© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Мемуарная проза. » Воспоминания декабриста В.С. Толстого.

Воспоминания декабриста В.С. Толстого.

Page: 1

Posts 1 to 3 of 3

1

Воспоминания декабриста Владимира Сергеевича Толстого

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUWNuRERzTXNMR0xWc05MdTFzWVR4NlNqbGVrUm9NLVdGRW1pRFEvaG9haEpILWVGRTguanBnP3NpemU9MTE0MHgxNjUwJnF1YWxpdHk9OTYmc2lnbj03ODBiODBiYzc3YTVjYjg0OTBjMWMxMmJkNmQ3OGVkNyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Л.И. Макаревич. «Декабрист В.С. Толстой осматривает Реком в 1847 году». 1975. Холст, масло. 30х42 см. Национальный музей Республики Северная Осетия-Алания.

В 1869 г. в Лейпциге была напечатана анонимно на немецком языке, а затем вышла в русском переводе книга А.Е. Розена «Записки декабриста». Появление этой книги вызвало живейший отклик в декабристской среде. Части этих записок ещё до появления их в печати читались и обсуждались в кругу декабристов, живших в Москве (Свистунов, Муравьёв-Апостол, Беляев), отзыв на книгу, вызвавший острую полемику с автором её, был опубликован П.Н. Свистуновым на страницах «Русского архива».

Вскоре, в 1870 г., экземпляр этой книги попал в руки В.С. Толстого, который не только внимательно прочёл её, но и всю её испещрил своими пометами, поправками и замечаниями, в ряде случаев переросшими в связные воспоминания.

Кроме того, в 1872 г. Толстой написал на отдельных листах краткие автобиографические записки, озаглавленные им «К воспоминаниям декабриста Розена», переплетённые впоследствии вместе с экземпляром книги.

Таким образом составился том, где в своеобразном сочетании маргиналий и кратких воспоминаний старый декабрист рассказал обо всём сохранившемся у него в памяти из своего революционного прошлого.

Мемуары эти не только дают ясное представление о роли Толстого в движении декабристов, его отношениях с другими членами общества и о его дальнейшей судьбе, но и раскрывают по-новому личность Толстого и его мировоззрение.

Перед нами, прежде всего, человек, до конца жизни сохранивший верность тем принципам, которые некогда заставили его, восемнадцатилетнего юношу, вступить в ряды борцов против крепостничества, ненавистных военных поселений, гнёта самодержавной монархии. Отзывы его об аракчеевском режиме, положении крестьян, царствовании и личности Александра I, а затем Николая I резки и последовательны.

Ни тени примирения или сдачи своих позиций, характерных к этому времени для многих декабристов (Розен, Оболенский, Беляев, Басаргин и др.), нет в его словах: «Лично сам, - чья жизнь была надломана за участие в тайных обществах, открытых в 1825-м году, - я, по совести, считаю императора Николая Павловича совершенно правым, так как в политической борьбе, в которой самодержец стоит за свою власть, естественно, невозможно щадить побеждённого противника, но, когда наступает время вписать правдиво в историю это царство, едва ли Россия обсудит снисходительно этот период своей летописи».

Речь идёт об ожесточённой политической борьбе, и страстность, с которой обличается самодержавие и крепостничество на всех страницах этих воспоминаний, свидетельствует о том, что борьба продолжается и что автор занимает в ней, если не на практике, то по своим взглядам, вполне определённое место.

С этой непримиримой и исполненной боевого духа позиции читает Толстой страницу за страницей либеральные, смягчающие острые углы «Записки» Розена, и каждое замечание его снимает с явлений прошлого один за другим покровы благодушия. В ином свете предстают пред нами казематы Петропавловской крепости, Следственный комитет и Верховный уголовный суд, Николай I, расправляющийся с декабристами за пережитый им 14 декабря смертельный страх.

Чтобы понять позицию Толстого, достаточно собрать его отзывы о Николае I; он называет его трусом, «взбалмошным, ничем необузданным самовластителем», указывает, что «Николай хотел дрессировать Россию на доносы», что «под самодержавием личности, подобной Николаю», высокое положение достигается только самыми низкими путями.

Непримиримость Толстого отразилась очень ярко и в той полемике, в которую он вступает с Розеном по поводу оценки Ростовцева и Блудова. Утверждение Розена, что, подписывая свой знаменитый циркуляр военно-учебным заведениям, заменивший совесть «волею и приказанием начальства», Ростовцев был лишь «орудием», Толстой парирует резко и решительно: «Хорош человек, подписывающий бумаги противно своим убеждениям! Но здесь ошибка: в этом циркуляре выражен весь Ростовцев».

Мягким упрёкам Блудову «в торопливости, легкомыслии и властоугодии» противопоставляется оценка: «просто самой наглой подлости, которую Николай вознаградил графским титулом!!!», обнимающая собою не только личности Блудова и Николая I, но и самый характер эпохи. Наряду с этим мы находим в мемуарах Толстого отзывы о Пестеле, дарования которого он называет «гениальными», о «геройском подвиге этих незабвенных жён», последовавших за мужьями в Сибирь, о Назимове и других декабристах, свидетельствующие о том, как дороги ему его соратники, пожертвовавшие своею жизнью за лучшее будущее своей родины.

Публикуемый документ раскрывает перед нами и высокий нравственный строй души Толстого, оставшегося на всю жизнь верным своей юношеской любви к Е.Г. Чернышёвой и с подлинным волнением вспоминавшего о ней на седьмом десятке лет.

Таким образом, непривлекательный образ озлобленного нелюдима, бегло очерченный мемуаристами, оказывается результатом поверхностных и очень несправедливых впечатлений. За этим внешним обликом скрывались глубокий патриотизм, ненависть к угнетателям и крепостникам, горечь невозможности активной борьбы, те благородные человеческие качества, которые характерны для лучших людей из дворян, восставших против военно-феодального режима николаевской монархии.

Следует отметить, что Толстой спорит с Розеном только о том, что знает, и хотя он в ряде случаев допускает фактические ошибки, общая концепция его острее и ближе к истине, нежели Розена.

Так, сибирский период, мало известный Толстому, оставлен им почти без всяких комментариев, зато страницы, посвящённые службе Розена на Кавказе, полны возражений, поправок и острых, иногда даже злобных характеристик.

Особенно оживлённо полемизирует Толстой с Розеном по двум наиболее важным политическим вопросам современности - по национальному вопросу и по вопросу о крестьянской реформе.

Остезийский вопрос, оживлённо обсуждавшийся в печати в те годы, когда Розен писал свои записки, не мог не привлечь его внимания: ему посвящена значительная часть книги. В этом споре между прибалтийским дворянством, цеплявшимся за свои феодальные привилегии, и сторонниками проведения буржуазных реформ в Прибалтике Розен занял крайне реакционную позицию.

Однако и те возражения, которые встретила прибалтийская программа Розена в кружке декабристов, группировавшемся вокруг Свистунова, отнюдь не говорили об их передовых взглядах. Несмотря на попытки Свистунова обосновать свою позицию ссылками на Пестеля и решение национального вопроса в Южном обществе, фактически эти возражения не имели ничего общего с программой декабристов и не выходили за пределы аргументации «Московских ведомостей» Каткова, своей солидарности с которым Свистунов и не скрывал.

Именно изложение балтийского вопроса в книге Розена помешало её публикации в России - её не принимали в таком виде ни «Современник», ни Катков.

Позиция, которую занял в этом споре Толстой, представляется гораздо более последовательной и прогрессивной: для него суть вопроса не в том, нужна ли Прибалтике политическая и культурная автономия и следует ли приветствовать федеративное переустройство национальных окраин России; главным для него является соотношение национального вопроса в Прибалтике с расстановкой социальных групп. Он сосредоточивает своё внимание на той жестокой эксплуатации, которой немецкие бароны-помещики подвергали латышское и эстонское крестьянство прибалтийских губерний.

Толстой даёт в своих замечаниях совершенно правильный анализ обстановки в прибалтийских провинциях, показывая тесную связь остезийского крупного дворянства с царским самодержавием и вскрывая то обстоятельство, что предоставление Прибалтике политических привилегий достанутся только на долю господствующих сословий. С другой стороны, Толстой резко отзывается о руссификаторских методах царского правительства, применяемых в Прибалтике.

Крестьянская реформа 1861 г. была для большинства декабристов вопросом животрепещущим. Эта главная проблема общественного и государственного развития России, необходимость разрешения которой чувствовалась с самого начала века, занимала существенное место в программе движения декабристов.

Интерес к этому вопросу не ослабевал у них и период сибирской ссылки - об этом свидетельствуют, например, записки по крестьянскому вопросу, которые написал, находясь на поселении в Тобольске, М.А. Фонвизин, направивший их затем П.Д. Киселёву.

