты, полковник Стюрлер бросился ее догонять. Однако все его убеждения и угрозы были тщетны: солдаты решительно отказались ему повиноваться.

Рота Сутгофа через Васильевский остров прошла на Исаакиевский мост, а оттуда на Сенатскую площадь. Вернувшемуся в казармы Стюрлеру было передано приказание Николая I привести полк в боевую готовность. Несмотря на то, что большинство офицеров находилось еще во дворце, Стюрлер надеялся удержать оставшиеся в казармах роты в своем подчинении. Он приказал солдатам одеваться и выходить на улицу. Этим обстоятельством воспользовался батальонный ад'ютант Панов. Переходя из роты в роту, он убеждал солдат последовать примеру первой роты и присоединиться к восставшим войскам. Колебавшиеся солдаты начали строиться перед казармами Послышался гул выстрелов. Панов начал повторять свои убеждения с новой силой. Наконец, с криком «ура» он бросился в середину колонны и, увлекая за собой солдат, побежал к Неве. Перейдя Неву по льду, отряд Панова вышел на Дворцовую площадь. Полагая, очевидно, что дворец занят уже восставшими войсками, Панов прямо направился к главным воротам, в которых стоял сильный караул Финляндского полка.

Дворцовой комендант, думая, что Панов ведет дополнительную караульную часть, пропустил отряд во двор, где находился только что прибывший Саперный батальон. Увидя саперов, Панов закричал: «ребята, это не наши!». Затем он скомандовал: «кругом!» и бросился к выходу. Удобный для занятия дворца момент был таким образом упущен. Панов не решился вступить в бой с Саперным батальоном, и его нерешительность, учитывая все обстоятельства этого эпизода, психологически вполне понятна. Но как ни ясны мотивы поведения «маленького» Панова, допущенная им ошибка чрезвычайно велика. Возможно, что в результате схватки с саперами и финляндцами сравнительно небольшой отряд Панова был бы разбит, но тактические и политические преимущества обладания дворцом были так велики, что даже и с меньшими силами Панову безусловно следовало сделать попытку занять его в боевом порядке. Выбежав из ворот, Панов повел свой отряд по Адмиралтейскому бульвару на Сенатскую площадь. Полковник Стюрлер, пытавшийся и здесь уговаривать солдат, был смертельно ранен Каховским.

Московцы, прибыв на Сенатскую площадь в исходе 12 часа, не нашли здесь ни революционных, ни правительственных войск, Обстоятельство это было для них полной неожиданностью, так как еще в казармах восставшие получили известие, что другие полки уже находятся на площади. Не зная, что предпринять, не решаясь до прибытия Трубецкого начать самостоятельно активные боевые действия, декабристы сразу заняли оборонительное положение, построив московцев в каре. Этот шаг и был основной ошибкой, допущенной декабристами в день 14 декабря. Вместо того, чтобы идти во дворец и врасплох захватить Николая, восставшие, следуя выработанному накануне плану, остались на площади в ожидании прибытия других революционных войск. Удобный момент для завершения переворота был таким образом упущен. Гвардейские штабс-капитаны не сумели взять боевую инициативу в свои руки.

К офицерам, прибывшим вместе с московцами, вскоре присоединились Каховский, Оболенский и другие. Оболенский, хорошо известный солдатам по должности ад'ютанта командующего гвардейской пехотой, в ожидании Трубецкого фактически занял положение главного начальника восставших войск. На приход Трубецкого долго не теряли надежды. Рылеев искал его по всему городу, но нигде не мог найти. Отсутствие «диктатора» оказало весьма отрицательное влияние на настроение восставших и тем самым внесло некоторое расстройство в их ряды. Почти с самого начала восстанием руководил Оболенский, но это было лишь фактическое, не всеми признаваемое, положение вещей. Поэтому на площади, до официального избрания Оболенского на место Трубецкого, ощущалось некоторое «безначалие и неустройство».

Вскоре по прибытии московцев на площадь, еще до прихода других войск, к каре под'ехал граф Милорадович. Приблизившись к восставшим, Милорадович пытался вступить в переговоры с ними, но в это время к нему подбежал Оболенский и, угрожая ему ружьем, приказал немедленно отойти. Милорадович, однако, не оставлял каре, и Оболенский ранил его штыком. Одновременно раздалось несколько выстрелов - стреляли солдаты и Каховский. Одним из выстрелов (вероятно, Каховского) Милорадович был смертельно ранен. Вскоре после ранения Милорадовича на площади появились первые части, оставшиеся в подчинении правительству.