В переписке декабристов отразилось то горячее сочувствие, с которым они встретили подготовку крестьянской реформы. Однако в их среде наметились различные группировки: одни (Розен, Свистунов, Кашкин) принимали реформу целиком, активно участвовали в её подготовке и проведении в качестве членов губернских присутствий и мировых посредников; другие, ожидая вначале многого от реформы, затем осознали её крепостнический характер и были глубоко разочарованы.

Характерный пример такого разочарования в реформе мы видим у декабриста А.Н. Муравьёва. По свидетельству современников, «мечтою его было: полное освобождение крестьян с землёю и с немедленным прекращением всяких к помещикам обязательств...» Легко можно представить себе, насколько реформа в её реальном виде расходилась с этой мечтой, и поэтому осуждение реформы Муравьёвым, известное по воспоминаниям современников, вполне закономерно.

К этой группе декабристов принадлежал и В.С. Толстой. Страницы его воспоминаний, посвящённые крестьянской реформе, свидетельствуют о понимании им её истинного характера и причин, вынудивших правительство Александра II пойти на этот шаг.

Мировоззрение Толстого, однако, довольно противоречиво. Эта противоречивость сказывается при оценке им современной ему действительности. Так, характеристика деятельности земства, которую он даёт, насквозь проникнута сословными предрассудками; осуждая крепостнический характер крестьянской реформы, Толстой полностью отрицает какие-либо прогрессивные последствия этого акта.

Наряду с такой непоследовательностью он, как мы видим, решает многие конкретные вопросы с большой политической остротой. Эта его острота проявляется при оценке таких явлений, истинного смысла которых не улавливали иные его современники. Характерно, например, непримиримое отношение Толстого к Каткову, тогда как почти в это же время обманутыми его кажущимся патриотизмом оказались не только Розен и Свистунов, но даже и такой высокопринципиальный декабрист как Михаил Бестужев.

Любопытно также, что в отличие от Розена, умилённо описывающего деятельность миссионеров на Кавказе и возмущающегося несправедливыми притеснениями их со стороны русских властей, Толстой ясно видит связь миссий с английской разведкой и легко вскрывает политическую сущность их деятельности.

Таким образом, в своих мемуарах В.С. Толстой предстаёт перед нами как человек глубоко мыслящий, не остановившийся в своём политическом развитии и по многим вопросам исповедующий передовые демократические принципы. Поэтому очень естественным кажется его уверенное заявление о том, что «Европа обратится в общую федерацию, - к которой ведут современные коммунизм и социализм...»

Однако значение воспоминаний Толстого не ограничивается чисто биографическим интересом.

Факты, касающиеся движения декабристов: история отношений Толстого с Бобринским, Барятинским и Вадковским, причины перевода Вадковского из Кавалергардского полка в армию, отношения последнего с Шервудом, известные раньше только по показаниям декабристов Следственному комитету и по некоторым упоминаниям в мемуарной литературе (С.Г. Волконский), изложены здесь наиболее полно и в ряде случаев в совсем ином свете.

Новые моменты вносят воспоминания Толстого в историю создания и распространения агитационных стихов декабристов. Большую ценность имеют также те заметки на полях книги Розена, где освещаются события 14 декабря, пребывание декабристов в крепости, суд и отправка в Сибирь.

Заметки Толстого не только совпадают с большей частью наиболее достоверных воспоминаний декабристов, что заставляет видеть в них заслуживающий доверия источник, но и вносят ряд неизвестных до сих пор моментов. Таковы, например, подробности о том, как А. Бестужев прошёл через войска, оцепившие Сенатскую площадь, сведения о намеченном в Главном штабе, но не выполненном Чернышёвым порядке экзекуции над декабристами, рассказ об инсценировке народного гнева против декабристов, устроенном городничим в Тихвине, и многие другие.

Публикуемые мемуары, таким образом, не только расширяют наши сведения о деятельности самой молодой ячейки Южного общества, связанной с Пестелем в Кавалергардском полку и об одном из её главных участников - Ф.Ф. Вадковском, но и пополняют собою источники, по которым изучаются ход и результаты самого восстания 14 декабря, расправа царизма с декабристами, их дальнейший жизненный путь. Поэтому этот документ с полным правом может быть включён в круг наиболее полных и разносторонних мемуарных источников по истории декабризма.

Немногие фактические ошибки, допущенные автором, мы старались учесть и оговорить в примечаниях.

Сарра Житомирская

*  *  *

Публикуемый документ представляет собою сплетённые вместе экземпляр книги А.Е. Розена «Записки декабриста». Лейпциг, Дункер и Гумблот, 1870, 646 стр. (титульного листа нет) и рукопись воспоминаний В.С. Толстого на 19 лл. Записки написаны рукою В.С. Толстого чёрными, сильно пожелтевшими чернилами, с помарками и исправлениями чернилами и карандашом. На последнем листе подпись и дата «Сентября 1872-го года. Бараново». Замечания В.С. Толстого к книге Розена сделаны на полях и между строк печатного текста карандашом. Карандаш во многих местах стёрся и трудно читается.

Книга была переплетена, очевидно, много позже. Это было сделано лицом неосведомлённым, об этом свидетельствует вытесненное на корешке вместо заглавия книги посвящение Розена: «Любезным моим соузникам...» Очевидно, к моменту изготовления переплёта титульный лист был уже утрачен, и на корешок были перенесены первые слова посвящения со следующего листа книги.

При переплёте документу был нанесён значительный и непоправимый ущерб: поля книги были обрезаны, в результате чего утрачен текст многих маргиналий. Кроме того, была срезана верхняя часть первого листа рукописи воспоминаний, возможно, содержавшая заголовок, видимым остался только заключённый в круглые скобки подзаголовок «к воспоминаниям декабриста Розена».

На переплёте вытеснены буквы «Н. Б.», указывающие, очевидно, на владельца; такие же буквы написаны карандашом на первом листе книги. Судьба книги после смерти В.С. Толстого нам неизвестна. В 1952 г. она была продана в букинистический магазин её последним владельцем О.И. Метвинским, а из магазина поступила в Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина (ныне РГБ), где и хранится под шифром ф. 218, № 247.

2

[К воспоминаниям декабриста Розена]

В 1823-м году я поступил весною юнкером в Екатеринославский кирасирский полк, расположенной в Орле.

Этот полк скоро предназначался идти на военные поселения; это учреждение было всем ненавистно, поэтому в 1824 году решено было, что меня переведут в 5 пехотный корпус, расположенной в Москве, под начальством проникнутого истинными русским<и> честью и благородством графа Петра Александровича Толстого1.

Предполагая оставить Орёл, я воспользовался поездкою моего эскадронного командира на Коренную ярмарку2 для покупки лошадей, чтобы съездить и посмотреть эту знаменитую ярмарку.

На ярмарке между московскими знакомыми я застал кавалергардских ремонтеров Анненкова и Васильчикова и с ними до того сблизился, что был с ними неразлучен3.

На этой ярмарке Анненков увёз из магазина Дюлу ту самую француженку, на которой он впоследствии обвенчался в Чите.

Она была красавица, умная и во всех отношениях образцовая женщина, парижанка, выдана была замуж за какого-то генерала изверга; несколько лет она выстрадала мученичество со своим мужем; наконец стало невмоготу, и, воспользовавшись, что содержатель московского дамского модного магазина Дюлу набирал шитниц в Париже, нанялась в модистки и с ним отправилась в Москву, откудова вскоре с хозяином поехала на Коренную ярмарку для открытия магазин[а] мод. Анненкову очень дорого стало сладить мировую сделку с жадным Дюлу4.

Анненков открыл мне существование Тайного общества, но, не имея права принимать членов, адресовал меня к адъютанту графа Витгенштейна князю Барятинскому5, проживавшему тогда в отпуску в Москве.

По возвращении в Орёл я был переведён в Москву в Московский пехотный полк6, состоящий в 14 пехотной дивизии Кайсарова, женатого на моей родственнице Варваре Ланской7.

В Москве я застал, что внучка князя Юрия Володимировича Долгорукова (ближнего родственника покойной моей матушки) Лидия Горчакова выходит замуж за графа Василия Бобринского8. Тут ещё юнкером я познакомился с заикою князем Барятинским, своим удальством, умом и весёлостью любимец всего московского лучшего круга, и тут он меня принял в члены Тайного общества.

Весною 1825-го года я был произведён в офицеры в тот же Московский пехотный полк.

Родная моя бабка по матери княгиня Настасья Симоновна Долгорукая всегда на лето ездила в своё тульское имение село Богословское, а на зиму возвращалась в Москву и жила в одном доме с единственно оставшеюся у неё от многочисленных детей дочерью Мариею Петровною Корсаковою; на эту зиму Корсаковы решились зимовать в Орле, поэтому и кн. Настасья Симоновна тоже предполагала там зимовать9.

Воспитанию своих детей покойная мать посвятилась всецело, поэтому, естественно, мы преимущественно были близки к её родным, поэтому в сентябре я взял отпуск в Орёл.

По приезде в этот город я не застал бабушку, которая ещё не приезжала из Богословского, поэтому я на несколько дней отправился в недальнюю деревню Тагин гр. Григория Ивановича Чернышёва, в чью третью дочь Елизавету Григорьевну (впоследствии замужем за Чертковым) я был страстно влюблён и надеялся жениться10. Чернышёвы намеревались здесь перезимовать.

Летом 1824-го года встревожило всех членов Общества, что корнет кавалергардского полка сочлен Фёдор Вадковской был вдруг схвачен в Новой деревне и неизвестно куда отправлен, впоследствии оказалось, что он тем же чином переведён в Нежинской конно-егерский полк, расположенной в Курской губернии.

В бытность мою в Тагине вдруг приехал Фёдор Вадковской11. Он был родной племянник гр. Г.И. Чернышёва; расположенный верстах в пятидесяти с эскадроном, он отпросился на два дня12. День провели в семействе, а на ночь я отправился в одну комнату с Вадковским, и всю ночь не смыкали глаз.

Историю своего перевода он мне сделал следующим образом.

В кавалергардах служил граф Шереметев13, у которого постоянно собиралось на обед много однополчан, и зимою Вадковской очень сблизился с ним.

Тогда Шереметев был наречённый жених дочери Марии Антоновны Нарышкиной и, как говорили, императора Александра I 14.

Но Мария Антоновна заметила, что Шереметев стал до того охладевать к невесте, что самый брак становился сомнителен.

Она открыла свои опасения, равно и императоровы, кавалергардскому офицеру графу Мантейфелю, добавив, что государь будет очень благодарен тому, кто раскроет причину охлаждения Шереметева.

Мантейфель втёрся к Шереметеву поймал несколько насмешек Вадковского, просившего покровительства Шереметева, когда он удостоился быть побочным зятем императора, и сочинившего ему титул «Ваше побочное императорское высочество», на что Шереметев с досадой возражал, что всего этого никогда не будет. Мантейфель всё передавал Марии Антоновне15.

В то время Беранже был в большом ходу; Вадковской ему подражал то песнями буф, то песнями политическими, как-то:

«А где наш царь?
В манеже наш царь!»

и далее царя и великих князей ругали, глумились над ними, выставляли все их недостатки и пр., и поминалось, что для них есть штыки, и пр.

Эту песнь Шереметев хотел знать наизусть и никак не мог затвердить. Накануне выхода полка в Новую деревню, пред самым обедом Вадковской объявил Шереметеву, что он напишет эту песнь, чтобы он её затвердил, и пошёл в кабинет Шереметева и, написав её, оставил на столе.

Сели обедать, Мантейфель был тут. На другой день выступил, и Шереметев спросил у Вадковского, где же песня, которую он написал, что он её не нашёл. Так дело и кончилось16.

В Новой деревне полковой командир граф Апраксин17 призвал Вадковского и сдал его фельдъегарю, который его отвёз в Главный гвардейский штаб, где был собран главный генералитет. Тут показали Вадковскому его рукою написанную песнь и добивались, кто её сочинил, кто его одномысленники и пр. Вадковской отвечал, что он её и сочинил и написал, подпивши, что никого сообщников не имеет, а сам подражает Беранже; и в доказательство стал им петь шутовские песни вроде:

«Если хочешь быть счастлив,
Ешь более чернослив».

Гордый генералитет расхохотался и разошёлся, оставя Вадковского арестованного; через несколько часов приехал фельдъегарь и потартал18 его в Курск в Нежинский конно-егерский полк.

Мантейфель скверно кончил. Оказали ему много милостей, и, наконец, полковником флигель-адъютантом императора Николая он очутился с поручением в Риге.

Здесь, на бале в Мусе19, в мазурке он пристал к танцующему некто Балакиреву, которого он уверял, что прямой потомок шута Петра Великого, и стал просить показать какую-нибудь дедовскую штуку20. Балакирев долго увещевал его отстать, но наконец, выведенной из терпения, он с ним вышел на середину мазурки и дал Мантейфелю пощёчину. В Петербурге Мантейфеля никто, даже император Николай, не хотел видеть, и наконец за нахальную его настойчивость в передней графа А.Х. Бенкендорфа швейцар его вытолкал из передней. После неизвестно куда этот граф Мантейфель сгинул.

В то время Вадковской был очень озабочен составлением донесения, как он выражался, управе тайного правительства (Gouvernement occulte) под председательством Пестеля; он имел случай отправить эти бумаги через ремонтера Поселенного уланского полка вольноопределяющего[ся] Шервуда, которого в Курске на Коренной ярмарке он принял в члены Общества21.

На моё замечание, что не опасно ли принимать такого человека, к тому же, по фамилии судя, иностранца, Вадковской возразил мне, что Шервуд совершенно в его руках, рассказав ему, как во время греческого восстания корфиот граф Булгари (дядя попавшегося в истории тайных обществ), в Херсонской губернии занимавшийся овцеводством, навёл на себя подозрение нашего правительства в связях и сношениях с греческим тайным обществом «Гетерия».

Тогда министр иностранных дел гра[ф] Нессельроде отыскал его, Шервуда, и через знакомых Булгари отправил его, Шервуда, с рекомендациею как отличного, специального овцевода, поручив ему вкрасться в доверие графа Булгари и обо всём подробно доносить указанным правительством лицам22. Причём Вадковской заметил, что очень важно иметь членами ремонтеров, которые всюду разъезжают, не наводя на себя никакого подозрения.

Вадковской отправил свои депеши, в которых он упоминал о встрече со мною и о моих взглядах на ход дел Общества в Москве. Шервуд доставил эти депеши, только не Пестелю, а, кажется, Дибичу, находившемуся с императором Александром I в Таганроге23. Вот почему ещё в междуцарствие петербургской военный генерал-губернатор гра[ф] Милорадович требовал моего ареста и доставления в Петербург, но корпусной мой командир гр. П.А. Толстой отвечал, что это, должно быть, ошибка, потому что у него в корпусе один только Толстой, очень молодой человек, не наводящий на себя никакого подозрения, и что во всяком случае он дождётся высочайшего повеления, чтобы его арестовать24.

Последствие этого отзыва было, что я был взят жандармским офицером Чеглоковым, прибывшим с двумя жандармами из Главной квартиры 1-й армии, расположен[ной] в Могилёве, в которой состоял наш корпус, по предписанию главнокомандующего графа Сакена25 моему полковому командиру Григорию Ивановичу Яфимовичу, страшно перепугавшемуся, как прежде принадлежавшему обществу Зелёной Книги, как вообще называли общество "Союз Спасения", переименованный в «Союз Благоденствия»26.

Впоследствии, в 1840-м году, в Смоленске от губернатора Нефедьева27 я узнал следующие подробности об Шервуде.

Шервуд - шотландец, был наставником в каком-то семействе - забыл фамилию, - живущем в своём поместье недалеко от Смоленска; действительно он был в начале двадцатых годов вызван в Петербург; после нескольких лет он вернулся из Крыма в семейство, где был наставником. Когда случилась история Вадковского, Шервуда, по наставлению Нессельроде, потребовал Аракчеев и поручил ему выпытать все тайны у Вадковского; по составленному ими обоими плану Шервуд отправился с собственноручным письмом Аракчеева к графу Витту, который в свой корпус определил Шервуда вольноопределяющимся унтер-офицером, снабдил его деньгами и отправил его под видом ремонтера шпионом над Вадковским28.

Когда Шервуд так удачно исполнил взятое на себя дело сыщика, император Николай придал к его фамилии прилагательное, и он стал Шервуд-Верный (но как не пояснено, почему он верен, быв сам иностранцем, деньгам или шпионству, то в обществе переиначили Верной на Скверной), дав ему несколько гвардейских чинов и назначил своим флигель-адъютантом. Тут Шервуд приехал в Смоленск и женился на одной из дочерей помещика, у которого прежде жил наставником детей29.

Впоследствии Шервуд был старшим адъютантом Гвардейского корпуса, но тут все проделанные им скверности, в том числе промысел нахально брать отступные при продаже имений с публичных торгов, обратили внимание командира Гвардейского корпуса в. к. Михаила Павловича, и Шервуд-Верный был выключен из службы и сослан на безвыездное жительство в город Смоленск под строгим полицейским надзором.