Николай I, обеспокоенный уже известием о волнении в конной артиллерии, немедленно по получении донесения ген. Нейдгарда о выступлении Московского полка приказал спешно вести ко дворцу 1-ый батальон Преображенского полка. Вместе с прибывшими преображенцами Николай отправился на Сенатскую площадь. На площади Николай застал одних московцев, выделивших стрелковую цепь, которая никого не пропускала к восставшим. Никаких других войск еще не было. Первым прибыл Конный полк. Полк был поставлен против восставших, правым флангом к памятнику Петру I, а левым к забору строившегося Исаакиевского собора. Первая рота Преображенского полка заняла всходы Исаакиевского моста, имея задание отрезать сообщение с Васильевским островом. Всеми операциями руководил сам Николай I, сделавший даже попытку приблизиться к восставшим и лично рассмотреть их расположение. Он был встречен беглым ружейным огнем.

Учитывая серьезность создавшегося положения, Николай вызвал все войска, находившиеся в Петербурге и его окрестностях. Плацдармом правительственных войск была назначена Адмиралтейская площадь, смежная с Сенатской. Строго выполняя выработанный им план окружения восставших частей, Николай пристроил 1 и 2 Преображенские батальоны к Конному полку и поставил часть Московского полка, оставшегося верной правительству, вблизи Конного полка. Артиллерия была поставлена около Преображенского полка, со стороны Адмиралтейского бульвара. Кавалергарды были оставлены в резерве у дома Лобанова. Таким образом был создан сплошной фронт от Невы до Исаакиевского собора. На противоположную сторону были посланы Семеновский полк и часть Павловского полка. Семеновцы были поставлены у конно-гвардейского манежа, а павловцы с одним взводом конно-пионерного эскадрона на Галерной улице. Командование этой частью правительственных войск было поручено в. кн. Михаилу Павловичу.

На Английской набережной около моста были поставлены три взвода конно-пионерного эскадрона. Несколько позже других частей прибыли Измайловский и Егерский полки. Хотя в Измайловском полку во время присяги и обнаружился «беспорядок в нерешительность к присяге», Николай, желая вполне обеспечить тыл, велел ген.-ад'ютанту Левашову ехать в полк, причем дал ему следующую инструкцию: «буде есть какая-либо возможность двинуть его, хотя бы против меня, непременно вывести его из казарм». Маневр этот вполне удался Николаю - измайловцы, явившись на площадь, отдали Николаю честь, не обнаружив никаких признаков волнения. Николай приказал им зарядить ружья и послал их к дому Лобанова, где они оставались во все время военных действий в виде резерва. Прибывший вслед за измайловцами л.-гв. Егерский полк был оставлен на Адмиралтейской площади, против Гороховой улицы, за пешей артиллерийской бригадой. В резерве был оставлен также л.-гв. Казачий полк, расположившийся на Дворцовой площади. Для охраны дворца был выделены два саперных батальона гвардейский и учебный.

Кроме войск, находившихся в Петербурге, Николай вызвал квартировавшие в окрестностях города 3-ие батальоны гвардейских пехотных полков и л.-гв. Уланский, Драгунский и Гусарский полки. Все эти части, кроме л.-гв. Драгунского полка, были остановлены в недалеком от города расстоянии, ввиду неожиданно скорой ликвидации восстания. Драгунский полк был введен в город уже после разгрома восставших войск для раз'ездов. Но, не считая даже этих загородных частей, войска, бывшие в распоряжении Николая, представляли собою весьма значительную силу. Численность правительственных войск превышала численность восставших более чем в 4 раза. При этом у Николая было огромное преимущество - на его стороне была вся кавалерия и артиллерия.

Численностью правительственные войска совершенно подавляли восставших. Но у революционеров был мощный союзник, союзник, которого Николай боялся больше, чем каре на Сенатской площади. Этим союзником был народ или, точнее, рабочие, приказчики, писцы, мелкие лавочники и просто «никаких способов к пропитанию неимущие». Народные массы стекались на площадь и здесь, открыто заявляя себя на стороне восставших, толпились около них, взбирались на крыши находившихся вблизи зданий и занимали заборы вокруг строившегося собора. Особенно активные вооружались чем могли.