В Смоленске Шервуд-Верный жил очень скромно и тихо, так что Нефедьев взял на себя дозволить ему переехать в имение жены его. Вдруг прискакал из Петербурга жандарм с предписанием шефа жандармов сдать этому посланному Шервуда-Верного. Скорее отправили взять его в деревне и сдали присланному жандарму. Слухи были, что это воспоследовало вследствие какого-то пасквильного доноса, сделанного Шервудом на министра финансов.

Когда Нефедьев мне это рассказывал, ничего не известно было о Шервуде-Верном, кроме того, что по временам губернатор получал письмы для передаче жене его, которых пакеты были за печатью шлиссельбургского коменданта30.

Слышно было, что в нынешнее царствование Шервуд-Верный был переведён на жительство в Тамбов, где он будто помер в самом заброшенном, презренном бедственном положении.

Жаль, что не знаю, оставил ли он мужеского наследника, чтобы передать потомству фамилию, столь нелепо возвышенную императором Николаем I.

Шервуда был самый главной донос.

Второй донос Майбороды описан Розеном в Истории декабристов.

Третий донос был Генерального штаба полковника Бошняка, состоящего при графе Витте. Догадываются, что Бошняк пронюхал, узнал или догадался сыск Шервуда и, желая выслужиться, опередив сего последнего, сделал донос, представленной графом Виттом графу Аракчееву в бытность императора Александра I в Таганроге31.

Неизвестно, какие были сношения между обоими графами по этому делу, но видно, что этот донос не был принят Аракчеевым, как доносчик надеялся и желал, потому что Бошняк отравился так глупо и безыскусно, что у него язык до того вдруг распух, что его задушило.

Владимир Толстой

Автор этих записок барон Андрей Евгеньевич Розен никогда не принадлежал к тайным обществам, но как офицер, мастерски внушающий повиновение своему стрелковому взводу лейб-гвардии Финляндского полка, пред 14-м декабрём 1825-го года был уговорён принять участие в готовившемся военном восстании.

Много же подробностей об тайных обществах он узнал из разговоров своих тюремных товарищей «Читы» и «Петровского», где все, не стесняясь, рассуждали и подробно рассказывали друг другу как об жизни тайных обществ, так и обо всех подробностях случившихся при снятии показаний в Следственной комиссии32.

Суждения Розена об Верховном уголовном суде, кажется, преждевременны: критической разбор действий этого Суда, равно как Следственной комиссии и Поверочной комиссии, может оказаться основательным тогда только, когда откроются для гласности архивы всего этого дела. До того же времени можно только догадываться, что единственными следователями и судьями были император Николай I и ловкой его подручный Блудов, принадлежавший Тайному обществу и потому хорошо знавший, какие у кого отбирать показания33; члены же как Суда, так и Следственной комиссии, по всей вероятности, были только статисты, покорно и искательно совершающие всё угодное своему властителю; но, впрочем, быть может, в архиве этого дела хранятся и правдивые, честные, независимые отзывы некоторых личностей, подававших совестливо свои мнения, тогда же заглушенные угодниками сверхъестественной верховной власти34.

Архивы же, содержащие дело по тайным обществам, правительством преследуемым в 1825-ом году, без сомнения, не скоро откроются для гласности, буде не воспоследуют какие-либо всенародные смуты; но когда Европа обратится в общую федерацию, - к которой ведут современные коммунизм и социализм, - тогда эти архивы представят только предмет исторического любопытства, чуждого всякой практической цели, так как возвращение к подобным самовластным действиям и каверзным формам столь же невозможно и немыслимо, как ныне возвращение к могуществу средневековых римских пап, к делам Святой Германдады35 или к тиранству Калигулы и Нерона.

Достойно замечания, что в России первая, слабая попытка обуздать сверхъестественное и страшное самодержавие выказана несколькими передовыми личностями при восшествии на престол Анны Иоанновны36. Последующие же воцарения Елизаветы Петровны - Екатерины Алексеевны - Александра Павловича были не что иное, как последствия дворцовых заговоров, восшествие же на престол Николая Павловича, проложившего себе путь к верховной власти по трупам, поваленным картечью и ядрами, было дело исключительно патриотической политики, в которой участвовали многочисленные личности, принявшие на себя гласно выразить мысли и желания самого значительного большинства страны, в то время имевшие против себя хотя численно не много придворных и облагодетельствованных верховною властью, но зато облечённ<ых> преемственною силою, опирающихся на штыки и пушки37.

Последние годы царствования Александра Павловича были ознаменованы истинными отечественными бедствиями, на которые все его сподвижники Отечественной войны смотрели снисходительно под обаянием высокого положения относительно Европы и славы, до которых Россия достигла вследствие этой великой трёхлетней войны, в которой русские войска нежданно-негаданно выказали свету свои беспримерные высокие достоинства.

Никому не дано указать, что происходило в тайнике души императора Александра, но во всевидение он стал совершенно апатичен к России, бразды правления совершенно передал временщику Аракчееву, человеку самого грубого воспитания, по дикости лютому, мстительному, но очень умному, искательному и столь же низкопоклонному власти, как надменному и дерзкому ко всему, над чем по своему положению царского любимца преобладал. Аракчеев на фронтоне своих палат в селе Грузино, Новгородской губернии большими золотыми буквами поместил им же сочинённый девиз своего герба «Без лести предан!». Повесы, выскоблив в первом слове букву «з», заменили её буквою «с».

Граф Сила Андреевич - так называли в обществе графа Аракчеева, заменив его имя «Алексей» словом «Сила!» - первоначально в Петербурге читал математику в Кадетском корпусе и за плату преподавал ту же науку по частным домам; так он ходил на дом к моим родным дядям во времена их юности - князьям Петру и Михаилу Долгоруким, погребённым в церкви Донского монастыря в Петербурге38.

Такому-то человеку, как Аракчееву, император Александр I предоставил царствовать над Россиею.

По сие время не доказано, сам ли император Александр I возымел мысль учредить военные поселения или это было ему внушено любимцем, но достоверно, что положение об этом несчастном учреждении было составлено Аракчеевым, взявшим на себя ввести само поселение войск.

Гласно рассказывали в столицах и всюду по России ужасы, сопровождавшие это введение. Например, в Чугуевских военных поселениях крестьяне оказали отъявное упрямое сопротивление принять войска, назначенные водворить в их деревнях. Аракчеев прискакал в Чугуев, сосредоточил войска, самым извергским образом тиранил крестьян поодиночке и кончил тем, что, построив их в ряд, выхватил десятых и тут же на площади загнал их до смерти сквозь строй; здесь было несколько крестьянок, взявши за ноги своих грудных детей, разбивали их черепы об углы домов, приговаривая: «Лучше тебе, родимой, идти к господу богу, чем расти в таком тиранстве!».

Военные поселения наконец учредились; вся собственность крестьян поступила в опись инвентария поселенного начальства; мелочные, ежечасные притязания доходили до того, что дежурный офицер в поселенных деревнях ежеутро обходил крестьянские дома и за невкусную пищу, за невкусный хлеб, за дурной квас тут же в избе заставлял разложить хозяйку и наказывал её розгами весьма строго.

Много писали об изверстве населения во время бунта в Новгородских военных поселениях, но очевидцы утверждали, что эта лютость в сравнении [с] систематическими, ни на минуту не ослаблявшимися мерами Аракчеева ничтожна39.

Император Александр Павлович, несмотря на высказываемые добродушие, религиозность, мистисизм, всё это допускал! Невозможно не предполагать одно из двух: или он не знал об происходившем в военных поселениях, или всё это одабривал.

Из войск, предназначенных к водворению в эти поселения, всё, что могло, выходило в отставку или переходило в другие войска. Я сам перешёл из Екатеринославского кирасирского полка в Московский пехотный полк, несмотря на моё пристрастие к кавалерии и нелюбовь пехоты, - только бы не попасть в военные поселения, откудова ненавистный временщик ни за что не допускал перевод.

Ещё до учреждения военных поселений в России существовали тайные общества, но по введении их эти общества быстро пополнялись новыми членами, так как всякое благоразумное лицо, обсуждающее явления, ужасалось столь неестественной, можно сказать, дерзкой власти временщика, которая одним почерком пера безвинно уничтожала все вековые права, экономические, семейные, сами человеческие, и предавала добрых, домовитых тружеников неистовым терзаниям и страданиям.