Горский в своей оправдательной записке рассказывал, как к восставшим «со всех сторон бежал народ с поленьями и дручьями в руках». Это единственное доступное оружие пускали в ход при всяком удобном случае. Приближалась ли кавалерия, под'езжал ли близко какой-нибудь генерал - тотчас же сыпался град камней и поленьев. Особенно охотно расправлялись с полицейскими, пытавшимися «успокаивать» народ, но не упускали случая избить до полусмерти и обыкновенного офицера, если только он не выражал сочувствия восставшим. Не пощадили и самого «помазанника божия» - едва Николай со своей свитой показался на открытом месте, рабочие Исаакиевского собора стали бросать в него поленья. Возбужденное состояние народа становилось все более и более угрожающим. Организованное военное восстание неуклонно превращалось в стихийную массовую революцию.

Как же отнеслись декабристы к появлению столь сильного и верного союзника? Факты показывают; что декабристы всячески поддерживали благоприятное для них настроение народных масс. На площади среди народа декабристы вели агитацию, раз'ясняли цель восстания и т. д. При каждой попытке войск и полиции оттеснить народ от восставших, декабристы неизменно выступали ему на помощь. Так, например, когда кавалерия начинала разгонять толпу народа, собравшуюся вокруг каре, декабристы приказывали солдатам стрелять. Еще на пути к Сенатской площади солдаты, по приказанию Щепина-Ростовского, избили прикладами полицейского офицера за то, что он отгонял народ от московцев. Таким образом декабристы, находя в народе опору своему делу, всеми силами старались ее сохранить. Однако дальше этого декабристы не пошли. Они не привлекли народ к активному революционному сотрудничеству, не организовали народные массы, стекавшиеся к ним на площадь. Твердо придерживаясь принципа военного восстания, декабристы не считали нужным и целесообразным превратить его в народную революцию. Для народа, но не через народ - таков был лозунг 14 декабря.

Николай I не преминул воспользоваться этим лозунгом. Прежде чем он приступил к решительным военным действиям против восставших, он позаботился об устранении народа. Возбужденное состояние народных масс с каждой минутой прогрессировало, но, не находя никаких организационных форм, оно не могло реализироваться в стратегически непреодолимую силу. Применяя метод разрознения сил совокупными усилиями полиции и войск, удалось вытеснить народ за боевое кольцо, окружавшее восставших. Вооруженная помощь, оказанная декабристами, не трогавшимися, однако, с места и не переходившими в наступление, в конечном счете не могла служить серьезным препятствием для этого. Нужно сказать, что декабристы отнеслись к устранению народа без особенного сожаления: им было совершенно достаточно того, что народ оказался на их стороне. Это давало им нравственную поддержку, и ничего большего они и не хотели. Мы знаем, что в плане восстания народу отводилась роль «сочувствующего» зрителя, а не активного участника.

Но если декабристы не рассчитывали на помощь народа, то в чем же состоял их конкретный план действия на площади? На кого рассчитывали декабристы, находившиеся в окружении, численностью превышавшем восставших более чем в 4 раза? Как это ни странно на первый взгляд, восставшие рассчитывали исключительно на своего противника. Мы знаем, что, придя на площадь и упустив удобный момент для начала боевых операций, восставшие заняли оборонительную позицию. Вначале это было огромной тактической ошибкой, но затем, когда восставшие очутились в кольце правительственных войск, никакой другой позиции они занять уже не могли. Но, допустив в самом начале восстания столь существенную ошибку, декабристы не думали, что все потеряно. Они видели, как солдаты полков, находившихся на стороне Николая, неуклонно революционизировались, как возбужденное состояние восставших все более и более передавалось противнику.

Пассивное состояние николаевских войск декабристы об'ясняли невозможностью двинуть гвардию на восставших. Слабые кавалерийские атаки вполне оправдывали это соображение - декабристы видели явное нежелание солдат действовать против них. Декабристы имели и прямые доказательства благоприятного для них настроения правительственных войск - им беспрерывно передавали через народ и через нестроевых чинов различных полков уверения в сочувствии их делу и настоятельные предложения продержаться до сумерок, когда все полки перейдут на сторону восставших. Декабрист М. Бестужев в своих воспоминаниях говорит, что восставшие особенно рассчитывали на присоединение измайловцев, ожидавших «с минуты на минуту удобного случая, чтобы соединиться» с ними, на преображенцев и конногвардейцев, которые через народ, окружавший каре, сообщали о своем намерении выступить против Николая.