Естественно, что нет примера самодержавца, добровольно уступившего хотя на волосок из своей власти, по этой причине решились силу побороть силою и посредством войск, как выражаются в шахматной игре, - сделать Пат самодержцу со всем его родом и тем временем собрать представителей всех сословий России - по примеру, бывшему при Екатерине, созвавшей Комиссию для составления Уложения, - которым и предоставить создать себе управление по собственному усмотрению. И это считалось единственным средством предупредить и устранить междуусобие в Отечестве40.

Конституции действительно писались, но это были только опыты без предвзятого значения. Цареубийство, к которым Россия в то время привыкла, было только вымысел императора Николая и его Блудова, чему служит доказательством, что в продолжение более десяти лет существования тайных обществ не было и признака на такое покушение.

Не говоря о всём царствовании Николая Павловича, замечательно, как его злоба увлекала в исторические промахи.

Не поминая о своём вымысле об цареубийстве, так многострочно и настойчиво высказанном в повести Блудова под заглавием «Донесение Следственной комиссии!», замечательно в Манифесте, извещающем о происшествии 14 декабря 1825-го года, о членах тайных обществ напечатано: "Люди, развращённые гнусными страстьми!!!". Кто же оказался развращённым из числа декабристов, как впоследствии выдумали нас прозвать? - Никто! И все лица, так обозначенные Николаем I, проехали закованные в кандалы от Петербурга до Забайкала, всюду встречая отъявное сочувствие во всех слоях народа и глубокое уважение, оказываемое даже в самых мелочах обыденной жизни; и эти сочувствие и уважение никогда не изменялись и впоследствии.

Николай Павлович пытался позаимствовать из предположений тайных обществ; так, мысль учредить корпус жандармов родилась в Южном обществе, но не была развита: в общих чертах на жандармских офицеров в губерниях предполагалось возложить официальное заступничество, защиту всех угнетаемых кривдою и самовластием местных властей41. Правительство же императора Николая I обратило этот корпус в политическую полицию, отчасти сыскную, и вроде ликторов древнего Рима.

Лично сам, - чья жизнь была надломана за участие в тайных обществах, открытых в 1825-м году, - я, по совести, считаю императора Николая Павловича совершенно правым, так как в политической борьбе, в которой самодержец стоит за свою власть, естественно, невозможно щадить побеждённого противника; но, когда настанет время вписать правдиво в историю это царство, едва ли Россия обсудит снисходительно этот период своей летописи: от неё не скроется, что во время Николая I есть источник всех бедствий следующего царствования, в котором окончилась несчастная и бедственная Крымская война, возникшая из своеобразных взглядов императора Николая I, окончившаяся территориальными отчуждениями, до того не испытанными Русскою империею.

Правительство императора Александра Николаевича себе приписывает уничтожение крепостной зависимости. Это напрасно: во 1-х, отлагать это великое дело справедливости было немыслимо после до крайности натянутого положения всего государственного строя предшествовавшего царствования, потрясённого в самих своих основаниях Крымскою войною, в которой англицкие суда посылали вооружённые десанты жечь жилища русских прибрежных обывателей и в утешение погорельцев дарили их русскими библиями, изданными Лондонским библейским обществом, и в придачу печатанные прокламации, в которых сильно и логично доказывались несообразность и уродство крепостной зависимости и  самодержавия.

Подобные прокламации проникали и наводняли саму Нижегородскую ярмарку. Во 2-х, само крестьянское освобождение от крепостной зависимости не стоило правительству ровно никакой жертвы как материальной, так и нравственной, окроме исписанной бумаги, чернил и перьев; и, в 3-х, в сущности, личного освобождения никакого не было, а действительно власть помещиков, то есть культи[ви]рованного сословия, перешла к волостным правлениям, составленным из грубых, жадных, диких мужиков, чрез что весь, грубый, дикой до безграмотности, простой народ доведён до раз[н]узданности, разврата, причиняющих теперешнее бедственное положение всех сословий, исключая царедворцев и прочих, извлекающих свои частные выгоды из всеобщей распущенности всех отраслей общественной жизни и порядка.

В. Толстой.

Сентябрь 1872-го года. Бараново.

3

Примечания:

1 Толстой, гр. Пётр Александрович (1761-1844), генерал от инфантерии, в 1807-1808 гг. посол в Париже, во время Отечественной войны 1812 г. командовал ополчением Казанской, Нижегородской, Пензенской, Костромской, Симбирской и Вятской губерний, принимал участие в заграничных походах. В последние годы царствования Александра I командовал в Москве 5 пехотным корпусом.

2 Коренная ярмарка происходила в 27 верстах от Курска, возле монастыря «Коренная пустынь», начиналась в девятую пятницу после пасхи. В 1824 г. этот день приходился на 6 июня.

3 Анненков, Иван Александрович (1802-1878), поручик Кавалергардского полка, и Васильчиков, Николай Александрович (1799-1864), корнет того же полка, - декабристы, члены петербургской ячейки Южного общества.

Анненков был осуждён по II разряду и приговорён сперва к 20, затем по указу 22 августа 1826 г. - к 15 годам каторги, в 1835 г., по отбытии 10-летнего срока, был обращён на поселение в село Бельское, Иркутской губ., в 1838 г. переведён в Туринск, в 1839 - в Тобольск.  Ещё в Туринске получил позволение вступить в гражданскую службу, с 1839 г. служил в канцелярии Тобольского губернского правления. Впоследствии, в 1861 г., был нижегородским уездным предводителем дворянства.

Судьба Васильчикова сложилась гораздо благоприятнее: для него наказание ограничилось лишь переводом на Кавказ, откуда он в чине корнета вышел в отставку в 1830 г., а в 1839 г. был официально «прощён».

4 Всё это сообщение Толстого не точно, Прасковья Егоровна Анненкова, ур. Жанетта Поль, впоследствии жившая в России под вымышленным именем Полина Гёбль, познакомилась с Анненковым в Москве, где она служила в торговом доме Дюманси (а не Дулу), не ранее июня 1825 г.; в конце июня она встретилась с Анненковым на Пензенской ярмарке, а 3 июля выехала вместе с ним в его имение (Воспоминания Полины Анненковой... М., 1929, стр. 57-60). Следовательно, все эти события происходили через год после встречи Толстого с Анненковым на Коренной ярмарке, и не в Курске, а в Пензе.

История первого брака П.Е. Анненковой в передаче В.С. Толстого представляет собой, вероятно, одну из бытовавших версий этой романтической легенды. В действительности П.Е. Анненкова не была замужем до встречи с Анненковым. Дочь погибшего в 1809 г. наполеоновского офицера, Жанетта Поль рано начала самостоятельную жизнь. В поисках заработка она в 1823 г. заключила контракт с Дюманси, содержателем модного магазина в Москве.

Став в 1825 г. фактически женой Анненкова, она после 14 декабря добилась разрешения следовать за ним в Сибирь, где и обвенчалась с ним.

5 Барятинский, кн. Александр Петрович (1799-1844), штаб-ротмистр л.-гв. гусарского полка, адъютант графа П.Х. Витгенштейна, командующего 2-й армией, декабрист, член Южного общества. Поездка его в Петербург в 1823 г. была использована Пестелем для переговоров с Северным обществом и одновременно для создания опорной группы на севере. Им были приняты в Общество Вадковский и Поливанов, перепринятые вскоре в Северное общество Н.М. Муравьёвым (ВД, т. X, стр. 284-285).

Приехав в Москву летом 1824 г., как указано выше, Барятинский принял в общество В.С. Толстого, а также Бобринского и Сабурова.

Александр Иванович Сабуров, ротмистр л.-гв. гусарского полка, был арестован 13 января 1826 г., в июле переведён в Смоленский уланский полк, в 1830 г. уволен от службы и в 1838 г. «прощён».

О Бобринском см. ниже, прим. 8.

6 По формулярному списку Толстого, он был официально переведён в Московский полк в мае 1824 г. По-видимому, его поездка на ярмарку, открывшуюся 6 июня, состоялась уже после официального перевода. Встреча же его с Барятинским в Москве, судя по показаниям Следственному комитету, состоялась в «июне или июле», что вполне соответствует указанным датам. Не вызывает сомнения тот факт, что именно на этой ярмарке Анненков открыл Толстому существование Тайного общества.

На следствии Толстой умолчал об этой роли Анненкова, но Барятинскому она была известна: отвечая на дополнительные вопросные пункты по делу гр. В.А. Бобринского, он писал: «В мою бытность в Москве 1824 году юнкер пехотного какого-то полка Толстой был приготовлен Кавалергардского полка Анненковым, который, ему открывши всё, писал в С.-Петербург чтобы иметь позволение его принять; но когда я прибыл туда, то, по его просьбе, я его принял» (ЦГИАМ, ф. 48, д. 131, л. 4-4 об.).