Большие надежды возлагали декабристы и на финляндцев, открыто отказавшихся повиноваться начальству. Все это подсказывало определенный план дальнейшего развития восстания. Декабристы решили, твердо сохраняя свое оборонительное положение, ждать наступления сумерок, после чего при поддержке достаточно к тому времени революционизировавшихся правительственных войск перейти в наступление. Все свои силы декабристы бросили на агитацию. Поддерживая и укрепляя при помощи агитации революционный дух своих войск, декабристы особенное внимание обратили на агитацию среди войск, оставшихся верными Николаю I-му. Для этого декабристы пользовались всяким удобным случает: высылали нижних чинов и наиболее подходящих для этой цели людей из окружавшей каре толпы народа, сами выступали перед приближавшимися к каре николаевскими частями и т. д. По словам придворного историка, к поставленной у Исаакиевского моста роте Преображенского полка из каре несколько раз высылали нижних чинов для переговоров. С большим трудом фельдфебель и некоторые из унтер-офицеров «отгоняли этих людей или удаляли посредством убеждения. Но особенно действительной была агитация, производимая по собственному почину народом, обступавшим правительственные войска. Народ требовал от солдат немедленного присоединения к восставшим.

Подготовляя почву для решительного наступления, декабристы в то же время приводили в боевую готовность свои части и в чисто военном отношении. Они производили необходимые перестроения, обсуждали план атаки, оформили фактическое положение Оболенского избранием его главным начальником на место Трубецкого. Технически эта организационная работа проводилась, однако, недостаточно удовлетворительно. События развивались слишком быстрым темпом, и это вносило сумятицу и беспорядок в подготовку наступления. Картечь застала декабристов неподготовленными окончательно к наступлению. Николай I сумел предупредить декабристов.

На разгром восставших при помощи артиллерии Николай решился не сразу. Он несколько раз пытался вступить с ними в переговоры. Но ни Михаил Павлович, ни митрополит Серафим, ни царские генералы и ад'ютанты не могли добиться желаемого результата. Пробовал Николай разогнать каре атаками кавалерии, однако и это оказалось бесполезным. Восставшие без особого напряжения отражали натиск кавалерии, не проявлявшей, впрочем, никакой враждебности по отношению к ним и видимо неохотно выполнявшей задание начальства. Между тем, положение на площади принимал угрожающий характер. Восставшие явно готовились к наступлению. В рядах правительственных войск начиналось тревожное колебание. Толпы народа становились все более и более активными, стремясь проникнуть сквозь цепь правительственных войск на Сенатскую площадь. Угрожающий гул голосов становился все громче и громче. Царских генералов охватил ужас. Они требовали от растерявшегося Николая приказания стрелять по восставшим картечью. Генерал-ад'ютант Васильчиков категорически заявил Николаю: нельзя терять ни одной минуты, необходимо пустить в ход картечь. Окончательно струсивший Николай приказал стрелять.

Первый выстрел со стороны Адмиралтейского бульвара ударил в здание Сената. Восставшие ответили на него неистовым криком и беглым огнем. Следующие выстрелы быстро следовали один за другим сразу с двух сторон - со стороны бульвара и манежа. Выстрелы, осыпавшие картечью каре и производившие в рядах страшное опустошение, предупредили атаку восставших. Часть бросилась на Семеновский полк, но была встречена огнем стоявшего здесь орудия. Другая часть, главным образом матросы Гвардейского Экипажа, которых декабристы тщетно пытались остановить и направить на правительственные войска, преследуемая картечью, в беспорядке бежала вдоль Галеркой улицы. Часть московцев, во главе с М. Бестужевым, смяв атаковавший их конно-пионерный эскадрон, бросилась на Неву. Здесь Бестужев начал строить московцев для наступления на крепость, но ядра противника проломили лед и московцам пришлось отступить на противоположный берег. Кавалерия преследовала восставших, обезоруживая разрозненные группы солдат. Немедленно же были приняты меры к разысканию и аресту «мятежников». Весь прилегающий в Сенатской площади район был оцеплен правительственными войсками.

Отдельные команды врывались в дома и захватывали укрывшихся в них офицеров и солдат. Кое-где было оказано сопротивление, но оно быстро преодолевалось противником. К вечеру восстание было окончательно ликвидировано.