7 Кайсаров Василий Сергеевич (1783-1844), генерал от инфантерии. В 1824-1825 гг. был начальником 14-й пехотной дивизии, в которую входил Московский пехотный полк. Его жена Варвара Яковлевна Ланская была троюродной сестрой матери Толстого.

8 Бобринский, гр. Василий Алексеевич (1804-1874), отставной корнет л.-гв. гусарского полка, член Южного общества, привлекался по делу декабристов, главным образом, в связи с перехваченным письмом Вадковского к Пестелю, где шла речь об участии Бобринского в организации подпольной типографии. Барятинский в своих показаниях по делу Бобринского сперва писал, что Бобринский даже, собственно, не был принят в Общество, а что ему просто было сообщено о существовании такового (ЦГИАМ, ф. 48, д. 131, л. 3), во втором показании он, однако, заявил, что действительно принял Бобринского в члены Общества, когда был в Москве в 1824 г. (там же, л. 4-4 об.). Толстой же в своих показаниях Следственной комиссии, уверенно называет Бобринского членом Общества.

Бобринский был женат первым браком на Лидии Алексеевне Горчаковой (дочери военного министра А.И. Горчакова и Варвары Юрьевны, дочери Ю.В. Долгорукова).

9 Мать В.С. Толстого Елена Петровна Толстая была дочерью тульского губернатора ген. П.П. Долгорукова от его брака с Анастасией Симоновной Лаптевой. Из четырёх её братьев и сестёр к 1824 г. была жива только Мария Петровна, в замужестве Римская-Корсакова.

Упоминавшийся в тексте выше Ю.В. Долгоруков, известный екатерининский генерал, был также родственником В.С. Толстого по материнской линии - он был двоюродным братом прадеда Толстого Петра Сергеевича Долгорукова.

10 Тагино - орловское имение обер-шенка гр. Григория Ивановича Чернышёва, отца декабриста З.Г. Чернышёва и тестя декабриста Н.М. Муравьёва. Третья дочь его Елизавета Григорьевна была очень хороша собой. Портрет её нарисовал в своих воспоминаниях её близкий родственник и друг М.Д. Бутурлин: «Гр. Елисавета Григорьевна напоминала собою чисто восточный тип, как я видал в гравюрах аравитянок и израильтянок в библейских сюжетах Гораса Верне.

У неё были большие кофейного цвета глаза (по-английски «hazel eyes» - глаза газели. - Н.К.), правильные и тонкие античные черты лица на матово-смугловатом фоне, тёмные, но не совсем вороного крыла цвета, волоса, роста среднего, но превосходно сложена, приёмы живые и отрывистые, но грациозна во всех движениях и даже в походке» (Записки графа М.Д. Бутурлина. - «Русский архив», 1897, кн. 2, стр. 39-40).

По-видимому, и она не была равнодушна к молодому прапорщику Толстому, иначе она не решилась бы выехать к нему на свидание в Ярославль, когда его, уже осуждённого декабриста, везли в Сибирь. Однако уже через два года после этого она вышла замуж за полковника А.Д. Черткова, будущего основателя Чертковской библиотеки и председателя Московского общества истории и древностей российских.

Герцен, встретившийся с нею на похоронах В.Б. Пассека в 1842 г., записал в своём дневнике: «Черткова (Елизавета Григорьевна, урождённая графиня Чернышёва, т. е. Чернышёвых в самом деле, а не военного министра), сначала она поразила меня удивительно благородной и выразительной наружностью, в ней видна аристократическая кровь, это одна из героинь Вальтера Скотта, высокая, худая, не в первой молодости, грандиозная и hehr (возвышенная. - Н.К.), как говорят немцы.

Но потом она меня удивила образом участия: ни беспрерывных слёз, ни банальных утешений, ни перешептыванья, ни жестов, ничего, - спокойное, глубокое участие, без слов, но ясно звучащее в этой группе, составленной из мертвеца и его приятелей, хлопочущих около него, и жены в отчаянии, и детей испуганных. Эта женщина была похожа на те явленные образа богородицы, которые виделись прежними святыми и которые сходили примирительной голубицей между богом и человеком» (А.И. Герцен. Собрание сочинений, т. II. Издательство АН СССР. М., 1954, стр. 236-237). Умерла в 1858 году.

11 Вадковский, Фёдор Фёдорович (1800-1844), прапорщик Нежинского конно-егерского полка, член Северного и Южного обществ. Родственник Чернышёвых: мать его Екатерина Ивановна была сестрой Г.И. Чернышёва. В деятельности петербургской ячейки Южного общества Вадковский сыграл наиболее активную роль.

В отличие от Свистунова, Анненкова, Поливанова и других кавалергардов, быстро отошедших от смелых замыслов первого времени и под различными предлогами уклонявшихся от деятельности в Обществе, Вадковский с течением времени развивал всё большую активность. Его не остановил ни неожиданный арест и перевод в Нежинский полк в 1824 г., ни вынужденное разъединение с товарищами. К этому времени он перешёл от плана покушения на царя «в Белой зале» к планам более зрелым, наиболее отчётливо отразившимся в его последнем письме к Пестелю и в его показаниях Следственному комитету.

Вадковский был осуждён по I разряду, отбыл 13 лет каторги и затем был на поселении в с. Оёк, Иркутского округа, где и умер в 1844 г.

На каторге и в ссылке Вадковский сохранил высокую идейность и принципиальность, о чём свидетельствуют его замечательные письма к друзьям-декабристам (Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925, стр. 197-229; Записки отдела рукописей Всесоюзной библиотеки имени В.И. Ленина, вып. 3. Декабристы. М., 1939, стр. 27-29).

12 Полк, где служил Вадковский, был расположен в г. Обояни, Курской губернии.

13 Шереметев, гр. Дмитрий Николаевич (1803-1871), с 1823 г. корнет Кавалергардского полка.

14 Нарышкина, Мария Антоновна (1779-1854), жена обер-егермейстера Д.Л. Нарышкина, фаворитка Александра I. Вероятно, речь идёт о её младшей дочери Софии (1808-1825).

15 Мантейфель, гр. Григорий Андреевич (род. в 1795 г.), в  1824 г. штаб-ротмистр Кавалергардского полка, впоследствии флигель-адъютант (произведён 1 января 1826 г.), с 1828 г. полковник, с 1836 г. в отставке.

Донос Мантейфеля на Вадковского мог подсказать А.И. Чернышёву дальнейшие возможности его использования на подобном поприще: не случайно именно ему было поручено привезти в Петербург капитана Майбороду, за что он был награждён орденом (С. Панчулидзев. Сборник биографий кавалергардов, т. III. СПб., 1906, стр. 349-350).

16 По формулярному списку Вадковского, он был переведён из Кавалергардского в Нежинский конно-егерский полк 19 июля 1824 г. Обстоятельства этого события, по свидетельству Толстого, очень встревожившего членов Тайного общества, впервые так детально излагаются в мемуарной литературе. Следственным комитетом этот вопрос не поднимался, а сам Вадковский не оставил по этому поводу никакого определённого свидетельства.

С.Г. Волконский, подробно осветивший отношения Вадковского с Шервудом, сообщает о причинах перевода Вадковского следующее: «Вадковский был переведён из Кавалергардского полка в армейский Нежинский, сколько упомню, драгунский полк, за смелые разговоры и, кажется, за распространение стихотворений, имеющих целью осуждение правительства и государя...» (Записки С.Г. Волконского. СПб., 1902, стр. 426). Племянник Вадковского Ф.И. Тимирязев утверждал, что перевод был «за стихи против начальства и великого князя Михаила Павловича» (Ф. Тимирязев. Свидание с императором Александром Павловичем. - «Русский архив», 1873, стлб. 1324).

Сообщения о поэтическом творчестве Вадковского уже появлялись в печати: одно стихотворение - «Желание», написанное в Сибири, было опубликовано Е.Е. Якушкиным в «Красном архиве», 1925, т. 3 (10), стр. 317-319; о других его стихотворениях см. обзор М.К. Азадовского: Затерянные и утраченные произведения декабристов. - «Лит. наследство», т. 59. М., 1954, стр. 706. В одном из стихотворений, по свидетельству Е.Е. Якушкина, «в юмористической форме рассказывалось о свержении самодержавия».

В песнях, за распространение которых Вадковский был переведён в другой полк, легко можно узнать известную песню Рылеева и Бестужева «Царь наш, немец русской» и «подблюдную» песню «Вдоль Фонтанки реки» (ср. строку «Разве нет штыков на князьков-голяков?»). Свидетельство Толстого заставляет ещё раз поставить вопрос о возможности расширения круга предполагаемых авторов этих песен.

В их число можно было бы включить Вадковского с гораздо большим основанием, чем справедливо отвергнутых М.А. Бриксманом Одоевского и Кюхельбекера (Агитационные песни декабристов. Новые материалы. - В кн.: Декабристы и их время. Материалы и сообщения. М.-Л., 1951, стр. 22). Именно Вадковскому были чрезвычайно близки идеи народного бунта и цареубийства, нашедшие в этих песнях столь яркое отражение.

17 Апраксин, гр. Степан Фёдорович (1792-1862), полковник, флигель-адъютант, с 1824 г. командир Кавалергардского полка.

18 Потартал - в Толковом словаре В.И. Даля: потаривать - погонять (псковск.), потартати - прогрохотать, погреметь, погромыхать.

19 Муссе (Musse) - название лучшего клуба в Риге, где происходили балы, маскарады и другие общественные собрания (М.Р. Современная Рига, её общественная жизнь и порядки. - «Вестник Европы», 1878, т. II, кн. 3 (март), стр. 343).

20 Личность Балакирева, оскорблённого Мантейфелем на балу, установить не удалось. Возможно, что это штабс-капитан квартирмейстерской части, бывший в 1822 г. членом масонской Российской военной ложи Георгия Победоносца (Тира Соколовская. Материалы по истории масонства и прежней русской армии. - «Русская старина», 1907, № 8, стр. 427).

Балакирев И. (1699-1763), придворный Петра I, славившийся своим остроумием и шутовскими выходками. Приписываемые ему анекдоты были изданы в 1830 г. К.А. Полевым, что привлекло к личности Балакирева внимание общества.

21 Свидание Вадковского с З.Г. Чернышёвым и В.С. Толстым в Тагине в сентябре 1825 г. сыграло решающую роль в их дальнейшей судьбе. Именно здесь и обсуждался проект создания типографии и сложилось пагубное намерение Вадковского направить через Шервуда своё известное письмо к Пестелю.

Создание подпольной типографии, если бы оно было осуществлено, должно было иметь огромнейшее значение для дальнейшего развития движения декабристов. Действительно, публикация программных документов движения, листовок, песен, популярной литературы, которая несомненно должна была стать задачей нелегальной типографии, неизбежно повела бы к распространению их идей в более широкой массе народа.

Вопрос о проекте подпольной типографии до сих пор мало освещался в литературе: ему посвящены лишь несколько строк в работе Н.М. Дружинина «Семейство Чернышёвых и декабристское движение» («Ярополец». Сборник статей. М., 1930, стр. 32) и примечание М.К. Азадовского к его обзору «Затерянные и утраченные произведения декабристов» («Лит. наследство», т. 59. М., 1954, стр. 757-758).

22 Булгари, гр. Яков Николаевич (ск. 1828 г.), сын гр. Н.М. Булгари, уроженца о. Корфу, с 1817 г. в отставке с чином действительного статского советника, проживал в Харькове и управлял делами Анны Родионовны Чернышёвой. Отец (а не дядя) декабриста Н.Я. Булгари. В начале 1825 г. привлекался к следствию по делу об участии в восстании Ипсиланти. Шпионская роль Шервуда в этом следствии была достаточно известна, о ней сообщает и С.Г. Волконский (Записки С.Г. Волконского. СПб., 1902, стр. 426), рассказ которого о Шервуде очень точно совпадает с рассказом Толстого.

Сам Шервуд писал впоследствии, что инцидент с Булгари был им использован для сближения с Вадковским, перед которым он выставил себя как невинно оклеветанного человека (Исповедь Шервуда-Верного. - «Исторический вестник», 1896, № 1, стр. 81). Сообщение Толстого вносит новые черты в историю отношений Шервуда и Вадковского: вероятно, Шервуд, желая создать впечатление полной откровенности, изложил Вадковскому истинную историю своих прежних отношений с Я.Н. Булгари.

Булгари, гр. Николай Яковлевич (1805-1841), поручик кирасирского полка, член Южного общества. Через него Вадковский намеревался связать Шервуда с Пестелем (Письмо Ф.Ф. Вадковского к П.И. Пестелю. - ВД, т. I, стр. 192-197; Н.М. Дружинин, указ. соч. в кн.: «Ярополец». Сборник статей. М., 1930, стр. 32).

23 История доноса провокатора Шервуда общеизвестна. В донесении, отправленном Вадковским из Курска 3 ноября 1825 г. с Шервудом Пестелю и сообщённом Шервудом Дибичу, есть действительно ссылка на беседы с Толстым: «Некто по фамилии Толстой из Москвы, принятый нашим другом Барятинским, передавал мне как верное, что зелёная книга там преобразовалась...» и далее: «Граф Бобринский (как мне было сообщено) предлагает создать и содержать на свой счёт типографию за границей для нашего общества» (ВД, т. XI, стр. 194 и 196).

В приведённом Толстым замечании Вадковского, что «очень важно иметь членами ремонтеров, которые всюду разъезжают, не наводя на себя никакого подозрения», ясно слышен отзвук его проекта о создании группы связных между различными ячейками Тайного общества (ВД, т. XI, стр. 196 и 207).

24 Письменный приказ об аресте Толстого последовал 18 декабря 1825 г. 4 января 1826 г. Толстой был доставлен в Петропавловскую крепость (Б. Пушкин. Арест декабристов. - В кн.: Декабристы и из время, т. II. М., 1932, стр. 405).

25 Остен-Сакен, гр. фон-дер, Фабиан Вильгельмович (1752-1837), генерал-фельдмаршал, главнокомандующий 1-й армией.

26 Яфимович, Григорий Иванович, полковник, командир Московского пехотного полка с 1821 г., с 1826 г. - генерал-майор. До 1820 г. служил в Семёновском полку, был одним из участников протеста офицеров против режима, установленного полковником Шварцем, приказом 2 ноября 1820 г. был переведён в армию, в Московский пехотный полк (Я. Смирнов. История 65-го Московского пехотного полка. Варшава, 1890, стр. 347). По всей видимости, был членом Союза благоденствия.

27 Нефедьев, Николай Николаевич был не губернатором, а вице-губернатором в Смоленске с 1845 года.

28 Вариант истории доноса Шервуда содержится в неизданных воспоминаниях С.В. Хрущова, в прошлом офицера Нежинского конно-егерского полка: «В августе месяце приезжает в Обоянь к Вадковскому граф *** (вероятно, Я.Н. Булгари. - Н.К.) с унтер-офицером уланского полка Шервудом. В Обояне не случилось ни хорошего рома, ни вин, ни шампанского. Вадковский даёт Шервуду денег, чтобы он скакал в Курск и привёз всё нужное.

Шервуд молодцом скатал и привёз очень скоро - денег не жалел, и, когда приехал, господа подвыпили, а Шервуда порядочно подпоили или, лучше сказать, он притворился очень пьяным и уставшим с дороги... Вадковский его положил спать на свою постель. Когда тот, по их предположению, спал мёртвым сном, он подслушивал их разговоры об обществах, их намерениях и целях. Когда они порассказали достаточно и повели речи обыкновенные, стал якобы с просонков потягиваться и будто насилу проснулся.

Шервуд с гр. *** уехали, и по этому-то дознанию Шервуд и поехал к графу Витту и пересказал всё слышанное» (ГБЛ, ф. 214, № 406, стр. 215-216).

Это весьма неточное сообщение представляет тем не менее интерес как один из ярких примеров многочисленных устных рассказов о предательстве Шервуда.

29 Е.А. Ушаковой.

30 Об этом этапе биографии Шервуда сходные сведения сообщает Басаргин: «Он должен был кинуть службу, надоел государю своими наглыми требованиями, десять лет содержался в крепости и, наконец, жил в Москве в крайней бедности» (Записки Н.В. Басаргина. Пг., 1917, стр. 38).

31 О доносах Майбороды и Бошняка см. также: Записки С.Г. Волконского. СПб., 1902, стр. 423-424 и 429-431 и указ. Записки Н.В. Басаргина, стр. 28-29.

История доноса Бошняка изложена Толстым неверно: Бошняк действовал совершенно независимо от Шервуда, ничего не зная о нём. Он являлся агентом гр. Витта, замыслившего путём провокации раскрыть Тайное общество и этим поправить своё пошатнувшееся положение при дворе. Подробно об этом см. в статье И. Троцкого: Ликвидация Тульчинской управы Южного общества. - «Былое», 1925, № 5, стр. 47-74 и в предисловии Б.Е. Сыроечковского к опубликованной им Записке Бошняка. - «Красный архив», 1925, т. 2 (9), стр. 195-203.

32 Розен действительно принадлежит к той группе декабристов, которая была привлечена к Обществу почти накануне восстания.

П.Н. Свистунов, который, как известно, дважды выступал в печати с критикой «Записок декабриста», упрекает Розена именно в том, что он не заимствовал достаточно точных сведений из разговоров с товарищами на каторге.

«Хотя автор до десятого декабря 1825 года был в полном неведении о существовании Тайного союза, но во всё время многолетнего пребывания его в тюрьме и на поселении он имел случай собрать самые достоверные и подробные сведения об обществе, с членами коего находился в ежедневном прикосновении, и я не могу себе объяснить, почему пренебрег он этим живым преданием и не воспользовался таким редким случаем изучить подробно предмет, о котором предполагал, вероятно, тогда же издать впоследствии целую книгу» (П.Н. Свистунов. Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и о декабристах. - В кн.: Воспоминания и рассказы..., т. II. М., 1933, стр. 250-251). Он замечает дальше (стр. 256): «Нельзя не признать, что рассказ о том, чему автор был очевидцем или в чём лично участвовал, заслуживает полного доверия».

Следует отметить, что в силу своих родственных связей Розен был близок с семьёй Малиновских и Пущиных и, таким образом, находился в среде лицеистов - друзей Пущина (Розен был женат на сестре И.В. Малиновского, лицейского товарища Пущина и Пушкина. Сам И.В. Малиновский, в свою очередь, был женат на сестре Пущина). Этими связями объясняется, вероятно, и знакомство Розена с Рылеевым, изменившее всю его судьбу. К памяти Рылеева Розен относился всю жизнь с особым благоговейным уважением, назвав даже его именем своего сына.

33 Блудов, Дмитрий Николаевич (1785-1864), с 1842 г. граф, делопроизводитель Следственной комиссии по делу декабристов, составитель «Донесения Следственной комиссии», клеветническое содержание которого не раз разоблачалось декабристами (М.С. Лунин. Разбор Донесения, представленного Российскому императору Тайной Комиссией в 1826 году. - В кн.: Декабрист М.С. Лунин. Сочинения и письма. Пб., 1923, стр. 67-77; и др.), в молодости вращался в кругу передовой интеллигенции и был одним из учредителей литературного общества «Арзамас».

34 Предположение Толстого вполне правильно. Даже при обсуждении Верховным уголовным судом меры наказания декабристам, поставленных по тяжести предъявленных им обвинений вне разрядов, один член суда нашёл в себе мужество высказаться против смертной казни и приложить своё особое мнение. Это был Н.С. Мордвинов (ЦГИАМ, ф. 48, д. 456, ч. I, л. 17).

35 Толстой, вероятно, имеет в виду испанскую инквизицию, которую часто смешивали со святой Германдадой - органом кастильского правительства в XV в., преследовавшим уголовные преступления.

36 Имеются в виду условия, предложенные Анне Иоанновне членами Верховного тайного совета при её вступлении на престол и представлявшие собой попытку ограничения самодержавия в пользу небольшой группы представителей реакционной московской знати.

37 Под «патриотической политикой» Толстой разумеет не политику Николая I, как это можно вывести из неудачной конструкции фразы, а патриотический подвиг декабристов, «принявших на себя гласно выразить мысли и желания самого значительного большинства страны».

38 Об Аракчееве как олицетворении реакционного режима последних лет царствования Александра I необычайно выразительно писал Н.И. Тургенев: «Но чтоб кто-нибудь не слишком увлёкся мягкими формами и добротой императора, с каждым годом, после войны растёт чёрное memento servitudinem - Аракчеев, гадкий, жёлтый, оскорбительный, на ворохе розг, окружённый трупами засеченных поселенцев» (Н.И. Тургенев. Россия и русские, т. I. М., 1907, стр. 5).

Толстой неоднократно возвращался в своих статьях к личности Аракчеева. В статье «Князь Михаил Семёнович Воронцов» он писал: «...в царствование Александра Павловича Сила Андреевич Аракчеев, если бы мог предвидеть, что его деяния когда-либо разберутся, как это совершилось печатно в последних годах, то, вероятно, воздержался бы от лютого варварства и обдуманного злодейства» («Русский архив», 1877, кн. 3, стр. 310).

В молодости Аракчеев преподавал математику и артиллерию в шляхетском артиллерийском и инженерном корпусе (с 1787 г.), а с 1789 г. давал частные уроки в домах петербургской знати - гр. Н.И. Салтыкова, П.П. Долгорукова и др.

Дяди автора - Долгоруковы Пётр Петрович (1777-1806), генерал-адъютант, и Михаил Петрович (1780-1808), генерал-лейтенант. Указав место их погребения, Толстой допустил ошибку: оба они похоронены в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры в Петербурге (Петербургский некрополь, т. II. СПб., 1912, стр. 72); Донской же монастырь находится в Москве.

39 Введение военных поселений, новой и наиболее жестокой формы закрепощения крестьянства, означавшее усиление реакционной политики царизма, оказало огромное воздействие на формирование декабристской идеологии. И программные документы движения, начиная ещё с устава Союза благоденствия, и мемуары декабристов говорят о том значении, которое они придавали уничтожению военных поселений.

Непрерывная борьба крестьян против режима военных поселений заставляла декабристов рассматривать военные поселения как возможный опорный пункт готовившейся военной революции. Об этом писал в своих мемуарах И.Д. Якушкин (Якушкин, стр. 14-15), высказывался в своих показаниях Батеньков (М.В. Довнар-Запольский. Мемуары декабристов. Киев, 1906, стр. 173-174).

В случае неудачи восстания декабристы думали отступить к военным поселениям и поднять их на восстание. Об этом прямо показывал на следствии Рылеев (Рылеев на следствии. - «Лит. наследство», т. 59. М., 1954, стр. 181-182, 202-203). Поэтому оценка военных поселений как одной из главных причин образования тайных обществ, которая даётся Толстым, вполне для него закономерна.

Сведения, сообщаемые им, очень схожи с фактами, встречающимися в других декабристских источниках, например, в книге Н.И. Тургенева «Россия и русские». Т. II. М., 1907, стр. 233: «...матери бросали своих маленьких детей под ноги лошадей кавалерии, посланной для усмирения, крича, что лучше для них быть раздавленными, чем попасть в это новое рабство»; в показаниях А.П. Арбузова (ВД, т. II, стр. 26, 51; т. III, стр. 267) и др.

Подробно об отношении декабристов к крестьянскому движению в военных поселениях см. статью В. Фёдорова: Борьба крестьян России против военных поселений (1810-1818). - «Вопросы истории», 1952, № 11, стр. 112-123.

Восстание в Чугуевских военных поселениях произошло в июне 1819 г. и было жестоко подавлено военной силой. Расправа с восставшими продолжалась десять дней, свыше 300 человек были подвергнуты наказанию шпицрутенами.

Движение в Новгородских военных поселениях, связанное также с отказом крестьян принять новый порядок, происходило в 1816-1817 гг. О расправе с ними говорит И.Д. Якушкин на указанных выше страницах его мемуаров. О мелочной регламентации крестьянского быта в военных поселениях и надзоре офицеров за ним см. «Записки инженерного офицера Мартоса» («Русский архив», 1893, кн. 2, стр. 524-542) и работу П.П. Евстафьева «Восстание новгородских военных поселян». М., 1934, стр. 73-74.

40 Несмотря на свою близость с Вадковским, Толстой, по-видимому, не разделял его взглядов по вопросу о цареубийстве. И в показаниях своих Следственному комитету, почти дословно совпадающих в программной части с показаниями его друга З.Г. Чернышёва, и здесь он имеет в виду только изоляцию царской фамилии и насильственное введение конституции.

Пат в шахматах - такое положение фигур на доске, когда любой возможный ход игрока ставит под удар его короля, не находящегося под шахом (мат без объявления шаха).

41 Вероятно, Толстой имеет в виду ту часть «Русской правды» Пестеля, где предполагается создание государственного приказа Благочиния (П.И. Пестель. Русская правда. Наказ Временному Верховному Правлению. СПб., 1906, стр. 107-118), одной из частей которого должна была являться «внутренняя стража или жандармы».

О функциях приказа Благочиния Пестель писал: «...государственный приказ Благочиния доставляет гражданскому обществу и всему тому, что в оном законно обретается, полную внутреннюю безопасность от всех предметов, законами не определённых и во всех случаях, законами не предвиденных» (там же, стр. 108).

Приказ, по мысли Пестеля, должен был наблюдать за справедливостью правосудия и не допускать притеснений, лихоимства и других злоупотреблений.

Page: 1

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Мемуарная проза. » Воспоминания декабриста В.С. Толстого.